Всякий случай

День медленно перетекал в вечер, и разморенное небо перетянули длинные, как хлопковые канаты, облака. На маленький безлюдный тупичок уже начали наползать тени крыш. Белая козочка - мягкий нос и подвеска на шее выдавали в ней храмовую любимицу, улизнувшую на волю, - с наслаждением чесала бок о глухую стену склада: старые доски, рассохшиеся и посеревшие, скребли не хуже жёсткой щётки. Дом напротив, нарядный и свежевыкрашенный, был повёрнут к тупику широким торцом. Из запотевших оконцев, прорубленных под самой крышей, слышался приглушённый плеск, смех и болтовня - не иначе, купальня. Земляные голуби, мелкие пугливые пташки, сновали туда-сюда, выковыривали сор и шелуху, забившуюся в щели мостовой, прихорашивались, роняя ржаво-красные перья. Гуляющий над домами ветерок доносил издалека скрипучий голос пилы, счастливое верещание ребятни, повторявшей незнакомую считалку, дразнил запахом разваренного мяса.

В этом-то уютном уголке и очутились четверо друзей, словно их вытряхнуло из невидимой пригоршни. Сперва озирались в изумлении - после безмолвных гор даже этот закоулочек казался шумным, с горкой полным запахов и разноцветья. Потом бросились друг к другу с радостными возгласами, хотя после храмовых видений мысли были так спутаны, а возвращаться к настоящей жизни так непросто, что сказать толком было нечего. Каждый думал про себя: знают ли они?.. случилось ли с ними то же самое, или со мной одним?.. Но каждого успокаивали просветлевшие лица друзей. Кажется, всё в порядке. И раз уж сама Лиза, собравшая их в этот поход, улыбается, можно отложить вопросы на потом.

Грязи, облепившей во сне ноги, как не бывало, а Анабель с удивлением почувствовала, что после жестокой драки на ней не осталось ни синяка, ни ушиба. И только у Лизы оказалась в руке маленькая котомочка, перевязанная красиво, как праздничный торт.

- Это что у тебя? - удивилась Анабель. Тёплые ручки подруги обвили её, так что она с трудом могла вывернуться и посмотреть на сумку, - Гостинец?

- Не...напоминание, скорей, - улыбнулась Лиза. И тут же поморщилась, отодвинула кудряшки со лба, - Анабель, у меня тут что-нибудь есть? Болит...

- С виду всё в порядке. Тебя туда глиняное чудище ударило?

- Ударило? Нет, с чего бы! Поцеловало... - Лизино удивление было таким искренним, что Анабель вдруг подумала - может, она погорячилась, когда лезла в драку?.. Но говорить об этом было как-то неловко, да и поздно уже. Что сделано, то сделано.

Иол, распустив тесёмки на сумке, ерошил какую-то книжку, потом заметил, что руки у него в саже, и добрая половина пролистнутых страниц уже отмечена той печатью, которой природа снабдила даже кошек, - оттисками пальцев. Но всегда опрятный Иол против обыкновения не разозлился, а только рассмеялся.

- Вы смотрите, грязь, значит, нам только приснилась, а вот следы карандаша были на самом деле!

- А ты что, записки ему писал? Или тоже целовался? - ещё больше нахмурилась Анабель, но Иол только хитро улыбнулся, закидывая сумку на плечо. Мол, всему своё время, и он не собирается рассказывать о своих достижениях впопыхах.

- Может, нам всем и привиделось разное, - Явор приобнял подругу за плечи, успокаивая, и мимоходом ласково взъерошил перья Игг, - я вот точно ничего не писал. Ещё будет время обсудить, да? А пока пойдёмте-ка найдём колодец. Лизе не помешает остудить больную голову. Наш сочинитель отмыл бы руки, а я, честно говоря, страсть как хочу пить!

- Колодец, а потом, чур, самую настоящую харчевню! Вы подумайте только, сидеть на лавке, зачерпывать ложкой из миски тёплое, жирное рагу, - размечталась Анабель, - и никакого больше вяленого мяса, от которого скорее зубы свои проглотишь, чем наешься. И между прочим, что это за город, Иол? Судя по тёплому воздуху - да благословят его Пряхи! достаточно мы намёрзлись в горах - мы всё ещё у тебя на родине.

Учёный открыл было рот, чтобы обстоятельно ответить, потом вдруг передумал и указал пальцем в небо. Мол, смотрите сами.

- Что?..

Над крышами прокатился странный звук: сначала тихий, но настойчивый лязг, после - чистый, мягкий женский голос, выпевавший одну лишь ноту. По первости далёкий, он всё нарастал и нарастал. Скоро к нему добавился другой, густой и низкий, и они понеслись, завертелись над городом, дразня, подхватывая, но не перебивая друг друга. Зазвучал и третий, задорный и настойчивый, как заядлый спорщик, и четвёртый, и пятый...они слетались изо всех концов города, рождаясь, кажется, прямо из прогретого воздуха. А потом их перебил заливистый перезвон, и путешественники поняли, что это было пение колоколов. Голос хрусталя, голос серебра, голос ледяной флейты - это был оглушающе сильный и в то же время самый нежный и бесплотный звук на свете. Он разливался высоко в небе, и казалось, опустись он чуть ниже, коснись он грубых камней и брёвен домов, - съёжится, потемнеет и умрёт, как осенние листья. Но камни и брёвна ничуть не обижались на такое высокомерие и готовы были пуститься в пляс - дрожали доски склада, дребезжали стёкла купальни, трепетали камни мостовой и даже погнутые колёсные ободья, сваленные сюда каким-то ленивым возчиком, гундели старческими голосами, умудряясь попадать в такт. Вместе с колокольными голосами ветерок принёс дымный запах благовоний, лотоса и гвоздики, тающего воска, а ещё - солоноватый дух выброшенных на берег водорослей.

- Оооо! Похоже, нам всё-таки судьба была попасть в Нин-Таас! - Лиза не могла сдержать радости. Мало того, что они воочию любуются городом, о котором слышали только доброе. Теперь девочка ещё и почувствовала, что она так близко к дому, словно уже просовывает руку между досок калитки и вытягивает из петли старый, дедом ещё приколоченный крючок. - Помните, мы слышали этот перезвон, качаясь в несчастной лодчонке? И вот всё же попали сюда, таким-то кружным путём. О, приют измождённых мореходов! Надеюсь, здесь сегодня же найдутся и такие смельчаки, что отплывают на север.

- Вот, - Анабель приосанилась, - говорила же я, нет ничего плохого в том, чтобы попросить богиню приглядеть за нами. А вы, скромники, так и протянули бы ноги! Будет вам наука.

- Без тебя, милая, мы бы все уже давно пропали, - совершенно серьёзно ответил Явор, - а теперь пойдёмте всё же поищем воды, а то поглядите на Лизу, она посерела уже.

Лиза попыталась вяло отмахнуться, но сил не хватило даже на бодрую улыбку, а перед глазами слегка плыло, и она не возражала, когда Явор подхватил её под руку, Анабель перехватила таинственный свёрток, к которому уже потянулась было любопытная козья морда, а Иол уговорил Гвидо покружить над кварталом, разыскивая ближайший источник воды. Друзья осторожно вступали в течение городского дня, шумного, изменчивого, благодушного, а вокруг хлопала крыльями стайка потревоженных голубей.

- Ой, а где же Еши? Стыдно-то как забыть... - пробормотала Лиза ослабевшими губами, но никто её уже не слушал.

Нин-Таас оказался городом коз, цветущих деревьев и фруктовых прилавков. Легенды повторяли, что именно чудесная козочка вывела первых поселенцев на этот благословенный берег. Лесные жители никогда не видели столько солнца, столько сочной травы и бьющейся каждый отлив на отмелях рыбы. Двое братьев-вождей основали здесь поселение - их имена навсегда остались в причудливом названии, - а в центре соорудили маленький жертвенник Золотому Копытцу. Со временем Нин-Таас разросся в шумный портовый город, а жертвенник - в большой и богатый храм, в котором плодилось и множилось козье племя. Разбалованные животные гуляли по городу и пили мыльную воду из круглых, выложенных камнями водосборников, в которых прачки стирали бельё. Встав на задние ноги и вытянув шею, они с вожделением заглядывали за ограды чужих садов, безропотно катали на себе ребятню и бодрящим меканьем распугивали дурные сны, посещающие ночами жителей Нин-Тааса. Оттого улочки города пропахли навозом. А кроме того, они пропахли цветами - потому как не успевали ещё лепестки облететь и забиться в туго скрученные тюрбаны прохожих, а здешние деревья уже выбрасывали один за другим набрякшие свёртки новых бутонов. И подгнившими фруктами, ведь на каждом углу, на грубо сколоченном прилавке, а то и просто на широкой тачке, сваленные грудой, лежали разноцветные плоды, неизменно оказывавшиеся тяжелее, чем на вид, и в этом не было никакой вины нечестных продавцов с их полыми гирьками, а была только сочная, сладкая благоухающая мякоть. И, похоже, даже все жители и гости Нин-Тааса вместе не могли справиться с таким изобилием.

Этот земной запах выныривал из подворотен и проулков, в которые взрослый едва ли протиснется и боком, тянулся с задворков, а иногда, словно заблудившись, выскальзывал с чердаков. Анабель морщила нос, но Лизе, любившей и зверей, и растения, и все плоды земные, зелёные, зрелые и забродившие, он казался слаще любых притираний. Иол не обращал на такие мелочи никакого внимания: его больше интересовало, как соединяются брёвна на углах домов или какие полезные для пищеварения травы крошит женщина на шкворчащий на железной треноге блин. Ну а Явор - что с него взять! - просто внимал творящемуся вокруг прекрасному беспорядку жизни.

Нин-Таас был неуловимо похож на большинство городов Хунти, пусть и был богаче, и порой это богатство прямо-таки назойливо бросалось в глаза. Да, временами мелькали в толпе прохожих бледные лица северян, да, из-за храмовых стен высовывались пузатые бочонки не вышедших ростом колоколен. Но этим друзей было не удивить: они привыкли, что от города к городу традиции и вкусы немного перелицовывались. Окна могли менять размер и путешествовать вверх-вниз по стенам, крыши - вытягиваться, как тыквенный цветок, или вовсе исчезать, уступая место соломенным настилам. А вот настроение, странное, по-доброму безучастное отношение ко всему, что творится вокруг, оставалось прежним. Солидные дома с родословной соседствовали с причудливыми башенками, вытесанной в камне блажью вчера разбогатевших купцов. Лачужки, ходящие ходуном от десятка шумных жильцов, нисколько не стесняясь, лепились к заброшенным дворцам, где скрипели на последнем гвозде облупившиеся ставни и резные обезьянки играли, перебрасываясь резными же фруктами, под слуховым окном. Счастливцам доставался, помимо дома, клочок земли, и тут тоже поступали, кто во что горазд: запасливый разбивал длинные гряды лука и перцев, а беззаботный позволял разрастись кусту лимонника, и дети устраивали в его тенистой, непросыхающей глубине убежище для игр. Хозяин дома на углу и вовсе наладил во дворе небольшую швейную мастерскую, растянув вокруг старого дерева полотняный тент. Странно - такой не защитил бы ни оборудование, ни дорогие ткани и ленты даже от ленивого дождя. Разве что хозяин не пожалел денег на заклинание, отталкивающее воду?.. Но когда Анабель спросила об этом, Иол только дёрнул щекой.

- Даже не думай, эта не та работа, что достойна мага. Только у вас можно проучиться десяток лет, чтобы потом бегать по чужим задним дворам и заклинать прохудившиеся бочки!

- Ваши зато за дело не возьмутся, пока петух портки не проклюёт! Может, они вообще забыли, как колдовать? Нет? Ну а как ты проверишь, если они для любой работы слишком хороши? - Анабель радостно включилась в их любимую игру на двоих.

И что только они находили в злословии! Но повеселели сразу. А там даже и Лиза приободрилась, когда потянуло густым кухонным духом и послышалось сухое клацанье - так стучат друг о друга деревянные миски, когда их собирают со столов, а значит, очень скоро они вволю поедят!

Гвидо, описав широкую дугу над кварталом, уселся на торчащую из земли трубу, толстую и гнутую. И залопотал, показывая короткий чёрный язычок, - напрашивался на похвалу.

- Ты чего это братец? - Анабель потёрла переносицу, - Мы ж колодец ищем.

- Ого, тьма тёмная! - Иол победно улыбнулся, довольный и зубастый, как молодая щучка, - Неужели вы действительно никогда не видели колонку?

Он налёг на упрямящийся рычаг, пригнул его к земле раз, другой, в трубе загудело так, что даже Гвидо счёл за лучшее подняться в воздух, и из крана забила чистая вода.

- Удобненько, - пробормотала девочка. В их большой городской кухне чванливо поблескивали, задирая медные краники-носы, большие рукомойники, толстобрюхие, здорово сберегающие воду, но и та-то вода была натаскана вручную из колодца! А тут... - И сор не падает, и тиной не зарастает, а?

Явор не тратил время на разговоры, только подставлял сложенные горстью ладони под струю - она била с напором, брызгала в лицо - и заглатывал воду. Чуть солоноватую - может, море где нашло чревоточинку - но всё же вкусную. Лиза раз за разом плескала на пылающее лицо. Ух, как бы пар не пошёл! Лоб трещал, как лещина в щипцах: сейчас поднажмёт хозяйка, расколет - так и отправишься в пирог. И всё же понемногу становилось легче: после ледяных горных ручейков здешняя подземная влага не казалась ни холодной, ни кусачей - скорее уж свежей и лёгкой, как рука опытного лекаря. Засунуть бы сейчас голову под струю, да что там, целиком бы нырнуть в воду, со всеми натёртыми от сна на камнях косточками и сбитыми пальцами ног!..

А город наблюдал за своими утомлёнными гостями безо всякого почтения. Поравнявшись с ними, остановился прохожий - благообразный, нарядный, брюшко перехвачено широким, вышитым поясом, в руке чётки из сушёных ягод - как же, святой день, положено! И, наверное, захотел покрасоваться перед соседями своим удальством.

- Вы смотрите, чего делаете! Какую грязь, лохмотники, развели! Да ещё и птица при вас из тех, которых одним ругательствам богомерзким учат, а по улице детки маленькие бегают, нахватаются же! Одно слово - стыд и срам!

- Это два слова. Даже, можно сказать, три, - по привычке ответил точный Иол, но что ещё сказать, он не знал. Переглянулся растерянно с Анабель: одно дело - дружеская перепалка, и совсем другое - обидеть всерьёз. Явор лишь вздохнул: вот только ходили по диким горам и были сами себе хозяева, а попали в город и гляди - каждая собака считает своим долгом их облаять! Ну что ж теперь...

Похоже, грубияна молчание только подзадорило. Отдышавшись, он открыл было рот для новых обвинений, но тут его прервал медоточивый, вкрадчивый голос, показавшийся отчего-то знакомым.

- Ай, как нехорошо жителям портового города так обращаться с путешественниками! Да ещё в святой день. Разве боги и совесть не велели вам помогать приезжим, будь они с поклажей или налегке?

Видимо, велели, потому что прохожий поджал губы, сунул чётки в карман и поспешил вниз по улице. Сплетники-соседи, навострившие было уши, вернулись к прерванным хлопотам. А друзья подняли глаза на своего заступника. Выгоревшие на солнце льняные волосы, колючая бородка, старомодный кожаный дуплет...

- Капитан Ильяш! - просияла Анабель.

- Кого я вижу, Антор и Лис, живые и здоровые! И Явор тут...моё почтение! - Ильяш залихватски приподнял краешек бархатной шляпы. Красавец! Да, куда только делся многословный, перепуганный приближающимися пиратами хозяин полных трюмов!

- Просто Анабель и Лиза, - улыбнулась, отряхивая юбку, гончарка, - с самого начала ни к чему было это лукавство.

- Ну, значит, путешествие ваше прошло успешно, если скрываться больше не от кого! Рад видеть вас! Я поначалу не на шутку злился, когда не нашёл вас в Нин-Таасе, но чем дальше, тем тревожней было на душе. Уж не попали ли вы к пиратам, или течение заигралось с добычей...впрочем, лучше обсуждать это на сытый желудок! Представьте мне своего спутника и пойдёмте, покажу одно место, где готовят самые пышные лепёшки в городе.

По царственной невозмутимости Иола попробуй ещё догадайся, но у юноши замерло сердце: первый настоящий северянин на его пути, если не считать друзей! И какой интересный господин, вежливый, находчивый, одним, даже ласковым, взглядом может закрыть болтливый рот. Капитан! Какой привкус загадки у этого слова: Иоловы земляки были не шибко хорошими мореходами, а уж на север, вдоль вздыбленных скал, и нос сунуть не решались. А для этого белобрысого Ильяша - натоптанный путь, вон, пока девочки Глиняного Господина искали, успел туда-обратно обернуться! И всё же, здороваясь, он прикоснулся к тюрбану: вроде и чужеземные обычаи почтил, и намекнул всякому, кто хоть немного знал о землях Хунти, что он достойный и учёный человек. Ильяш заговорщически улыбнулся - понял, всё понял! А потом, обмахнувшись от белых лепестков чубушника, носящихся в воздухе, как докучливые мотыльки, повёл всю голодную и радостную компанию на запах пресного теста.

В большом очаге, притягивая взгляды всех, кого попутный ветер занёс в "Певунью и Лодочника", пусть не самую большую и известную в Нин-Таасе, но достойную харчевню, крутились одна над другой две целые туши. Время от времени кухонный мальчишка поливал их то ли квасом, то ли невыстоявшейся брагой. Кисло пахнущие струйки стекали, смешиваясь с жиром, падали на угли. Поварёнок потешно чихал от дыма, но дела не бросал, и корочка становилась всё румяней да зажаристей - так и слышишь, как захрустит на зубах. Подружки-северянки покосились на очаг с недоверием.

- Такая тонконогая...не может же быть, чтоб коза? - рискнула Анабель.

- А? Думаешь, коз тут не едят? Да она же не храмовая...вообще не местная, скорей всего. В харчевнях стараются издалека заказывать, чтобы никаких вопросов! А козлятину-то тут уважают, говорят, к суховатому бледному мясу солёный морской ветер - лучшая приправа.

- Как бы то ни было, одним ветром тут давненько довольствоваться перестали, - Анабель указала на фруктовую брагу в бутылочке, стожок резаной зелени и томлённое с чесноком масло, что приносили каждому, заказавшему мясо, - неженки какие!

Ну и ладно, тем более манило путешественников не мясо, а мягкие, нежные яства, что так и тают во рту. Кисловатые лепёшки, подпалинки на которых - словно поцелуи, хранящие тепло сковороды. Молодой, ноздреватый козий сыр. Шарики сливочной помадки в вязком сиропе. Белые бобы - каждый не меньше голубиного яйца - с зелёными стрелками лука. Хозяйка метнула им на стол пиалу с грибным паштетом - тоже сойдёт, даром что грибы, которые здесь едят, меленькие, хрупкие, на тонких ножках, Лизе казались похожими на знакомые северные поганки. Сейчас, провёрнутые с жареным луком, сдобренные маслом, перцем и похожей на мяту тёмной травой, они отлично ложились между хлебом и сыром. Но главное, по чему они истосковались, и чего в Нин-Таасе хватало с лихвой - свежие фрукты!

К тому времени как подали мясистые красные ломти местной дыни, обмен новостями уже состоялся. Ильяш прихвастнул, дескать, пираты не так уж и сильно его пощипали: самый ценный груз остался дремать в тайничках, так что выручки хватило и на жалованье команде, и паруса подновить. Увы, Лиза, Явор и Анабель так и не сумели прочесть по лицу капитана, правда ли всё так и было или мореплаватель просто не хотел расстраивать юных приятелей. Ведь сами они, не сговариваясь, смягчили свой рассказ, как могли. Успокаивали Ильяша, лютовавшего из-за небрежности своего подручного, так "удружившего" попутчикам, которых он, капитан, обещался защищать. Смеялись над коварством шихий, мельком лишь помянули, как тяжко им было между слепящим солнцем и усеянной солнечными же бликами солёной водой. Было да прошло! И совсем ничего не сказали о помощи Змея, владыки вод: вынесло волною и вынесло, вот и весь сказ. Но Ильяш расслышал главное: спаслись ребята чудом.

- Даже не знаю... Завтра "Оса" отчаливает на север, если ветер канаты не спутает. Я хотел предложить подбросить вас. Вы же возвращаетесь в Триену? А теперь думаю, после такой-то морской трёпки навряд ли согласитесь.

Лиза подалась к нему так резко, что даже скамейка скрипнула.

- Капитан! Я, чтоб домой попасть, сейчас и щуку оседлала б! И горящее полено, и птичье гнездо, если только оно вздумает поплыть в нужном направлении. Так что ваше предложение - щедрость богов, не иначе. Только вот мы и так вам задолжали немало, за ту шлюпку: хорошая была, даже заговорённая...

- Лодка-то до сих пор цела и лежит где-то у Изума, - поспешила внести ясность Анабель, - Мы оттащили от берега, насколько смогли, перевернули. Другое дело, навряд ли у вас будет время её искать...

- Мы редко ходим дальше Нин-Тааса - удача там зыбкая и переменчивая, а выгоду выжать не легче, чем воду из хвороста. В глубине земель Хунти иноземцы - диковинка, и тем охотней горожане предпочитают покупать у своих, пусть даже у перекупщиков, которые наш же товар из Нин-Тааса привезли караваном, в полтора раза дороже. Так что, как говорится, - с борта упало и Змей в пасти унёс.

Вот и всё, так решил капитан - вроде их вины и нет. А Лиза всё равно тихонько вздохнула - что-то будет с крепкой, ладной лодкой, проконопаченной, заговорённой? И не её вина, что носила их, обессиленных, по открытому морю, - берегла как умела. Ведь дала бы течь или перевернулась - что с Явором было бы?.. Да и ей самой не сидеть тут, уплетая дыни, мёд и козий творог. Вот бы Пряхи послали ей, лодке, надёжного хозяина, такого, кому она и чудом будет, и подспорьем: старого рыбака, которому не достаёт уже сил смастерить себе новое судёнышко, а в море ещё ой как хочется... Или молодую красавицу, резвую и смешливую, что вышла замуж за паренька из соседнего города, а сердце ноет всё равно, заставляет каждый день грести против течения - повидать родной причал, старый садик и хохотушек-подруг... Ну или, на худой конец, пусть станет прибежищем крабам и желтопузым лягушкам, или совьёт там гнездо пара бескрылых птичек-невидимок, оставляющих четырёхпалые следы вдоль линии прибоя. Жалко, жалко её... Любой ремесленник согласится: негоже хорошей вещи пропадать в забвении. А у Лизы за плечами была такая же вереница предков-мастеровых, как за новой весной - вереница прежних вёсен, и каждый из них добавлял своё веское слово...

- Ну а ваш учёный товарищ? - Йонаш повернулся к Иолу. Тот сидел молча, с трудом делая вид, будто ему только и интересно, что мешать ложкой в мисочке с кислым молоком. Но только услышал о себе, ложка со звоном стукнулась в стеклянный бортик, - Отправляется с вами? Неужели задание стариков из Абадру?

Иол скосил глаза, прикидывая, как бы так ответить поуклончивей.

- Вот как! - хохотнул капитан, - Смело! Ну, клянусь попутным ветром, если удастся сойти на берег в родном моём Тьетри, ты уже сбежал не зря. Однако должен предупредить, каюта осталась та же самая, и если уж втроём вам было тесновато, теперь будете жребий кидать, кому спать ложиться...

- Оо, карася стращали, утопить грозились! - отшутилась, сверкнув острыми зубками, Анабель, - Да после всяких наших передряг и лесных ночёвок нам ваша каюта позолоченными чертогами покажется, будьте спокойны.

- Ну тогда, девочка, по рукам!..

Шутки шутками, а кое в чём Йонаш был прав: каютка была такая узенькая, что в дурную ветреную погоду, когда приходилось отсиживаться внизу, ребята при каждой встряске стукались то коленками, то лбами. И всё же это было желанное пристанище: как мошкара, угодившая в кокон восьминогой плетельщицы-лени, они устроились в белых сетках гамаков и присмирели. Перечитывали Иоловы книги, втайне считая, что их приключение ничем не хуже, набирались сил для разговора о том, что случилось и как быть дальше, или просто дремали, убаюканные корабельной качкой. На закате глаза Анабель золотились в полутьме, как грушевое вино, а с рук Лизы сходили понемногу мозоли и шрамы, и они снова становились белыми. Белыми, как козье масло на солодовом хлебе, когда Иол подавал ей руку, помогая забраться в гамак, белыми, как лепестки пиона, запутавшиеся в траве, когда она гладила погрустневшего Явора по голове...

Едва ступив на борт, Сын Ячменя бросился на корабельную кухню - искать старую подругу, вечно голодную малышку Джему. И ткнулся с разбегу в мягкий белый живот новой поварихи. Ого, да она никак уроженка Хунти, с такой-то гривой тяжёлых волос и чудными ямочками на щеках! Потом не раз слышал то от одного, то от другого моряка рассказ о том, как надоели команде одни и те же сухари, да вялые яблоки, да белые катышки пересоленного сыра день за днём. И скучно это, и животом маешься, а уж когда останавливаешься в Нин-Таасе и видишь, с каким благоговением местные относятся к еде, то вообще же сил никаких нет! Джему не хотели обижать, молчали - куда ещё приставишь такую пигалицу на корабле. Но едва проводили малышку, как решили взять чужеземную повариху, пусть она и шепчет молитву каждый раз при виде глиняной солонки. Зато под потолком качается полная корзина свежих яиц, зато пышный пучок пряных трав растёт прямо из обколотой чашки, зато из ящика с песком торчат упругими хвостиками вверх жёлтые дыни, зато какой кисло-сладкий, пряный дух витает над полудюжиной горшков...

Увидев, как вытянулось лицо Явора, добрая женщина поспешила его успокоить.

- Ты, сынок, наверное ту малышку искал, что до меня здесь стряпала? Не волнуйся, всё с ней хорошо. Я слышала, прошёл срок её обета, высадилась в Урсе и сказала, что пойдёт на запад вдоль гор, пока не найдёт город, который от моря так далеко, что даже и соль там из земли выпаривают...неужто такое бывает вообще, а? Или пошутила? Но по всему выходит, море она не слишком любила. Да и я ему не доверяю, зубастому, зато команда тут славная, всё одно семья. Я-то, сыночек, вдова, а одной как невесело жить...

Толстушка вздохнула, но быстро взяла себя в руки - видно, горе было стародавнее. И утешилась, чем умела: Явор и не заметил, как так вышло, а из кухни вышел с подносом, на котором дымились три вида овощного рагу, курчавились солёные побеги папоротника и кренилась стопочка галет.

Угощение он, конечно, отдал друзьям, а всё же во рту остался сладко-горький привкус: само собою, он радовался за подругу. Найдёт тихую, не просыхающую от голубых туманов долину, будет разводить толстоногих бычков, как и мечтала. Сама наестся вдоволь и окрепнет, научится широко раскрывать глаза, не боясь солёных брызг. Забудет, как шторм скручивает воду и ветер в грязный узел. Но было так жаль, что не успел повидаться с нею напоследок: там, в долине, где мычание маленького стада едва пробивается сквозь утреннюю хмарь, свыкнувшись с той жизнью, что ей по силам и по вкусу, вспомнит ли, поймёт ли она снова Сына Ячменя?..

Кроме новой поварихи, были на корабле и другие перемены. Во-первых, Гвидо, едва завидев белые чёлки бурунчиков и набухающие от ветра паруса, вероломно покинул хозяина. Так вцепился Йонашу в плечо, что в грубой дублёной коже остались дыры - дескать, попробуй забери меня! Старик Хороккут говорил, что подобрал попугая облезлым, запуганным и от голода чуть живым - прежние хозяева, то ли пираты, то ли пропащие, обедневшие мореходы, не были к нему добры. Но сердцу не прикажешь, и сердечко под этой пернатой грудью накрепко привязалось к синей пучине моря.

На этот раз Пряхи не дремали, и на палубе "Пьяной Осы" болтунишка быстро стал любим и обласкан. Команда падала со смеху, слушая речи "бывалого моряка", "пирата" и "работорговца" о двух крыльях. А уж когда он принимался отдавать приказы невпопад! И сердился! И торопил!.. Даже записные лентяи, что старались не попадаться на глаза капитану, теперь ходили за ним по пятам, чтобы быть поближе к потешной птице. Иол был совсем не в обиде, скорее вздохнул с облегчением. Давно пора было признаться самому себе, что заботиться о тварях земных - не его стезя, будь то птицы или люди. Только Игг расстроилась, потеряв товарища, словно вспомнила о своей старости, и почти всё время дремала, завернув голову под крыло.

Во-вторых, в каютке больше не пахло ни шерстью, ни мёдом - с юга везли другие грузы. Самый ценный из товаров Яхонтового королевства, конечно, не пах вообще никак и лежал где-то в тайничках обшивки - где именно, знали всего двое-трое, и уж ясное дело, что не ребята-попутчики. Но были и другие: ткани, окрашенные в ежевичный, лиловый и зелёный, как спинка ящерицы, цвета - краска из чужеземных ягод давала невиданно глубокий оттенок с играющей в складках золотой искрой. Перекатывались в мешках свёрточки корицы, желанное дополнение к горячему яблочному вину или тушёной утке - тоже, конечно, с яблоками. А обломки сортом пониже, подешевле дожидались зимы, когда станут черепицей на припорошенных сахарной пудрой крышах пряничных домиков.

Каждая на ватной подушечке, плыли к будущим владельцам засушенные рубиновые стрекозы: торговцы зададут новую моду, и зимой красные, как солнце, которого так не хватает, крылатые трупики будут сверкать на заколках и брошах, скрепляющих меховые накидки. Тех, кому не до танцевальных нарядов, кто победней, дожидались засоленные с тринадцатью специями, а потом засушенные креветки: наверное, из-за тех самых специй целый год они не плесневели и не прогоркали. Из северных портов, где и своих морских гадов хватает, они расползутся по стране вглубь и будут долгожданной добавкой в рисовую кашу и суп - дыхание моря, острое и свежее, с запозданием, но долетит до тех, кто моря никогда и в глаза не видел.

Ехало чёрное дерево, податливое, как мыло, и белое, на котором с годами проступает зеленоватый узор: вещички из него только прибавляют со временем и в цене, и в красоте, а люди суеверные шепчут, что сама судьба хозяина отпечатывается в этих завитках. И широкие полотнища змеиных шкур, и сшитые суровой ниткой стопки дешёвых, косо намалёванных, но таких забавных картинок из далёкой страны: тут мартышка, там лесной великан, здесь важный вельможа в пузырём надутых красных штанах и с золотыми браслетами от запястья до локтя - вот детишкам будет потеха рассматривать! И веера из черепаховых пластинок, и кисловатый красный чай, лечащий больную печень и прогоняющий хандру. И поющая лягушка, с великой осторожностью посаженная в ящик с резной крышкой: каждый вечер ей протягивали в серебряных щипчиках сверчка или таракана, и каждую ночь из каюты капитана доносился нежный, будто бы девичий голосок, тянущий песню без слов. И игровые кости, вырезанные из застывшего млечного сока, что скачут по столу, как чумные белки, - новая прихоть городских бездельников, которым, кажется, надоело проматывать золото и захотелось от души похохотать. И Пряхи ведают, что ещё завалялось в тёмных углах и самых нижних тюках и коробках, быть может, старьё и бессмыслица, а отвези за тысячу вёрст - и непременно найдётся на них покупатель. Йонаш это знал, как никто другой.

Плавание на север занимало куда больше времени: могучий, седоусый Китовый Путь больше не подталкивал кораблик в спину, наоборот, Йонашу пришлось увести "Осу" подальше от течения. И от берега заодно, так что больше не было видно, как пляшут обезьянки по зелёным гребням леса, а путаница ветвей сменяется редкими вырубками, над которыми поднимаются тонкие, шаловливые, греющие душу струйки дыма. Вода да вода кругом, иногда только проплывёт на горизонте облачко острых листьев - морское яблоко, или яблоко-обманка. Что за диковина - дерево, никогда не видевшее земли! Покачивается в солёной гуще моря, распластав корни, покрытые воздушными пузырьками, и сводит с ума сбившихся с курса и просто заскучавших по дому. Но обманкой назвали его не за это, а за ядовитые плоды. На вкус - как раковые шейки, только чуть горчат, любимое лакомство серых чаек и других небесных скитальцев, да и людям они кажутся приятными с первого укуса. Только вот человека, съевшего больше двух долек, скручивает судорога. Казалось бы, откуси кусочек, да знай меру. Но если штиль уже вторую луну, или буря выкорчевала из корабля мачты, или сам корабль-то пошёл ко дну, оставив тебя барахтаться в обнимку с обломками - поди остановись! И это - верная смерть.

Вот покажется справа по борту такое деревце, шелестящее сероватыми листьями, закрутится в воде, взбаламученной полётом "Осы", и пропадёт. И снова гладь кругом.

Тем больше удивился Иол, когда вышел вечером четвёртого дня на палубу. Со слегка кружащейся от духоты головой и размякшим от сказок сердцем, он впервые решился оставить тюрбан в сумке: на родине и цвет, и узлы говорили о его достойном положении, а уже здесь, на корабле, - только о том, что он такая же южная диковинка, как поющие лягушки и браслеты на щиколотку. И гордость понемногу проигрывала борьбу с боязнью, что за одеждой северяне не разглядят в нём нечто большее. Да и чужеземная мода, как оказалось, не вся была такой невыразительной, как дорожные наряды друзей...тот же Йонаш был не промах: то яркий платок, то сапоги с ажурными ремешками, а ведь это открытое море, и тяжёлой работы даже для капитана тут невпроворот!

Так или иначе, Иол подгадал тихую пору, чтобы незамеченным выскользнуть из каюты, подставить волосы ветерку, вдохнуть соль и пересчитать увязавшихся за кораблём чаек. Вынужденное безделье в кои-то веки не слишком тяготило: столько нового вокруг! Да ещё время от времени случается изучить Яворов улов перед тем, как он окажется на сковородке, и по привычке черкнуть пару строк о расцветке незнакомых рыбин. Поднялся, повёл плечами, огляделся - и так и сел на сыроватые доски палубы. Справа вода плескалась о борт, и Явор в надвинутой на глаза старой панаме чуть подёргивал удочку, проверяя, крепко ли рыба вцепилась в наживку. Но слева...слева, сколько охватывал взгляд, выцеживала и впитывала солнечный свет бескрайняя каменная громада. Неужели это действительно те самые горы, по которым они карабкались, мёрзли и видели сны богов? Какие же необъятные! Как далеко ни отплыви от берега, они всё ещё тут, заметные, бесстыжие, тянутся к небу, щёлкают обледеневшими зубами...

Иол отчего-то вспомнил своих родителей. Они были очень умными людьми - о, в этом он не сомневался! И лучшими воспитателями на свете: пока соседи заталкивали чадам в рот кусок сахарного сырца и отправляли побегать на улицу, Осанна с Кутом растолковывали ему всё на свете, начиная с того, как сварить яйцо, и кончая тем, как различать птиц по их песням. Но став старше, Иол увидел, сколь легкомысленно они разбрасываются своим даром. Стихи на обёрточных бумажках, заканчивающие свою недолгую жизнь в придорожной пыли. Пастила и ночные притирания для изнеженных притворщиков - каждый третий не болен, а просто вбил дурные мысли себе в голову. Надо же посвятить жизнь этим игрушкам, когда в мире столько головокружительных, неподъёмных тайн, столько всего, что человек должен успеть сделать! Сначала в нём росло разочарование, потом - почти что обида. Знакомство с подноготной Абадру, как ни странно, только раздуло её: воспитанный больше на родительских вопросах, чем на их ответах, теперь он тосковал от буквоедства. Их бы пытливый, гибкий ум этим натасканным на трактаты индюкам! Но где же такие, как они? Стихи, наверное, сочиняют?..

Но сегодня ему впервые пришло на ум совсем другое, несолидное: они же здесь проплывали! Эх, какие же эти двое замечательные сорвиголовы! Набили своим товаром тюки и сундуки - как только не побились все эти хрупкие склянки! Засунули ракоскорпиона - кому поручишь присмотреть за такой зверушкой? - в старый таз и поплыли вдоль вот этих самых огрызающихся на небо скал, по незнакомым водам, в далёкие, неизвестно ещё, приветливые ли города, безо всякой особой причины. Даже, в отличие от него самого, не заручившись ничьим гостеприимством. Вело ли их любопытство или воображаемая выгода, всё равно - с ума сойти! И это его старики, простые и прозрачные, как имбирная настойка...или не такие уж простые? Иол улыбнулся самому себе: из Урсы он не забудет послать домой письмо со стеклянной маркой!

- Скучаете? - спросил Иол, - Вот, можете почитать. Это, конечно, всего лишь набросок, черновик...времени не хватало.

Тонкая книжка пролетела через всю каюту, ловя распахнувшимися страницами золотые пятна света - новый гербарий на смену тому, что оставил под заголовками крупинки пыльцы и зеленоватые пятна травяного сока. И шлёпнулась Явору на живот, да так, что дощечки обложки громыхнули друг о друга. Трое путешественников удивлённо переглянулись: не в привычках смуглого книгочея так обращаться со своим главным сокровищем, с запечатлённым словом. Может, качка выбила растрепавшийся корешок из рук? Она ведь не стихала, лёгкая, но хитрая и злопамятная, подстерегала всюду: за дверными косяками, у борта и на столе, оставляя на память ушибы, упущенную рыбу и пролитое вино.

Но узнали книгу и поняли: не та качка. Не волна, что, как дурная нянька, болтает корабельную колыбель. А та, что крутит до тошноты душу, и у неё много лиц и имён - волнение, страх, сомнения, гордость. На Сына Ячменя обрушился тот самый неудачливый сборник гимнов, где на последнюю страницу Иол вписал песню к Глиняному Господину. Но как бы он ни тревожился, как бы ни дёргал уголком рта, пытаясь изобразить улыбку, - он всё же оказался самым смелым из четверых, завязав этот разговор. Может, именно оттого, что у него была эта самая затрёпанная последняя страничка - доказательство того, что всё случилось на самом деле. Буквы всегда успокаивали учёного, они умели говорить сами за себя.

- Голова зелёная, ты что там, по слогам разбираешь? - вывернув шею, Анабель пыталась заглянуть в книгу. Но почерк Иола делал написанное похожим на бисерный браслет, так сплетались между собою строки. В просветы и пробелы с настойчивостью виноградных усиков вползали завитки, да ещё и написано было слегка крошащимся углем! А её прямо жгло любопытство...и боязнь.

- Ничего не знаю, иначе не умею, - буркнул Явор. И в отместку отправил книгу не в крепкую сухую ладошку с обстриженными под корень ногтями, а в руки гончаровой дочке.

Но Лиза скользнула по тексту легко и быстро, как будто уже знала, что там должно было быть. А вот Анабель, дорвавшись, так долго держала страницу перед глазами, что казалось, угольные буквы сейчас смажутся под её взглядом. В чём секрет? Как ему удалось, и где сплоховала она сама?..

- Ящерицын хвост! Умеешь ты, Иол, слова подгонять! - завистливо выругалась девчонка, - Знаешь, на что похоже? Я когда-то так дранку умела класть на крышах - чтобы и волос нельзя было просунуть. Вот на что! Но как он позволил тебе?..

Пришлось Иолу рассказывать: что и не позволял, но времени отчего-то хватило как раз в обрез для того, чтобы поставить, кроша уголёк, последнюю раздувшуюся, похожую на ягоду можжевельника точку. Пока он говорил, волнение отступило, и в чёрных глазах замерцало волнение - почти любовная тоска! Он вспоминал Глиняного Господина, сильного, но загнанного в ловушку: так бьёт хвостом застрявшая на мелководье крупная рыба.

- Я чувствовал себя так, как будто видел рождение мира и его старость. И теперь... Теперь я даже не знаю...может, я вынужден признать, что существуют вещи, которые не прочтёшь и не запишешь? И только гордость не даёт мне сделать это?

Трое порывисто вздохнули. Они видели смерть и рождение мира? О, нет: Анабель видела врага, Явор - разбушевавшегося от боли зверя, Лиза...Лиза и сама не смогла бы ответить, кого она видела, но это был некто, понимающий человеческую речь - и она говорила с ним.

Когда настал черёд Явора рассказывать, друзья в один голос стали умолять его сыграть баюкающую мелодию - и плевать, если после неё они превратятся в землю, песок, да хоть в сноп цветущего репейника! Но когда паренёк достал и взвесил на ладони коняшку-свистульку, у девочек вытянулись лица.

- Только не говори... - начала Анабель.

- Да, мы единственный раз слышали, как ты играл на ней: в ту ночь, когда только встретились! - шепнула Лиза и, густо покраснела, - И это было просто ужасно, как скрип колодезного ворота, перекличка ворон и забавы пьяных, дующих в горлышко бутылки, вместе взятые!

- Лучше и не скажешь! - подхватила её подружка, - И поскольку с тех пор мы не видели, чтобы ты тренировался в мастерстве...Неужели эти звуки могут кого-то успокоить?

Явор расхохотался: так дал себе волю, что плечи его подрагивали, даже когда он попытался придумать ответ.

- Ой, девчонки! Ужели правда так плохо, а? Но похоже, у земли и у всего, что крепится к ней корнями, на этот счёт своё мнение. Может, такой огромной нашей тверди нужно кое-что покрепче, и что для вас - жестокая трёпка, для неё в самый раз?

- Но что же ты почувствовал? - допытывалась Анабель, и Сын Ячменя сразу погрустнел.

- Почувствовал?.. Только не серчайте, если в моём сравнении не хватает благоговения, хорошо? Так вот, на моём веку несколько раз в наших краях умирали одинокие старики. Их, конечно, как положено в последний путь проводят, дом приберут да закроют, пока наследники не объявятся, или пока всем миром будут решать, чьим старшим детям он нужней. Всё чин чином: даже медные ковши никто тайком не выносил, понимаете? Но если у покойного был пёс на привязи - про него же могут и забыть. А он куда с верёвки денется? Так и будет сидеть, жаться к будке своей, пока голод за горло не схватит. Я если о таком прознаю - конечно, бегу отпустить беднягу. Но только Пряхи ведают, долго ли он этого дожидается: в нашей глуши иной раз не сразу вести узнаёшь, а хорошо если на третий, пятый день. И вот приходишь, а пёс весь облезлый, тощий, как жердина...

Девочки судорожно вздохнули.

- Что, жалко вам зверюгу? - Явор дождался кивка, - Но если б видели вы его глаза, как я - то и не думали жалеть. Думали бы, как себя спасти. Вот и у Глиняного Господина...

- Ты хочешь сказать, глаза брошенного умирать? - Анабель поёжилась. Да, хорошо, что у неё не было времени заглядываться на эту тварь!

- Да, успевшего в этом увериться. И злоба его - не на людей и уж тем более не на любимого мертвеца. А вот...на мир, который так обошёлся.

- Думаешь, это потому, что его народа больше нет?

- Я не знаю. Не знаю, кто они ему были. Кто он был им: бог, вождь, может, глиняное привидение, которое осталось, когда они сами угасли? Но я думаю, он был чем-то куда большим, чем дух, обжигающий горшки горячим дыханием - прости уж, Перепёлочка!

- Ничего, я понимаю...Это кровь, говорил отец Иола, их кровь стала глиной, а значит - сама жизнь. Но послушай, а те псы, с ними что было потом?

- Кажется, частенько ничего хорошего, милая. Однажды верёвку перерезал - подальше от скалящейся морды - да и ушёл. А примерно в то же время пошли разговоры об одичалом звере, что подкапывается по ночам во дворы и душит индюшек, кроликов и даже ягнят. Его подловили и забили: вроде бы обрывок верёвки на шее зацепился за сук, вот и не смог убежать. Может, это та была зверюга, а может и не та, но слишком уж совпадение странное. Наверное, это я был небрежен, когда освобождал его, надо было обрезать верёвку покороче - но совесть меня не слишком за это ругала.

- И этот глиняный истукан...тоже обречён на одиночество, а безумие ходит с ним парой? - Анабель и Явор переглянулись, скупыми кивками подтверждая друг для друга неизбежное.

- А вот и нет! Вот и не обречён! - вдруг торжествующе шепнула Лиза, - Я перелепила его в человека! То есть...в человеческого бога!

- Что?! - Иол чуть не выпал из своего шаткого убежища под потолком, - только я встретился глаза в глаза с тем, что скрутило мой ум в бараний рог, что приоткрыло заплесневелую пелену над тысячелетним прошлым, и тут вредная девчонка перелепливает его?! Перелепливает - это вообще как?

- Спокойней, новообращённый! - одёрнула его Анабель, - Плесень вековую свою как-нибудь изловчишься да изучишь, а нам ещё пожить хочется, и чтобы глиняная змея в окно не лезла. Что ты там придумала с ним, Лиз? Звучит довольно дельно...

- Ну...я подумала, он же всё-таки Глиняный, этот господин, а я - гончарка! И пока действует его собственное заклятье, оживляющее глину, то, что я слеплю из его собственного тела, не потеряет ни жизни, ни божественной сути. Я знаю, Иол, знаю: песни древности, чужой мир, замшелые башни на севере...Но пожалей его! Сколько ему ещё иметь дело с людьми, безрогими, хитрыми, многоречивыми, и не понимать нас? Неужто это не стоит старых страшных сказок?

Иол промолчал. С одной стороны, разве Лиза не была права? Разве не говорят, что худой мир лучше доброй ссоры, разве не стоит пойти на любую уловку, чтобы избежать войны, разрушений, смерти? А он, житель страны, где военное дело считается чуть ли не постыдным, принимает это тяжелее, чем дикарка-северянка! С другой стороны, если всех махайродов перевоспитать в мягколапых котят, а все огнедышащие горы станут извергать розовые лепестки, мир, конечно, станет безопасным и светлым местом. Но не потеряет ли он толику своей прелести? Не станет ли он скучным, как дитя слишком строгих родителей?..

- А ты, значит, одарила его хитростью и длинным болтливым языком? - Анабель незаметно для Лизы погрозила Иолу кулаком и принялась забалтывать подругу, чтобы отвлечь от глупого книжника.

- И всем остальным, чего мне не хватало!

- О, чувствую, тот ещё вышел проныра! И палец в рот ему класть всё ещё не стоит, хоть клыков и поубавилось, да? Но почему?.. Думая о боге горшечников, я представляла кого-то вроде Карла, честно говоря...

- Вроде папы?.. - рассеянно переспросила Лиза, - Папа чудесный учитель, и в деле своём души не чает. Но ты же сама видела Господина, как из него сделаешь моего благодушного, как сытый скворчонок, отца? Нет, у него должен был остаться железный прут вместо позвонков и спрятанный в уголках губ оскал, иначе я чувствовала бы себя чучельником! Но я, если честно, и рада - мне нужен был защитник, а не друг.

- Поговаривают...раньше на глине и писали, - Иол подал голос.

- Писали?

- Ну, до того, как случилась война. Вдавливали в мягкую буквы, а потом обжигали. Законы и новости - можно было прямо на площади выставить, чтоб никто не прошёл мимо, а то и вмуровать в стену городского совета. Оставить другу по себе добрую память, уезжая, подложить желанной девушке на порог черепок со стихотворением. Молитвы, амулеты, расписки...

- Ты это к чему?

- К тому, что в ведении Глиняного господина бывали - а может, ещё и будут, - более серьёзные и утончённые вещи, чем простые горшки. Ему не обязательно быть добреньким дядюшкой.

- Добреньким дядюшкой? Да ты Карла даже не видел, а уже так неуважителен! - свела брови Анабель, но Лиза ласково тронула её за руку.

- Всё в порядке! Ну что, Иол, мир? Уверяю, Господин остался таким, какого будет радовать твой гимн!

- Мир! - неохотно выдавил тот, - Но я ничего не забываю, маленькая ты пигалица! И между прочим...что, его волшебство перестало действовать, когда ты его перелепила?

- Нет, когда я слепила ему вон то, - Лиза кивнула на приколоченный к борту сундучок, куда, вышвырнув весь остальной их скарб, поместила маленький, красиво обвязанный свёрток, который появился вместе с нею в Нин-Таасе, - это храм. Он хотел храм - и он его получил, и успокоился, хоть это и обман, уловка, и внутри копошились вместо жрецов какие-то крохотные глиняные блохи. Но я обещала ему, что со временем построю такой же, но настоящий.

- Нелегко же тебе будет! - присвистнула Анабель.

- Может быть, но думаю, теперь Господину будет не так сложно являться нам на глаза. Необязательно будет выбирать своим пророком преступника или безумца. Люди полюбят его, вот ты увидишь!

- Волнуешься, как будто время выставить перед покупателями новую вазу! - Маленькая волчица только усмехнулась, - Ничего, полюбят, полюбят они твоё творение... А меня вот что грызёт: почему никто из вас не набросился на Глиняного господина с кулаками? Одна я сразу, совершенно точно решила, что передо мною враг? Не заболтала его, не очаровала, не договорилась, не сотворила что-нибудь - переломила тяжёлую черепушку!

- А чем переломила? - оживился Иол.

- Твоим топориком, кстати! Уж спасибо, дружище, не знаю, что бы я без него придумала.

- Вот! Тебе что, обычно снится, как ты разгуливаешь с топором на поясе? А Явор - со свистулькой, о которой, как я понимаю, он десять лун как не вспоминал? Закрадываются подозрения: может, эти видения не случайны? Может, каждому из нас дали проявить себя с лучшей стороны?

- Моя лучшая сторона - людям головы рубить, - надулась Анабель на неведомую богиню, посмевшую подумать о ней такое, - ну конечно!

- Ты несправедлива, - Лиза мягко ей улыбнулась, - разве не ты сбежала из дома, чтобы стать хорошим воином? И стала им. Бела, ты убила божество!

- Во сне - это разве в счёт? И не называй меня, как мой отец...

- Прости! Ну, пусть даже и во сне. Ты сильная, ловкая, находчивая. Ты хвалила Иола за его дурманящий гимн - но и ты в своём роде оказалась не хуже. Твои движения - они сами по себе как песня! Не веришь - обойди, расспроси моряков, они в очередь выстраиваются, чтобы выглянуть ночью из трюма, посмотреть, как ты танцуешь в лунном свете, а вокруг серебряным шершнем летает топор!

- Всё правда, - согласился Явор, - не ходи далеко, я всё и сам могу подтвердить. И сам не дурак полюбоваться, так что не шипи на очарованных моряков! Разве ты не этого хотела, быть живым снарядом? Или...или богиня не угадала?

- Я не знаю, - Анабель уткнула лицо в ладони, - теперь мне кажется, этого слишком мало. Да к тому же...поединок - это упоительно, это гонка воли, силы, ясности ума. А вот сокрушить противника - это мерзость, хруст, слизь и тяжесть, и больше ничего...

- Я помню, ты жаловалась, проиграв бой - на подступах к Абадру. А теперь ты выиграла бой, но тоже жалуешься. Может, это и впрямь тебе не подходит? Тогда подумай, - голос Явора был свежим, как кисловатое, но целебное зелье из шиповника, - что бы ты хотела сделать, встретившись с Господином ещё раз?..

Вечернее солнце заглядывало в окошко, золотя потолочные доски, так что они стали похожи на вымазанные желтками рассыпчатые храмовые коржики: жрецы выносили столы с длинными пластами теста и прямо тут же, во дворе, резали и раздавали его, и Иол мог бы поклясться, что те столы были куда длиннее, чем потолок этой каморки. Впрочем, на своё плавучее жилище он не жаловался. Его беспокоили другие мысли.

Это что, действительно было божественным откровением? Поэтому его сердце замирает так сладко, стоит ему представить разворот глиняных плеч? Благоговение...или всё куда низменней: его ум нащупал задачку, сложную головоломку? Может, он ещё раз почувствует эту приятную дрожь, когда увидит башни из неотёсанных глыб далеко на севере, там, где зима длится полгода, а следы становятся кроваво-красными от раздавленной клюквы? Может, там, в диких уголках, сохранились с далёких времён упругие травы и неуклюжие, закованные в панцирь рыбы, что промелькнули в видении и теперь никак не хотят забываться, тускнеть?.. Может, все божества мира тут ни при чём, и он просто хочет побольше узнать о временах, когда род человеческий ещё не подал голос? И разве кто-нибудь до него этим занимался? Он мог бы быть первым!..

Как некстати! У него были такие хорошие, такие чёткие планы, даже список городов, которые стоят посещения: планировка городов, структура общества, церемониал, судопроизводство, дорожные сети, налоги... Мало ли вопросов, которые надо осветить? Ему, всю жизнь прожившему в вольных городах, будет непросто понять, как столица управляется с огромной махиной королевства... А тут вдруг интерес к этим допотопным зверям! С другой стороны, разве это не успокаивает: загадок на земле хватит на всю его жизнь, и ещё останется!

Разве не так должен жить каждый уважающий себя учёный: чтобы что-то желанное, непокорённое всегда маячило впереди? Да если ему, Иолу, будет дано высказать мнение, это вообще любому человеку не помешает.

Лиза ещё толком не проснулась, а почувствовала: как легко дышится! Сердце прыгало в груди задорно и звонко, как язычок в бубенце.

- Урса, Урса! - затормошила она Явора, - вставай, братец! Это же наши края, где сдобные булки посыпаны маком, над дверью коровника вешают клеверный венок, а детишки, даже уличные безобразники, бледны, как малосольные огурцы, потому что солнце из-за туч показывается от силы пару раз в год!

- Ага, - буркнул тот, - а если такое всё же случается, пекут жёлтые просяные блины, чтобы умилостивить небесное страшилище. Задобрят - и можно снова на подоконнике сидеть, ноги свесив, и пятками воду мутить!

- Точно! Вот мой дядя, если встанет пораньше, открывает настежь окно и удочку закидывает. По весне, по тихой погоде можно и голавля поймать...

- Что? - опешил спросонья Иол. Он вглядывался в окно, но там, несмотря на ранний час, было сумрачно, и даже заблудившиеся пятна света казались старыми, потёртыми, мшисто-бурыми, - У вас что, всегда так? И чем дальше к северу, тем будет хуже? Или...эй, да вы надо мной смеётесь, несчастные вы хулиганы!

Троица фыркала от удовольствия. Сколько ещё глупостей можно будет нагромоздить на эту учёную голову в тюрбане, прежде чем он разберётся, что к чему! Что первый глоток молока нужно выплёскивать в очаг - вот дым будет и вонь! Что к девушке, с которой ненароком столкнулся на пороге храма, обычай велит свататься - и не терпит оправданий! Что отходя ко сну, уместно пожелать хозяевам найти добрые сны под подушкой, - пусть хозяева переглядываются с улыбками да постукивают по виску! Анабель считала, до совершенства этому книжнику полшага, всего ничего - вот только осталось пообтрясти немного спеси, и готово!

- Да мы просто шутим, - уступила Лиза, - в Урсе всегда такая погода, потому как горы к самому городу подступают. Но клянусь, ты не пожалеешь! У ювелира в лавке самые лучшие украшения лежат на чёрных подушечках, чтобы сияли ярче, - вот и Урса такое же сокровище, ей полумрак только к лицу.

Иол махнул рукой - мол, какими сокровищами ты хочешь удивить уроженца Яхонтового королевства, малышка? Но ему ещё предстояло удивиться.

В порту царила обычная неразбериха. Ждали погрузки тяжёлые ящики со стеклом: в помеченных красной печатью - искусная работа посудных дел мастеров, синей - тонкие, переложенные тканью пласты, будущие окна, изготовление которых было таким же кропотливым и куда более долгим. Поодаль под навесом ждали маленькие ящички с местным нежным, душистым чаем: частые дожди вымывали из листьев горчинку, оставляя лёгкую цветочную сладость и привкус мяты. Рассыпались по земле груды бесстыже здоровенных капустных кочанов - сочные листья так и распирало изнутри. В наспех сбитых ящиках торчал лук-порей, каждый стебель был прямой, бледно-золотистый, как восковая свечка. Рядом стояли колоды, а то и просто набитые трухой мешки, облепленные рыжими оборочками грибов: здесь их выращивали прямо на заднем дворе, так и везли по городам-соседям, а там пусть прямо на рынке отщипывают пучок свежайшей "лесной курицы" или печёночницу покрупнее себе на обед. Может, не каждая ягода вызревала в тенистой Урсе, но и тут было чем похвастаться!

Среди грузов и просто портового мусора кипела жизнь. Вокруг ящиков, в которых хрупкий товар был обложен сухой травой и паклей, крутились пегие мышки, чаявшие надёргать соломы на гнездо, а там, где брёвна и бочки отгораживали у самого берега тихий уголок, покрякивали и перебирали пёрышки черноголовые морские утки с выводком детишек.

Да и люди - какие тут были люди! Взять хоть того высокого мужчину, что стремительно шагает к лёгкому узконосому кораблю, какие нанимают для частных путешествий, - не иначе сам градоправитель встречает почётных гостей. Пусть в Урсе и стоит круглый год тёплая погода, его длиннополый кафтан оторочен лисьим мехом, чёрным с серебринкой, а берет сполз на ухо под тяжестью янтарных пуговиц. За нарядным господином семенит девочка, судя по рыжим кудряшкам, выбивающимся из-под чепца, - дочурка. А за девочкой, на тоненькой цепочке - не собака, не ручная обезьянка, как бывало в Хунти, а большеухая олениха, ничуть не растерявшаяся среди грубых окриков и толчеи!

На узких сходнях соседнего корабля три женщины в одинаковых пышных платьях обступили капитана и, видимо, отчаянно с ним торгуются. За спиной капитана переминаются с ноги на ногу обвешанные тюками грузчики, а бедняга не может ни успокоить назойливых собеседниц, ни хотя бы просто обойти, не помяв широких юбок!

Тут же снуют разносчики простецких угощений: горячих пирогов с повидлом, куриных колбасок в тесте, ягодного компота и забродившего мёда. Но больше всего мореходов толпится у старика-лоточника: широкая кожаная лента, наброшенная на шею, поддерживает доску с густо-зелёным "пирогом". Прямо на ходу старик отхватывает от него здоровенным ножом куски, оборачивает в грубую бумагу и бросает покупателям. Лиза, Явор и Анабель, которым уже доводилось бывать в Урсе, знали: никакой это не пирог, а местное травяное мыло с морским песком! Набить брюхо - дело доброе, но может и подождать, а вот начисто вымыться после плаванья, в котором каждая кружка воды на счету!.. Песчинки драли кожу не хуже суровой мочалки, до красноты, а травяной отвар пощипывал и согревал затёкшие спины и натруженные плечи.

Друзья глазели вокруг с восторгом, как на представление заезжих лицедеев. Да почему как? С баржи, которая пришла порожней, а отсюда повезёт драгоценный лес, спускается компания в пёстрых нарядах, кудлатый рыжий ослик тянет тележку, в которой из-под покрывала высовываются голова выверна из жёваной бумаги и пара обёрнутых золотой фольгой жезлов. То ли заигравшиеся трюкачи, то ли бродячие сказители приехали на самый край мира поделиться своими историями и собрать местные. Как же здорово, что "Оса" сложила крылышки и отдохнёт в порту до завтра, - они попадут на представление! Само собой, вечернее, ибо только в красном свете кострища бумажные венки становятся коронами, а чудовища обретают плоть, чтобы всей тяжестью обвиснуть на копье героя...

Лиза оглянулась: ну и как всё это нравится Иолу? Не испугался, не разочаровался?.. И с огорчением заметила, что не смотрит он ни на голосистую толпу, ни на товары, проплывающие мимо на носилках, а глядит себе под ноги, ковыряя носком мягкой туфли булыжник. Неужто так скучно?..

- Ты сама под ноги посмотри! - усмехнулась Анабель, - Он же в Урсе в первый раз!

Лиза опустила голову - и впрямь! Вся здоровенная краюха портовой площади была вымощена бронзовеющим стеклом и багряным - толстые пластины, чуть похожие на спилы дуба, чуть - на столетние, отшлифованные прибоями раковины.

- Я б сказал, что только безумец мостит вечно вымокший порт стеклом, - Иол развёл руками, - но оно такое устойчивое, что мне остаётся проглотить свою ругань. Какие мастера! Вот почему ты говорила про лавку ювелира - кропотливая, прекрасная работа!

- А мне нравится цвет, - Лиза оглняулась назад, где покачивались корабли, а под ними зыбились чёрные тени, - он так согревает после морской синевы! Готова поклясться, эти плитки - не из Пряхами забытой каморки, отливали специально. Хоть и не признаются ведь, пожалуй.

Горожане доброй Урсы и не признавались: топтали разношенными сапогами своё сокровище, и под ноги летели обёртки, верёвки, опилки и чешуя. Завтрашний ливень снесёт всё в море вместе с мишурой ночных гуляний, и мостовая вновь ровно, тепло замерцает, приглашая корабли в долгожданный приют.

Ах, как хорошо было снова очутиться в родных краях, где женщины носят длинные, колышущиеся юбки, похожие на увядшие головки цветов, у домов такие толстые стены, будто камни наперекор строителям врастали в землю, а благородный чёрный цвет не считается приметой ни скорби, ни крайней бедности! Ах, эти тонкие, как веки юных девушек, листья, которым придётся увянуть с приходом осени, ах, эти столетник и герань в окнах, упрямо тянущиеся к свету! И растерянный толстопузый шмель, сбитый с толку сладким запахом компота, - разве есть такие шмели в жарких городах Хунти? А вон тощая, как убывающий месяц, полудикая портовая кошка бьёт лапой по штанине рыбака, даже не думая убрать когти, и шипит, требуя рыбку-султанку! И рыбак, кидающий ей подачку, так бородат и густобров, что из курчавой копны выглядывает только нос редиской, да ещё вспыхивает, отражаясь в глазах, огонёк самокрутки, - разве бывают в Хунти эдакие роскошные бороды? Конечно, нет!

Это был славный праздник возвращения, первый из долгой череды: ведь с каждым днём они будут всё ближе к дому - и одновременно они уже как будто вернулись в него. Пора было зайти и в храм, бросить зерна храмовым голубям-курлыкам в белых пуховых панталончиках, а после - в подвальчик под ратушей, где команда "Пьяной Осы" заказала королевское угощение. Хозяин выкатил бочку сладкого прошлогоднего вина, и моряки осушили его до дна, оправдывая имя своего юркого корабля. Можно было петь песни, постукивая деревянными ложками о стол, и не слишком беспокоиться, попадаешь ли в тон и вообще помнишь ли слова, и есть холодное мясо с доброй пястью такого свежего, дикого, ядрёного хрена, что у Иола впервые с младенческой колыбели брызнули слёзы из глаз. Потом растянуть и без того долгий день, закружившись в хороводе на портовой площади, где разыгрывают старую сказку. В сотый раз как в первый: отважный герой, покрытый кровью и гарью, опять жалит железом чудовище, чтобы рухнуть с ним в смертных объятьях, и опять будет воскрешён белокурым королевичем просто оттого, что малыш не знает ещё, что люди умирают. А напоследок поглядеть, как ловкий парнишка, выставив перед собою пылающий шест, идёт по натянутому между мачтами двух кораблей канату, и всякая рябь на воде заставляет сердце стучать быстрее, прогоняя сон. Шаг...ещё шаг...дошёл!

В Тьетри друзья тоже чаяли повеселиться, да не вышло - "Оса" залетела в город как раз на Тихую дюжину. Капитан с некоторым смущением объяснил: в старые времена это было время сурового поста, но горожане решили, что боги простят им маленькую хитрость, и отказались вместо этого от бесед. Такие уж они тут чревоугодники! И с тех пор в эти дни не услышишь людского голоса кроме, быть может, лепета маленьких несмышлёнышей. Сам Ильяш осмеливался заговорить, только вскарабкавшись на борт своей плавучей крепости, а уж Гвидо ему пришлось и вовсе запереть в каюте, и всё равно проклятия настырной птицы были слышны даже с берега. В отместку негодник расклевал любимую карту капитана: выведенная густыми чернилами на тугой бычьей коже, прибитая железными клиньями к стене, она выдерживала любые шторма, качку, влажность и жару. А однажды и настоящий поединок на кинжалах: лезвие вошло в похожий на жирную муху остров Семиградья, лишь на миг разминувшись с лицом Ильяша, и накрепко увязло - этого хватило, чтобы спасти капитану жизнь. Зато стараниями Гвидо всего за вечер изгибы побережья превратились в разжёванные лоскуты. На счастье пернатого, капитан ценил боевой дух выше любых безделушек, которые легко идут ко дну!

Итак, Тьетри был нем, как донная рыба. В храмах смолкли песнопения, затихла болтовня прихожан, мешочки с фишками для "Путешествия Икела", поникнув, дожидались хозяев в нишах у входа. Писцы разошлись по домам лечить покрасневшие глаза чайными припарками и проветривать чернильницы. Учительницы танцев, приводившие под светлые своды питомиц, похожих на гусят с их тонкими лапками и не по росту большими, неуклюжими ступнями, распустили учениц, и девичий смех больше не сыпался дробинками на мраморный пол. Сквозняк кружился одиноко по опустевшим залам, и только у ног Ячменного человека скучал большой, слегка подвявший пучок ревеня: закрывая вечером храм, жрец захватит его с собой.

Взрослые тратили эти тихие деньки с толком, брались за те дела, что откладывали весь год - всё равно скучнее уже не будет. Ставили вино из старого, липнущего к зубам варенья, писали письма тётушкам-занудам и просушивали одеяла, стыдливо пряча от соседских глаз пятна от чая, масла и сыра. Чинили заборы, перематывали в клубки старую, пахнущую ещё бабушкиным мылом крапивную пряжу, смазывали петли скрипящих калиток, перетряхивали кладовки и чердаки - по улице грохотала, доверху нагруженная, тележка старьёвщика. Старик покряхтывал от удовольствия: лучший улов в году! Матери города, устроившись в тени ратуши, корпели над нарядами для праздника урожая: там распарывали, тут смётывали. Им, съевшим вместе пуд морской соли, не нужно было друг для друга слов, а потемневшие, унизанные перстнями старые пальцы не останавливались, даже когда швеи задрёмывали, а кружевные белые береты сползали им на глаза.

Пустовал парк, прекрасный, столетний: даже не парк, а остатки леса в глубокой лощине, опоясывающей Тьетри, когда-то не тронутые за ненадобностью, а после ставшие желанным местом для прогулок, тенистые и полные ручьёв, гнёзд и скрипучих каруселей. На дюжину дней он словно очнулся от утомительного сна о людях: стыдливо пятясь, ушла музыка, растаяли на солнце клочки оброненной сахарной ваты, кем-то забытую сумку уже стал заплетать вьюнок. Путаница листьев казалась свежей и дикой, как на первый день после сотворения, и по розовому щебню дорожек прохаживались лишь пятнистые кошки с кисточками на ушах, да лающие ящерицы высовывали из лозняка чешуйчатые носы.

В один голос с лесом ликовали дети - что им стоит обернуться маленькими дикарями! Освобождённые от школьных занятий, с головой ушли они в свои таинственные игры: как мышата, сновали по задворкам, за сараюшками и на кучах плавника за портом, поджигали тополиный пух, забившийся в канавы, чертили непонятные знаки и птичьи следы на непросыхающей земле в тени старых садов и заходились беззвучным смехом.

Бывает, подумала Лиза, соберёшься к приятелю на огонёк, да через щёлку в двери увидишь, как хозяева ссорятся, или целуются, или спят, - ничего не остаётся, как подхватить юбки да заготовленные было гостинцы и на цыпочках уйти восвояси. Сегодня, казалось гончарке, вся команда "Осы" чувствовала себя таким нежеланным гостем. Едва заночевав, корабль с тихим плеском покинул Тьетри и вновь взял курс на север.

Чудно, но Явор оказался самым здравомыслящим из четвёрки: пока Иол запрокидывал голову, рассматривая смальтовую рябь храмовых мозаик, Лиза перегибалась через ограду храма, вдыхая запахи припозднившейся паучьей сирени, а Анабель пыталась жестами объясниться со старьёвщиком, торгуясь за вилки с морскими коньками на ручках - Герману в подарок! - он пробрался во двор местного гончара и самую малость преступил закон.

- Вот, проверишь? - протянул он Лизе горсть влажной глины, когда друзья снова покачивались на деревянном боку корабля.

Лиза неуверенно коснулась комочка, пощипала его, делая то ли ушки, то ли петушиный гребень, и снова смяла.

- Ты чего? - Сын Ячменя поймал её рассеянный, тревожный взгляд. - Волнуешься? Думаешь, могло и не получиться? Оживёт?

- Нет...не в том дело.

- А в чём? - торопя подругу с ответом, он сжал её пальчики в своих ладонях, так что оба совершенно перемазались в светлой, как костяная пыль, глине. - Не дури, сестрёнка! Ты как будто не хочешь лепить? А я подумал было, ты по этому истосковалась.

- Я просто не знаю, что с ней делать.

- Не понимаю!

-Я... - Лиза неопределённо покачала головой, - с тех пор, как узнала про оживающую глину, я всегда боялась, что воображение меня до добра не доведёт. Стоило закрыть глаза, они появлялись: кудрявые, зубастые, вьющиеся, хвостатые, как твоя свистулька. Горбатые, мохноногие, пластающиеся по земле. Страх должен был остановить меня, но только подхлёстывал. Я загоняла их в вазы, ковши и блюда, такие исковерканные, что ими невозможно было пользоваться - к счастью, они же были настолько хороши, чтобы просто любоваться. И люди покупали их: не те люди, что покупали работу моего отца, не кухарки, а их хозяева, которых будоражил блеск разноцветной глазури, и это распаляло не только тщеславие, но и охоту к выдумкам. Теперь понимаю, что если б у меня не отобрали инструменты, я бы не остановилась.

- Так теперь сможешь делать свои чудаковатые кувшины безо всяких помех, разве нет? Или подзабыла, как это делается?

- О, нет. Глину можно вымыть из-под ногтей, но на то, чтобы забыть, понадобилось бы куда больше времени. - Девочка усмехнулась, - Всё изменилось после того, как мы заснули в заброшенном храме. У меня в голове стало так пусто, что кажется, приложи ухо к моему темечку - и услышишь шорох прибоя, как в рапановой раковине. Вот ты дал мне глину - и я не знаю, что с ней делать. Говорю себе: слепи оленя, слепи головастика. А не могу. Где у них лапы, где уши, где вёрткий хвост? Я пытаюсь поймать их внутренним зрением, но они ускользают. Может, мой дар стал жертвой Глиняному Господину. Может, это была справедливая цена. А может, он решил, что после того, как я слепила бога, ничто другое не достойно появиться из тех же рук. В любом случае, это конец...

- Погоди! - встряхнул её Явор, - Мысли так могут далеко завести. Ты скажи, главное-то у тебя осталось?

- Главное?..

- Желание работать у гончарного круга.

- Как ты можешь называть это главным?!.. Старательная бездарность - ну что может быть хуже-то?

- Послушай, Лиз, я знаю об этом ремесле только с твоих слов. Как и о твоём отце. Но вот что я понял о нём: всю жизнь он делал самые простые горшки и жаровни, кружки и вазы, на которые никто и не взглянет, если не засунуть в них охапку цветов. Самую простую утварь, которую скребут ложкой, слюнявят, бьют на черепки. И ему за эти годы не надоело ничуть, а? До сих пор не терпится сесть за круг поглядеть, как круглобокая посудина поднимается всё выше и выше из невзрачного комочка? И не выманишь его из мастерской, пока солнце не сядет, так же?

Гончарка неуверенно кивнула.

- Никаких причудливых зверушек. Просто городской горшечник уже долгие-предолгие годы. Но он вроде счастлив?..

Лиза вспомнила Карла: огонёк самокрутки дотлевает, вот-вот перекинется на усы, а он даже не замечает, выравнивая стенки миски до бумажной тонкости. Рыжая глина волнуется и блестит, как шкура бегущей лошади, пока мастер не отдёргивает руки - готово! И улыбается.

- Ох, Явор, а может статься, ты и прав! Мой отец всё ещё лучший из мастеров, и мне есть чему у него поучиться, что бы там ни канючила моя гордость! Вот доберусь до дома... А знаешь, что я сделаю с этим кусочком глины? Точно то же, что и с тем, с которого всё началось. Сомну его в кокон.

Она изо всех сил сжала его в кулаке, пока тот не стал похож на тучное от пряжи веретено, подтянулась и сунула в изгиб оконной рамы.

Когда с утра девочка тронула ссохшийся, неказистый обжимок, он упал на пол и раскололся надвое.

Корабль шёл на север медленно, с ленцой, покусывая пенные волны - так сытая охотничья собака только возит носом по земле, делая вид, что разыскивает добычу, а на деле, забежав в ближайшие кусты, чешет уши, пока не задремлет. На мачтах целовались, постукивая клювами, сероголовые чайки. Рыба не спеша обгладывала увешанные приманкой крючки и, вильнув на прощание хвостом, исчезала в глубине - только что салфетку не просила после сытного обеда! Чтобы зайти в очередное маленькое, лишайником липнущее к прибрежным камням селение, приходилось делать широкий полукруг, но никто не протестовал: приятно видеть землю! Да и мелкие монетки после этих коротких остановок набивались в карманы, просачивались всюду, словно песок, - этому радовались тоже.

Всё чаще моросило, а один раз и вовсе пошёл такой дождь, что "Осе" пришлось бросить якорь - Ильяш, не дозволявший малейшего простоя, в этот раз только засучил рукава и бросился работать вместе со всеми. Лило ливмя - казалось, море должно было стать после такого пресным. Но, конечно же, не стало.

Дни становились всё длинней, а ночи - короче и светлее. Сумерки опускались на небо, как тонкая чёрная кисея - на хрустальный шар волшебницы, насмотревшейся на дальние дали до рези в глазах, и эту лёгкую кисею шутя просвечивали вспышки далёких молний.

Но едва просыхало, уже не только четвёрка путешественников, а и многие моряки проводили беззвёздные ночи на палубе. Сажали рядышком Игг вместо фонаря - и масло не тратит, и от ветра не гаснет! - и кидали кости, передавая из рук в руки только что полученный заработок. Старушка-огнептица не пугалась ни стука костей о палубу, ни проклятий, когда проигравший хлопал себя по коленям, ни хохота плутов, которых никак не могли поймать за руку, только изредка вскакивала ухватить муху-береговушку, прилетевшую на её тёплый свет. Когда игра надоедала, кричали "Мило! Эй, Мило, выноси свою подружку, побренчи нам!", и щекастый паренёк приносил маленькую, лёгкую как яичная скорлупка мандолину. На берегу его за такую игру, может, ударили бы по пальцам, но на корабле не приходилось быть разборчивым: все качали головами, подпевали, как могли, и в полутьме на лицах разгорались улыбки, превращавшие некрасивые лица в загадочные, а красивые - в зовущие.

Дни начинались и проходили, и множились, золотые и одинаковые, как оладьи или монеты в стопке. Пришло время, доплыли до Триены и расстались - с нежностью, но без сожалений. Ильяш подмигнул напоследок своим юным попутчикам и, запустив пятерню в белокурые волосы, отправился присматривать редкий товар.

- Эй, ребят, и спасибо за птицу! - донеслось до них уже из-за широких, не по-летнему одетых в черное спин триенцев.

А их снова ждала дорога - лучшая из всех, последняя из всех в этом утомительном путешествии, жёлтая песчаная дорога, ведущая домой.

- Этот город похож на подушечку для булавок, - заявил Иол, рассматривая тонкие, островерхие башни и шёлковую ветошь обтрёпанных флагов.

- Ага, и швея, которой она принадлежит, самая настоящая презлющая ведьма! - рассмеялась Лиза. - Ох, Анабель, конечно, я не про твою бабулю!

- Вот что бывает, когда два мелких городишки вырастают слишком близко друг к другу. Склочники да завистники! - съязвила Анабель и шутливо толкнула учёного в плечо. - Пойдём, пока кошки об Явора когти точить не начали!

И правда что, триенские белые и гибкие, как пещерные угри, кошки уже облепили паренька: одна и впрямь повисла на его рубахе, выпустив кривые, обломанные в ночных перебранках когти, другая, громко мурча, вылизывала ему ухо. Сын Ячменя, кажется, вовсе не был против: шипел им что-то на зверином языке и пошевеливал пальцами, засунутыми в карман, доводя парочку косолапых котят, уставившихся на него, до исступления - хорошие вырастут крысоловки! Увы, стоило всем замолчать, зверьки обернулись, вперив в чужаков холодный взгляд берилловых глаз, и тут же прыснули кто куда.

Широкими уступами город поднимался над морем. Сверху был виден весь припортовый рынок. Редкие телеги и даже носилки - говорят, жажда золота покидает хорошего купца последней из всех страстей, и почтенные, одряхлевшие главы семейств порой устают отказывать себе в радости поторговаться и выплывают из дома, закутавшись в меха, - едва продвигались сквозь беспокойную толпу, напоминая водяных скорпионов в пруду с головастиками. Задворки рынка, с их наспех сбитыми коробами, охромевшими телегами да белеющими на ветру говяжьими мослами, скрывались от города за зарослями серебристо-сизого лоха. Ветви гнулись к морю, и шептались, вторя прибою, и перемигивались с морскими звёздами, выброшенными на берег, жёлтыми звёздочками цветов.

Из дверей Змеева храма, открытых единожды и навсегда, просевших на ладонь в землю, выплескивался наружу застывший поток жёлтого воска. Лиза отметила мимоходом, что, верно, весна была тяжёлой, и молебны ревели над Триеной - да-да, ревели, а какими же им быть, если певчими у них становятся старые гребцы? - днём и ночью. Анабель молча указала на причалы: половина была благородного седого цвета, как и в день их отплытия, но вторая, свеженькая, золотистая, явно была новой. Что за несчастье обрушилось на Триену, что им разнесло в щепки порт? Шторм? Разбойники? Кит, выбросившийся на берег?..

- Это уж слишком, - вздохнула Лиза, - хочу к нашим галечным отмелям. К тритонам, отдирающим пемзой морские жёлуди и водоросли с хвостов. И самое страшное, что там можно найти, - стеклянные бутыли и латунные пуговицы из неведомых мест. Идёмте?

Иол хотел было протестовать, но тут же передумал. Не такой уж он и чёрствый, чтобы не знать радости возвращения домой! Посмотрит он ещё этот странный город, где монашеская суровость странным образом сочетается с кичливой роскошью, посмотрит... Тем более и Кармин интересовал его ничуть не меньше: что это за место такое вырастило Лизу, рассеянную, упрямую, ласковую, прошагавшую полмира в поисках того, что чуяло её сердце?..

Впрочем, Триена успела заставить их изменить впечатление - и к лучшему.

Запоздало, подходя к городским воротам, ребята подумали, что неплохо бы разжиться съестным: холодной курицей с маринованной черемшой, или пирогами с такой плотной зажаристой корочкой, что сколько ни тычь их пальцем, не сомнутся, только отзовутся глухим утробным ворчанием, или вот перловой каши с последней завалявшейся с зимы тыквой и хрусткими шкварками - настоящее жирное золото!

- Пироги? - госпожа, прибиравшая свой маленький каменистый садик, призадумалась, услышав вопрос. Потом прислонила метлу к стене. - Да зачем вам в харчевню, я вас угощу неплохим рыбником, если кошки до него не добрались! Заходите, я только спущусь в кладовку...

Все четверо гуськом последовали за ней, через невысокую калиточку к узкой, как у сторожевой башни, двери. То ли голос у женщины был такой уверенный, что они и не подумали пререкаться, то ли до полусмерти хотелось заглянуть, как там устроены внутри у триенцев их грубые, приземистые, почти безглазые дома.

Да и сама щедрая хозяйка какова - было на что посмотреть! Уже немолодая, грузная - да и в юности вряд ли кто называл её миленькой сладенькой хохотушкой, по крайней мере, если не перебарщивал с пивом и вёл счёт своим зубам, - но было в ней что-то притягательное. Может, глаза - этот редкий, прозрачный как бутылочное стекло взгляд, какой бывает у тех, кто с рождения никого и ничего не боялся? С таким взглядом даже родные внуки не смеют назвать её бабушкой - только почтенной госпожой. С таким взглядом она равно спокойно могла бы собирать окрестных кумушек к чаю или подписывать изгнаннику приговор. Или простецкий пучок седых волос, перевитый жемчужной нитью? Или, может, наряд? Анабель, всякого повидавшая в примерочных у модных швей, аж задохнулась от удивления: смотришь издалека - платье грубого хлопка, всё в каких-то затяжках и катышках, что ли...а подойдёшь поближе, чуть не носом уткнёшься - ой! На чёрный чехол нашиты чёрные же кружева. Змеятся, плетутся, вьются, расползаются - ручная работа, тонкий узор! Да уж, только в этой Триене так могут: взять роскошь, богатство, на которое можно было бы корабль снарядить, выкрасить в угольно-чёрный и надевать, чтобы подмести крыльцо!

За дверью клубился густой, застоявшийся полумрак. Единственное оконце, и без того маленькое, было прикрыто ставнями. Явор присвистнул: снаружи-то тоже ставни! Глухие, накрепко сколоченные, не чета этим - с узором из крохотных звёзд с острыми пальчиками-лепестками, через которые и свет-то процеживался нехотя, обвисая на досках капельками медвяной росы! Но внимательный взгляд заметил бы, что и внутренние, отлакированные, изящные, как погремушки из тыквы-горлянки, запирались на железные задвижки - неслабеющее лекарство от беспечности, напоминание о гремящих штормах ранней весны.

Куда больше света, чем окно, давали тлеющие, несмотря на летнюю пору, уголья в камине, и в этом неверном свете случайные гости смогли рассмотреть убранство дома. Большой, насупившийся под тяжёлой полкой очаг, по обеим сторонам от него - блестящие латунные бока высоких ваз, а из них вылетают брызги "пустынной розы", "змеиных языков" - как только не назовут это недоразумение, растение без корней, комок колючих листьев и мясистых алых лепестков, что может пережить и стужу, и жару, и засуху, и своебытный уют Триенских гостиных. Над камином свет выхватывал краешки книжных корешков, но названия сливались в неразличимую вязь: плотницкие инструкции?.. счётные книги?.. роман в письмах?..

Но тени расползлись по углам, и оказалось, что вот они, углы - рукой подать! Домик был крохотный, словно игрушечный: кроме камина, и взгляду-то не за что зацепиться. Перед огнём лежал толстый войлочный ковёр, уже изрядно исполосованный полозьями кресла-качалки, по углам ютилась пара сундуков... За бархатной шторой скрывалась кухонька, где не разминулись бы и двое, а единственная дверь открывалась прямо на первую ступеньку крутой лестницы без перил, ведущей в кладовку, где шуршала вощёной бумагой хозяйка. Друзья озирались в поисках входа в спальню, пока не пригляделись к тому, что сначала сочли богатым, резным дубовым шкафом: за открытой дверцей высилась гора подушек и свисал краешек белого одеяла...

Ну и ну! - восхитилась Анабель. Даже землянка Алисы, ведьмы Алисы, которая пила чай вприкуску с волчьей вишней и с которой здоровались только те, у кого хворают дети, была просторней. Да и светлее, если уж на то пошло! А уж каково спать в этом ящике, в котором и пошевелиться нельзя лишний раз, а вскочишь от дурного кошмара - шишку набьёшь... Анабель представила, как хозяйка взбирается по приставной лестнице, опускается на пуховые подушки и, закрыв створки изнутри, остаётся лежать в кромешной тьме. Зимой, наверное, приходится долго ждать, пока надышишь достаточно, чтобы этот деревянный ларь прогрелся и можно было заснуть. Ну и жизнь!

Но вслух Анабель, конечно же, ничего не сказала, потому что знала - хозяйка этого дома услышит и шёпот даже из кладовки.

- Вот! - госпожа с жемчугом в волосах протянула им большой коричневый свёрток, да вдобавок ещё связку заморской сушёной хурмы, - И не думайте благодарить. Мне просто надо кое-кого проучить: тот, кто напрашивается на добрый и обстоятельный совет, а потом опаздывает, не заслужил большего, чем пустой чай. А вы кушайте на здоровье!

До самых ворот друзья гадали, в таком ли суровом воздержании живут все триенцы - или, может, их, рождавшихся порой прямо среди корабельной качки, устраивала и эта толика тепла? И воображали, кого это угораздило провиниться перед женщиной из серого каменного домика, но так ничего и не решили. Зато когда разломили пирог, начинка оказалась редкостная: со жгучим луком, яйцом и жирной печенью морской рыбы. Объедение, да и только!

По обочинам отцветала ирга, роняя в пыль белую труху лепестков, а на ветках, как нетерпеливые садовники, перекрикивались пёстрые дрозды. Все овраги и овражки взъерошились сочными листьями белокопытника, и Лиза думала, как же хорошо, что весна неторопливо путешествовала за ними с юга, со скоростью корабля, чьи паруса не слишком-то плотно были набиты ветром. Они перемигивались на каждой пристани, где хрустела молодая трава, и сталкивались, сплетаясь хоботками, очумелые бабочки, и кошки подставляли солнцу отяжелевшие животы, и вот - встретились.

Встречные собаки обнюхивали их и мотали головами, чихая от незнакомых запахов. Встречные козы, маленькие бандитки, шли за ними по пятам, пока Анабель не вытряхивала на ладонь немного соли и не протягивала им, высунувшим от нетерпения шершавые язычки. А встречные девушки засматривались на смоляные волосы Иола, и одна из них прошла так близко, что задела его сдобным белым плечом и, придержав за полу куртки, прошептала на ухо что-то такое, что он не разобрал - или, скорее, разобрал, да рассказывать не захотел, ведь ещё долго закусывал губы да оглядывался назад.

И ни разу, с облегчением заметили все четверо, им не встретилось глиняного чудища. Вот так!

Когда друзья добрались до Германова трактира, стоял тот вечерний час, когда всё сомневаешься: стоит зажигать лампы или можно ещё обождать? Розоватый свет пробивался сквозь ветви старых яблонь, занавесившие окна, выхватывал лица давних приятелей, которые не могли наглядеться на морщинки друг друга, полученные в разлуке, и руки дельцов, склонившихся над толстыми, запирающимися на замок счётными тетрадями, но великодушно оставлял и сумрачные уголки для уставших и отчаявшихся. Здесь бормотали, ругались, молились и похрапывали. За столом с орешками и хрустящими медовыми пустячками собрались, близко-близко сдвинув кудрявые головки, девушки-подруги: мягкие складки ярких, многослойных платьев делали их кружок похожим на браслет из полированных агатов. Рядом узкоглазая женщина в чёрной шали с траченой молью меховой оторочкой отгребла в уголок очага ещё тёплых углей и закапывала в них пару репок и головки сладкого лука: может, денег хватило на ночлег, но не на ужин, а может, традиции не позволяли ей брать еду из чужих рук? Никто не гнал чудачку: традиции Герман уважал, да и желание сберечь пару медяков - тоже. Люди, которым обычно не было никакого дела друг до друга, здесь по очереди склонялись над одним и тем же рукомойником, макали один и тот же ноздреватый хлеб в масло и соль, дышали одним и тем же густым, как ведьмино варево, воздухом, частенько сталкивались на узких лестницах - и ничего, оставались добры и вежливы, как на уроках в храмовой школе. Таков уж обычай тех, кто в пути, и если ты не совсем дурак, то чтишь его до самого порога.

Четверо скитальцев ввалились в этот отмежёванный мирок, эту уютную путаницу, защекотанные солнцем, говорливые, пахнущие рыбным пирогом, и разбередили его. Не давая времени ни опомниться, ни узнать их, завалили хозяина рассказами о пиратах и ящерицах, чёрных озёрах и рогах Лунного Телёнка, светляках и манговом вине. Герман мало что понял, но глядел на них участливо, как и положено трактирщику глядеть на изнывающих от неразделённых новостей гостей, и принял свой зубастый, бряцающий подарок. Лишь когда ребята угомонились, угостились хрустящей картошечкой, присыпанной и солью, и сахарной пудрой по старым западным рецептам, - как скучали они по ней в Яхонтовом королевстве, полном всяческими богатствами, кроме этих золотистых клубеньков! - и собрались было подниматься наверх, трактирщик осторожно спросил:

- Вы уж простите мою невнимательность, любезные гости! Но сдаётся мне, вы здесь не впервые, раз уж сами находите все потайные двери и лесенки. Уж не вы ли заходили сюда прошлой осенью - ещё втроём, без молодого господина с юга?

Девчонки чуть не покатились со смеху - надо же, так был с ними обходителен, а сам ни чуточки не помнит! Но когда на втором этаже отыскалось высокое, во весь рост зеркало, Лиза всё поняла: узнать её можно было разве что по веснушкам! Она дотронулась до скул, до бровей, до своего упрямого, в меру любопытного носа - да уж, не тот это больше носишко, по которому Карл мягко постукивал пальцем, когда его малышка слишком уж шалила! И плечи раздались, а живот втянулся... Выпотрошив сумку, дочь гончара достала одежду, которую прошлой осенью уносила из Кармина в заплечной сумке, расправила когда-то зелёную, как морковкины хвостики, а теперь выгоревшую, полинявшую, измазанную древесным соком и паучьей кровью ткань, приложила к себе, всматриваясь в отражение: ох, и когда это она успела так вытянуться, что любимая юбка перестала даже прикрывать колени? Вдоволь надивившись, Лиза подтащила Анабель к зеркалу и поставила рядом с собой, с удовольствием наблюдая, как у подружки вытягивается лицо.

- Да я же вылитая мать! И когда только успела? - возмутилась девочка, прищурив жёлтые глаза. - Это что, чары какие-то?

- Угу, могучие чары, и они зовутся временем. Нам они неподвластны - ну и к счастью, думаю я после встречи с Уттаром. Вот был горемыка! А мы с тобой - просто красавицы.

Анабель помедлила с ответом. Она вглядывалась в отражение, будто пыталась договориться о чём-то с долговязой охотницей, следившей за ней с той стороны. Наконец, кажется, нашла то, что её умиротворило.

- Что в ней, в красоте? Я подслушивала её несложные секретики с детства: когда твоя мать соблазнительна, как ночь, а мачеха ослепительна, как день, от такого никуда не деться. И они зудели и кусались, как комары, эти секретики. Так что мне, знаешь, безразлично, будут ли стихоплёты сравнивать меня с Возлюбленной, чьи ладони нежны, или со старухой, которой богиня оборачивается, чтобы вывести на чистую воду любезников и притвор. Лишь бы не иметь с ними дела.

- "О, красота, ты как мускатный цвет душиста, и так же золотом оплачена на вес, и так же на огне сгораешь быстро, когда небрежен повар - иль повеса..." - промурлыкала Лиза стародавнюю, набившую оскомину песенку, осаживая слишком уж серьёзную подругу, - Ты, Анабель, не мудрствуешь ли почём зря? Говоришь, безразлично, а сама крутишься перед зеркалом, как хмельная танцовщица!

- Ха! Но мне и впрямь есть, чему порадоваться, на что полюбоваться. Погляди туда, сестрица, - где же то тело, которое прокляли? Нет его! Потеряла по пути, как паук - свою старую шкурку.

- Твоя правда, - Лиза улыбнулась с облегчением, - твоя правда. Мы красавицы...и паучихи тоже.

Они чуть было не минули старый Яворов дом - да и как было заметить, если и старым-то назвать его теперь было нельзя? О, как желтела эта крыша, покрытая новенькой сосновой дранкой: как будто само солнце нарезали толстыми ломтями, как жирное масло, и уложили на неё! Виноград, обрезанный и посвежевший, пущенный по грубым жердям шпалеры, больше не крошил стены. А там, где когда-то кривилось просевшее крыльцо, теперь лежала каменная плита, привезённая с побережья, - такая без единой зарубки переживёт и дом, и всю деревню, и разве что пальцы северных ледников однажды дотянутся сюда и сумеют её сдвинуть. Белоснежная уточка ходила по двору, зарываясь клювом в густую поросль птичьей гречишки и, кажется, чуть не причмокивала от удовольствия, а из открытых окон доносились оживлённые молодые голоса: мужской и женский.

- Эх, иглохвостов только жалко! Придётся им новый приют себе подыскивать вместо моего забитого дымохода, - только и сказал Явор, и тогда девочки узнали неказистый сырой домишко, где им случилось заночевать. Теперь он светился от переполнявшей его жизни, как яблоко, оттягивающее ветку.

- Но как же так, - закусила губу Анабель, - это же твой дом, дом твоих родителей. Нельзя просто так взять и в него вселиться.

- Нельзя просто так взять и уехать за море, не сказав никому ни слова, вот что! А я уехал и не жалею.

- Но...

- Нет уж, Анабель, не говори ни слова! Ты такая въедливая, что, пожалуй, заслушаюсь тебя и сам не замечу, как окажусь у деревенского старосты и стану требовать у него две пятых части старого клеверного поля да возмещение за щербатый кувшин, выброшенный новыми хозяевами! - рассмеялся Явор. - Но мне это нисколечко не нужно. Пусть живут да радуются, да приглядывают за старыми стенами - сердце моё полированное будет спокойно.

- Уж не знаю, друже, что это такое у тебя - доброта или блажь! - проворчала Анабель. Но вся её желчность растаяла без следа, пока она смотрела на побеленные стены, и первые за бог весть сколько лет грядки за домом, и маленькие колышки, вбитые у обочины: скоро здесь поднимется заборчик, оберегая хозяйских уток, детей и кроликов - кто у них там ещё есть?.. - от тарахтящих в спешке повозок. А там, может, вырастет и прилавок с пирожками, или микстурами, спасающими при болтанке, непромокаемыми плащами и зубным порошком - всем тем, что может пригодиться путешественникам. И, конечно, никто уже не скажет: вот, мол, дом победней, попросимся на ночлег!

Переночевать остановились на той самой поляне, где Анабель когда-то впервые поблагодарила Четырёхрогого за заботу. Ох, не раз ещё она поминала его имя: под пологом Великого Леса, зарывая во влажные листья змеиные косточки, похожие на ожерелья дикарей. И в предгорьях, где водилось множество глупых белок: стоило оставить сумки без присмотра, зверьки сами набивались в них, соблазнённые запахом сухарей, - даже и ловить не надо!.. Всю грязную работу делала Анабель, и никогда не возмущалась - хотя в котелок, снятый с огня, сразу залезали три вилки - или три толстых ломтя лепёшки, если случалось побольше обжигающей, душистой подливы.

Но ни плясать, ни лакомиться в этом месте им сегодня не пришлось. Вечерняя роса выпала обильная и такая густая, будто не вода это, а травяной сироп или слюна, капнувшая с языка облачной коровы. Костерок чихал и трескал, грозясь погаснуть. Игг жалась к хозяйке, понурая, потемневшая, как сунутая в воду головня, да и остальная братия выглядела не многим лучше.

- Учёные выяснили, что тут, на севере, дождь идёт снизу вверх, прямо из-под земли! - бодрясь, подшучивал Иол и чесал замёрзший нос.

Ложиться спать никому не хотелось: продрогнешь так, что кости будут ныть, а глаз не сомкнёшь. Но и идти уже не было сил. Усталые путешественники скрючились на бревне, поближе к огню, и терпеливо пережидали темноту.

Лиза оказалась между Явором и Иолом, и два надёжных плеча - холодное и горячее - поддерживали её в полудрёме. Дочке гончара вдруг подумалось: вот оно, главное сокровище, которое она привезла с собою из долгой поездки. Не считать же таковым потерю дара, или повисшее над нею обещание выстроить храм, или, может, шрамы от укуса шихии, которые всё ещё чесались, если дело шло к дождю? Были, конечно, ещё знание и опыт, но с ними, догадывалась девочка, как с солью - можно и лишку хватить, если не поберечься...

Нет, эти двое - вот её невинная корысть, вот её находка. Иол, кудесник со строгим лицом, с улыбкой тонкой, как молодой остророгий месяц, вытаскивающий из рукава невероятные истории, и на хвосте у каждой толстым узлом непременно привязана ещё одна... И Явор, неприкрашенный и бескорыстный, как весенний ливень, её зелёная тень, молчаливая и кроткая, тень, которую она научила спать. Запах чернил, запах стружки. Нежность затопила её маленькое сердечко. Нежность и неожиданная горечь, потому что она впервые - так запоздало! - поняла, что её путешествие подошло к концу. И за поворотом дороги больше не покажутся ни лиловые сады, ни проклятые пустыни незнакомых земель, и ночлег больше не будет ни досадой, ни загадкой - высокая кровать с льняными простынями станет дожидаться её терпеливо каждый вечер. Никаких нечаянностей, лица всё больше знакомые, перемена погоды - лишь повод с досадой захлопнуть окно. И - ах! вот оно что, вот отчего заныло в груди! - просыпаются неумолимо последние крохи времени, что она проведёт с дорогими друзьями.

Тщеславие рисует нам мечты — такие же яркие и мелкие, как то самоцветное крошево, что продаётся на вес. Мечты о возвращении написаны крупными мазками, да кое-как: слёзы, улыбки, ликование, флажки по ветру. Быть может, даже неловко выпаленное признание в любви. Нет, в обожании!

Но взаправду возвращение случается нежданно, ходит тихим шагом и принадлежит лишь одному своему хозяину. И никто не скажет, что это к худшему.

Четверо вошли в Кармин ранним утром, когда на убегающих в дымку улицах не было ни души. Город цепенел, досматривая последний сон перед пробуждением, и только ветер, скучая, играл с занавесками в открытых по случаю тёплой погоды окнах. Скользнула одинокая тень: жена булочника возвращалась с ночной прогулки. Прошуршали чёрные кружева, встопорщились птичьи перья, жалобно клацнуло ожерелье из молочных зубов - эта женщина, верно, была из потомков тех беспокойных духов, что пением заманивают путников к обрыву как раз в такие вот туманные часы. Она тоже заметила их, ранних, знакомых и незнакомых, но ничего не сказала - только шире распахнула глаза, тёмные с прозеленью, как старые, запятнанные патиной бронзовые монеты, и кинула им под ноги цветущую ветку ежевики. Прихоть? Колдовство? Путь победителей, что выстилают цветами? Или колючая-преколючая насмешка? Спросить было не у кого: полоумная чаровница скользнула за калитку, оставляя на гнутых прутьях клочки серого кроличьего меха и запах ладана и померанцев.

Скрипнула дверь, и город снова мягкой ладонью прижала тишина. Иол поморщился...а потом заговорщически улыбнулся и тихим, низким, голосом — всё равно что гул ветра в ненастье, начал песню.

От востока на закат нас ловил Безносый Брат,

Вороша то палый лист, то свежий снег...

Лиза удивилась было: и откуда ему, чужому, знать? Песня-то своя, домашняя, привычная, как разношенные ботинки! А потом поняла: чего только не пели на шустрой «Осе», там и выучил. И тут же удивилась, что сама не вспомнила её ни разу за всё время пути, ведь одно дело — петь её вполсилы у камина, и совсем другое — посреди дороги, тощей пуповины, соединяющей два каких-нибудь невзрачных городишки, когда она так кстати. Ну ничего, есть ещё время всё исправить! Она схватилась за мотив, и Анабель и Явором отстали разве что на полслова.

...Нам, бродягам, разглядеть не дано наш смертный день,

Пусть хитрит он — будем мы хитрей втройне!

Хоть в пути ускользает, как блики,

Истончается память, как шёлк,

Но когда, сер и пьян,

Вдруг рассеется туман -

Нет, не даром полмира прошёл!

Снова пыль с неторных троп и с обочин ста дорог

Нам укрыла плечи золотым руном,

И невод солнечных лучей закружился, как качель.

Это сон? Так пусть полвека длится он!

Если манит стезя одиночки,

Повелителя грёз наяву,

Видишь пламя свечи,

Что колышется в ночи?

Отправляйся навстречу ему!

***