Всякий случай

Анабель очнулась на склоне холма. В ступнях привычно закололо, предупреждая о ненадёжной опоре под ногами, - девочке не нужно было даже опускать взгляд, чтобы узнать эту скользкую, хваткую, скорую на подвох почву. Чистая глина! Мелкая травка ещё топорщила кое-где самые кончики листьев, задушенная бурым месивом, а в остальном - смурное небо да сыто чавкающая земля, даже глазу не за что зацепиться. Поэтому Анабель смотрела прямо перед собою - на Глиняного господина.

Он и сам был бурым, нагим и бурым - как свернувшаяся кровь, как сухие корки граната, как влажно блестящий бобровый мех. Могучие двупалые ноги на каждом шагу входили в жирную землю, как в масло, по щиколотку, и всё же никто не назвал бы его грузным. Когда он пригнулся, упершись в глину пальцами нечеловечески длинных рук - Анабель отчего-то ожидала увидеть гнутые крючья когтей, но это были ловкие, мягкие пальцы, способные мастерить так же, как и рушить, - и шумно втянул воздух, каждое движение было плавным.

Девочка старалась смотреть ему в лицо: длинное, узкое, туго обтянутое кожей, оно напоминало морду освежёванного оленя, и только серые глаза с узкими, как царапины, зрачками, влажные и живые, слегка подёргивались, будто оценивая расстояние...или готовясь к броску?

Да отчего его вообще назвали господином? - вдруг взъярилась Анабель. Как достойного человека, как владетеля...как её отца, в конце концов. Да это же чудовище, тень в ночном лесу, оскаленная пасть в тупике пещеры! Очёски с клубка Прях, одна из тех доисторических тварей, что строили - неотёсанный камень за камнем - одинокие то ли крепости, то ли маяки по северным побережьям. Зверь! Нечего тут бояться.

Девочка хлопнула себя по бедру: ещё миг назад, она готова была поклясться, ничего там не было, но сейчас пояс оттягивал топорик сизой стали. Он как будто стал тяжелее и вытянулся - лезвие изогнулось широкой дугою, защищая пальцы, а за обухом блеснул, по-дружески осклабившись, здоровенный крюк. Анабель торопливо сдёрнула оружие с пояса, взмахнула им пару раз - не заденет, не распорет ли кожу крюк, но рукоятка надёжно лежала в ладони, и топор ходил бойко, как сотню раз испытанный. Чему удивляться, - хмыкнула она, - это тайны сновидений.

Они сошлись молча: только глухие удары и плеск грязи под ногами. Анабель, едва достававшая противнику до груди, бледным слепнем-дождёвкой вилась вокруг, покусывая, дразня, ища уязвимое место. А сжатые до черноты кулаки Господина молотили землю вокруг: глинистые брызги пудовой вышивкой оседали на одежде Анабель. Только б не задержаться, не застыть на одном месте: если уж этот великан схватит за руку - сломает, как хворостинку, и тщетно надеяться на хвалёную ловкость, а уж тем паче на силу. Пару раз она потеряла драгоценное время, ловя равновесие на скользком склоне, и расплатилась горящими от боли рёбрами. Кулак только мазнул, проходя мимо, и всё же этого было достаточно, чтобы дыхание сбилось, и девочка начала терять силы. Ещё несколько таких ударов...она не хотела думать об этом.

Чувствует ли он боль? Замечает ли он сочащиеся мутной жижей ранки, которыми Анабель испещряет его тело? Отчего, щурясь, слезятся его глаза? Очередной поворот громадного тела застал девочку врасплох, и всё, что ей оставалось - проскользнуть между ног чудовища, съезжая ещё ниже по холму. Нет, в честном бою этого врага ей не победить никогда. Что безжалостно выбивали в Академии, так это веру в чудесное везение, которое придёт в последний момент. Не будет никакого могучего удара, который ты сделаешь от отчаяния, - не дотянешься, не успеешь и будешь корчиться на вражеской пике, а потом - конец. Всё, что ей оставалось, - попытаться обхитрить зверя. Благо он, - оскалилась девчонка, - не слишком смышлёный на вид!

Она встала, притворно пошатываясь, припадая на одну ногу и закусывая, будто бы от боли, губу - тут, впрочем, играть особо и не приходилось. Самым тяжёлым было вынести вид несущегося на неё чудовища: надвигающаяся то ли прыжками, то ли рывками громада, грязно-жёлтые, как неубранная пшеница, завитки рогов, бесстрастная - ни бьющейся жилки, ни морщинки, ни складочки, - словно мёртвая морда. И заставить дрожащее от страха тело не уворачиваться, только податься чуть назад. Позволить огромной лапе опуститься на бедро, подмять под себя, следя только за тем, чтобы вошедший в раж зверь не тронул руки - руки ей ещё понадобятся. И только в последний момент, уже вжимаясь спиною в грязь, слегка ослабить хватку, почувствовать, как топорище проворачивается в ладони, вместо узкого лезвия услужливо подставляя крюк.

И выцедив сквозь зубы последний воздух из ошпаренных болью лёгких, Анабель всадила железное жало прямо под подбородок, за челюсть, так глубоко, чтобы услышать скрежет острия о кость. Подцепила морду чудовища, подтянула, как рыбак незадачливую добычу - ни встряхнуть головой, ни пошевелиться. И привычным жестом вскинула свободную руку.

- Вот тебе тайны сновидений, тварь! - выплюнула она в лицо Господину, - Получай!

Пальцы царапнули маленькие горячие коготки, и вверх взлетела, хлопая огненными крыльями по лицу великана, возникшая из небытия Игг. Но как и потяжелевший в руке хозяйки топорик, это была не та потухшая птица, которую Анабель порой приходилось выпаивать из ладони. Она была подобна плевку рассерженного вулкана: крылья оторочены раскалённым красным, из раскрытого клюва вылетают клубы пара напополам с сажей, искры сыплются кругом - вот одна опустилась на руку Анабель и зашипела, оставляя после себя маленькую язвочку...Такой она, верно, была в молодости, за такую дрались волшебники, ради такой ковали и зачаровывали особые клетки, потому что обыкновенные рассыпались в чёрный прах. Сон беспечной рукой вернул ей прежние силы - и теперь она металась, взбудораженная, рассерженная, обжигая морду бурого зверя, ослепляя, разъедая бархатистую кожу. Чудовищное создание дёргалось, пытаясь отстраниться, или хотя бы опустить голову, защищая глаза, но крюк сидел крепко, и каждое движение только растравляло болезненную рану.

Когда в движениях древнего зверя не осталось ни проблеска сознания, и он отпустил её, упершись в землю руками и закричав - Анабель даже передёрнуло от страха, насколько человеческим был этот вопль, исходивший из его глотки, - девочка решила, что пора. Скупым движением выдернула крюк и, пока противник не опомнился, снова послала топор в замах - но на этот раз лезвием вперёд. Со всей силы обрушила удар на голову чудища, сизая в разводах полоса блеснула, отражая - солнце? нет, не было в этом краю солнца, только огонь верной Игг, - и вошла, проламывая кость.

- Прекрасная ковка, - прошептала, улыбаясь, Анабель. Силы покидали её, бесцветная, пахнущая стоячей водой кровь зверя заливала ноздри и рот, но она ни в какую не желала отпускать рукоять оружия, подарившего ей победу, - прекрасная ковка.

Вот и всё, о чём Анабель, победившая Глиняного господина, успела подумать.

Явор очнулся на склоне холма. Под ногами хлюпала грязь - мягоньким голосом, точь-в-точь как жалостливая девчонка над разрубленным лопатой червяком. Явор переступил с ноги на ногу, прислушиваясь, а заодно радуясь тому, как обволакивает босые ступни мокрая земля. Брезгливый горожанин пройдёт на цыпочках, да ещё будет долго ноги вытирать о придверный коврик, но после долгих переходов по битому камню...то-то и оно. Блажен дошедший путник!

Парнишка осмотрелся: пологий холм, по которому он поднимался, выскакивал из плотного, стелющегося тумана, как пузырь на луже. Из топкого месива там и сям торчала редкая поросль, но Явор не слышал ни хруста, с которым корни вгрызаются в почву, ни шелеста, с которым листья поворачиваются вслед за солнцем, - как будто неумелая рука просто повтыкала оборванные листья в землю. Да и самого солнца тоже не было видно. Сын Ячменя вздохнул - никогда в жизни он не видел снов, но если судить по людским обмолвкам и любовным песням, это сон и есть. Пустой, как бульон жадной хозяйки, наскоро состряпанный из обрывков воспоминаний - поди, именно такая травка высовывалась из непросыхающей лужи у его крыльца...

Он наклонился было, чтобы посмотреть и убедиться, но тут его накрыла широкая тень. Человек? Зверь? Явор поднял голову. Кожа существа была тёмной и влажной, как бобовая шкурка, но после путешествия по Хунти смуглой кожей его было не удивить. Другое дело - морда, такая могла бы принадлежать химере, плоду любви выверна и дикой лошади...

- Привет, - сказал он тихонько, чтобы не испугать чудовище, но напряжённые плечи и пружинистая походка не оставляли никаких сомнений. Друзей оно не искало - оно, отчаянное, искало мести, искупления и забытья.

Неужто это и есть он...Глиняный господин? Может ли бог выглядеть таким...грубым? Как репьи, как колтуны, как оводы, как волки по весне, барахтающиеся в грязной луже?

И всё же Сын Ячменя не почувствовал отвращения. Грешно это, наверное, и заносчиво, но ему хотелось сравнивать Глиняного господина с собой. О, Явор знал, что это такое: когда впереди бесконечно много времени, а людям поблизости совершенно нет дела до тебя. А ты достаточно силён и здоров, чтобы забота о себе не отнимала много времени - вот это уж точно про бога! Тогда просто начинаешь временами потухать. Как свеча, захлебнувшаяся собственным воском. И чем дальше - тем чаще, а уж если представить, что ждёшь вечность...

- Да ты просто одичал, дядюшка Глиняный Господин, - беззлобно усмехнулся Явор. Да и впрямь, кем, как не дядюшкой, ему считать это создание? Где плодородная почва, там под нею всегда и глина, так что они одной крови. - Дурман я с тебя стряхнуть не сумею, но вот успокоить может и смогу. Глядишь, завтра встанешь с той ноги!

И мальчишка пошёл прямо в объятия тёмной громады, позволил рукам, тяжёлым, как чугунные щипцы, схватить себя, смять в охапку и повалить в жидкую грязь. Сам обнял чудище, пропуская сквозь пальцы роговые пластины, накрепко прижал толстую шею к своей.

- Тсс, - выдыхал Сын Ячменя заблудшему богу в ухо, пока другой рукой забирался в крохотный нагрудный кармашек, - всё хорошо.

А потом достал и приложил к губам маленькую свистульку, рыбу-конька с ершовым гребнем на спине, длинными чуткими ушками и намёком на закрытые в блаженстве веки. Давнишний подарок Лизы, скрепивший их знакомство. Поделка, остановившаяся в полушаге от жизни. Чудовище дёрнулось, учуяв вещицу - родную кровь, но Явор уже начал выводить мотив. Странный, ломаный, неуклюжий, - как лягушка, прыгающая по скользким камушкам через речку. Некоторые звуки, казалось, терялись по пути - точь-в-точь булыжники, скрывшиеся под водой по самую макушку. Пальцы бегали быстро-быстро, перебирая чёрные крапинки отверстий - так ловко плетёт паук свою ловчую сеть, так быстро капли скатываются, соединяясь друг с другом, сливаясь в один поток, так настойчиво бьётся муха в оконное стекло, шалея от солнечного света... Словом, какой тяжёлой ни была бы эта песенка без слов для человечьего уха, в ней была сила, которая движет жизнью с рассвета и до заката - и снова до рассвета. И хватка Глиняного господина понемногу слабела, и движения его становились тем медленней и ленивей, чем быстрей и напористей звучала музыка. Вскоре он совсем затих. А немного погодя сквозь его бурую спину стали пробиваться зелёные копья травы, свежие и сочные, лопающиеся от молочной влаги.

Когда Явор закончил свою песню и отнял игрушку от губ, он лежал под земляной насыпью, густо поросшей зеленью, - длинные узкие листья щекотали ему нос. Лицо юноши осунулось и посерело от усталости, но всё равно он улыбался.

- Интересно, сумею я выбраться из этого кургана? - спросил он то ли у травинки, то ли у мутного золотистого диска, появившегося высоко в небесном мареве. Усталое солнце, дневная луна? Не поймёшь.

Вот что успел увидеть Явор, спевший колыбельную Глиняному господину.

Иол очнулся на склоне холма. Вялый ветерок обдувал лицо, голова была приятно свежей, а натруженный было хребет вытянулся струной - как в бывалые годы, когда в Школе их заставляли заниматься зарядкой, улыбнулся он. Сейчас-то он, преподаватель, - слишком важная птица, чтоб к нему приставали с такими мелочами. А зря.

- О, какое любопытное растение! - спохватился он, взглянув себе под ноги, - Резные листья, ворсистые у основания стебли - не его ли называют розой прокажённых? Время цветения ещё не настало, но вот же два маленьких бутона... Удивительно! Я читал, она до крайности прихотлива, её пестуют в теплицах и удобряют помётом серебристых чаек. А тут растёт себе дичком на такой скудной почве... И, кстати, что это за место?

Иол огляделся, нахмурился, не увидев ничего знакомого. Что это случилось с ним: испытание, пророческий сон, путешествие наяву? Если наяву, может, растения подскажут ему, где он очутился? Увы...под сандалиями стелился оживший рисунок из учебника по травничеству. Красная мята, пушистые шарики цветов дикого чеснока, ноготки, молочай-переросток, клейкие листья солодки, кинза с вызревшими семенами, какие знахари сыплют не только в суп, но и в детские погремушки... Все в разной поре роста, все растут бок о бок, хотя приличный садовник чеснок с солодкой и не вздумал бы рядом посадить - зачахнут оба.

- Точно сон, - встревоженно пробормотал Иол, - говорят же, снится только то, с чем хорошенько познакомился при свете дня, а травы я чаще в книге рассматриваю, чем под ногами. И никого вокруг - хотя уж это-то это не удивляет! Истории о разделённых снах всегда больше похожи на пустое хвастовство. Придётся справляться в одиночку, и это ох как плохо...

Он вообще-то мало задумывался о том, что делать с Глиняным господином. По правде говоря, даже не мог поверить в него, пока не увидел Ушивари. Просто привязался к ребятам - может, наверстывал упущенное в детстве? Одно ведь дело - упиваться книжными историями о храбрецах, и совсем другое - ощутить это на собственной шкуре. Не было у него никогда такого приятеля, чтобы удивил, испугал, увлёк на таинственное и важное задание: может, на городскую свалку сбегать, где, говорят, то золотую серёжку найдут совершенно целую, а то и волшебную шапку, или сладкие белые персики воровать у сердитого соседа, или наблюдать, как умелец наносит рисунок на кожу сотней разноцветных иголок, охать и ахать, пока мастеру не надоест, и он не выставит вон. А если повезёт, следить за приезжими - вот уж подозрительные типы, надо раскрыть их преступные намерения и сообщить страже! И лишь теперь его запоздало втянули в такое длинное-предлинное приключение, где можно бродить по неизведанным местам, есть сладости перед обедом и болтать, устроившись у костра, всю ночь. Огромное, страшноватое порою, но всё же приключение, - как тут было не купиться? А как разбираться с Господином - так это Лиза решит, она же за главную, она всё затеяла.

- Ох, дураааак! - Иол помотал головой, - Отцовская кровь беспокойная даёт знать о себе, что ли. Хотя кого я обманываю? Старик сочиняет стишки, да ещё и продаёт довольно бойко, а я бросил работу, чтоб залезть гневному богу в пасть, и кто из нас сумасброд? А я ведь ещё пенял ему за легкомыслие - никогда больше не буду...

Выговорившись, Иол понемногу успокоился. Что ж, если думать, как заигравшийся мальчишка, дела его плохи. Но если думать как учёный...учёный не должен отворачивать нос от нового опыта. Он было зарёкся не иметь со священным знанием ничего общего после той пакостной истории с гимнами, но если рыба сама плывёт в руки? Работа над книгой была увлекательнейшей - не только кропотливое исследование, но и бесконечные столкновения с самим собой, маловером. Самый всеобъемлющий труд на его пути, и кто вообще заставит его вымарать это отличное время из жизни? Нет уж, и сейчас тоже он будет смотреть, и запоминать, и делать выводы. В конце концов, эти крысы из книгохранилища, - продолжат ли они твердить, что его стихи недостаточно искренни, после того, как он увидит настоящего бога? Потому что пространство сна может быть нелепой, наскоро вылепленной поделкой, но ведь Глиняный Господин - настоящий?..

Иол подоткнул полы длинной рубахи - хоть и сон, а всё равно не запачкать бы! - и поспешил к вершине холма.

Никто не ждал его там: всё та же жидкая и бурая, как похлёбка бедняка, земля со всех сторон, и только ворочается в ней что-то крупное и тёмное. Что это? Или кто?..

- Простите?.. - неуверенно начал он.

И тут крохотные и твёрдые, как семена акации, зрачки впились в него, и он словно прозрел. В спину плеснула холодная волна, и ещё, и ещё одна, всё сильней, пока последняя ударом чуть не сбила его с ног. Сердце не успело стукнуть и полдюжины раз, а рубаха прилипла к лопаткам, лицо залило сладким потом, а колени подогнулись, как у загнанного, но он и не заметил этого.

Однажды он рассказывал Лизе про красоту простых линий и строгих форм, а она только ответила: "На этом учатся". Может, он смотрел на людей, на гибких ныряльщиков за розовыми губками, на влажные глаза девушек-затворниц, продававших через щель в стене печенье, на широкие плечи водоносов и мягкие, облепленные мокрыми подолами синих платьев икры жриц, крутящихся в танце дождя, на чёрные от угольной пыли ладони мастеровых, линии жизни на которых - как сотни протоков, на которые расплетается Уб Митра, впадая в океан, на собственное мужающее лицо в маленьком зеркальце, наконец, на сахарные веснушки самой Лизы, просто чтобы учиться на этом? Чтобы теперь, когда он встретился взглядом с этим полузверем, неподъёмным, как выброшенная на берег китовья туша, уцелеть, не сойти с ума? Тот был уродлив как старая, вымокшая под дождём коряга, нелеп, несоразмерен, ужасающ - а всё же красив, красив и могуч, как само время. Он и принадлежал времени, другому времени: тому, в котором деревья царапали небо, а трава росла и росла бесконечно, как волосы, устилая клочки земли меж холодных солоноватых болот. Тогда он был плоть от плоти мира, но шло время, созвездия собирались вдоль горизонта, как сливки на молоке, безголовые рыбы превращались в русалок, а после - в зелёный морской ил, и его длинные пальцы и тяжёлые, выпирающие, как доски корабельного остова, рёбра казались всё более уродливыми и чужими. И вот - подумать только! - он стоит рядом с Иолом и дышит с ним одним воздухом. И вот он поворачивается к Иолу, трогается с места, медленный, но неотвратимый, покачивающийся - то ли как пьяница, то ли как валун, что вот-вот сорвётся со склона горы...

- О, святые мудрецы, да что же мне делать с ним...

Иол смотрел, как заворожённый, на ссутуленные, вздрагивающие при каждом шаге плечи глиняного создания. Вдруг над его ухом прохрипело:

- Пиши быстррей! - цветастая птица всей тяжестью опустилась ему на плечо, мазнув крылом по носу.

- Мммм.... - всё так же рассеянно протянул он. Не дождавшись ответа, крылатый надоеда вцепился ему клювом в мочку уха и дёрнул изо всех сил. У Иола потемнело в глазах, будто в них сыпанули лилового, обжигающего песку. Юноша не смог сдержать вскрика - неужто проклятая птица обезобразила его?..

Однако когда он ощупал ухо, оно оказалось совершенно целым, только маленькая капелька крови выступила - комар иной раз и то работает грязней. Зато благоговейное наваждение, опутавшее его, само собой ослабло от боли и глупого, повседневного испуга.

- Чего тебе, Гвидо? Ну спасибо, спасибо...но куда что писать?

- В тетррадь, дуррень ты восторрженный!

Получать отповедь от собственной птицы было не слишком приятно, но...он действительно ощутил, как рубаху оттягивает, неудобно топорща ткань, что-то плоское и твёрдое. Ну и как он мог не замечать этого раньше? Запустил руку за пазуху - конечно! Это же его собственная книга, которую отдал ему Явор по ненадобности, распухшая и обтрёпанная. Эх, что это за невежество - писать в готовой, изящно - а он уж в своё время постарался, даже при недостатке средств, чтоб вышло недурно - отпечатанной книге? Разве что... Иол пролистал страницы, остановившись на последнем, бесстыдно белеющем развороте.

- Предлагаешь мне написать гимн? Или скорей уж заговор - наверняка Господин старомоден? Что ж, ты прав, пернатый товарищ, - если это и испытание, пора показать то единственное, на что я и впрямь гожусь.

Стоило взяться за дело, от прежней несобранности не осталось и следа. На листе перед глазами будто проявились наметки: деление строк, очерёдность слогов, объём и ритм...как надёжно, оказывается, они засели у него в голове! Создать нечто простое, грубоватое, чтобы в прорехи между словами так и тянуло сыростью и свежим ветром...Иол сдёрнул с шеи любимый и единственный амулет: под искусно разукрашенной обманкой прятался чёрный шестигранник, оправленный в серебро. Нет, не успокаивающий душу агат, не жадный до крови обсидиан, а обычный обточенный уголёк. Орудие писателя для самых отчаянных моментов: и вот настал как раз такой. Погружённый в свои мысли, он даже не заметил, что стоило ему приложить чёрный камушек к бумаге, глиняный гигант тотчас замер.

Смерти немного, жизни немного и радость, тщету, утрату

В равных долях соберу для тебя я, мой бог Темнолицый:

Благовонные корни и три полновесных зерна граната,

Разбитую склянку, свирель с мягким плачем вечерней птицы,

Рукоять ножа, платье невесты, змеиную погремушку,

Копытце козлёнка, рождённого львицей, куски скрижали

С законами города, двести лет как уже разрушенного,

Чёрных ниток моток, мёд с живицей, что и сластит, и жалит,

Закопаю, укрою цветущим дёрном. Уже наутро

Колосья вызреют и прогнутся, как от глухой печали.

Свистом срежу, обмолочу, пустив по снопам белых туров,

Стану веять - доверюсь болотному ветру-молчальнику,

Останется горстка семян не крупней воробьиной мари -

Переберу, истолку в ржавой ступе пестом рубиновым,

Заварю в котелке, на крови парной. Как потянет гарью -

Открывай! Там под крышкой - она, твоя, Темнолицый, глина.

Дописывал Иол торопливо, едва закончил - оторвал глаза от книги, следя, что станет делать Глиняный господин. И понял, что на холме, кроме него и его крылатого помощника, нет ни единой живой души. Рука дрогнула, на последней жирной точке уголёк споткнулся, тонкая каменная щепка отломилась и прокатилась по бумаге, оставляя за собой пепельную ленту. Иол сдул соринку с листа и окинул взглядом набросок.

- Ничего, а, Гвидо? Я немного жулил, пользуясь образцами из "Пересказов забытого". Мне до них далеко, но изобразить момент рождения глины как чего-то живого, наполненного я попытался. Насколько это вообще может человек, считавший её нечистой и не касавшийся её ни разу за все двадцать лет жизни!

Может, ему следовало использовать более древние обороты? Может, Глиняный господин просидел тут тысячи лет взаперти и знать не знает, что такое города, нитки и козлята?.. И всё же он постарался, собрал мелочь и сор и сплёл из них нечто большее, сеть, как то и должно быть, когда берёшься за заговор. Сеть на особого зверя, - усмехнулся он, - потому что разве прочитаешь это какому попало богу!

- Ну так как, Гвидо? - повторил встревоженный рифмач. Даже птица может быть неплохим советчиком во сне!

- Прросыпайся! - вдруг рявкнул в ответ попугай и изо всех сил сжал плечо хозяина когтями.

Вот и всё, что успел услышать Иол, зачаровавший Глиняного господина, о своей колдовской песне.

Лиза очнулась на склоне холма. По привычке вся сжалась, пытаясь задержать побольше тепла в худеньком тельце, потом ощутила, что воздух тёплый, застоявшийся - самый обычный низинный воздух.

- Ух ты! - пробормотала девочка. Посмотрела под ноги и повторила, - Ух ты!

Её ступни держала чистейшая, мельчайшая, мягчайшая, нежнейшая в мире глина. Та, что стояла в отцовской мастерской, в широкой кадке, накрытая мокрым полотном, и дожидалась, пока умелые ладони отнимут от неё кусок, та, которой так гордился Карл и его юная помощница, - она была просто лесной трухой по сравнению с тем, что сейчас обнимало её ступни. Лиза наклонилась, подцепила маленький комочек. Бархатная, как тесто на опаре - хоть сейчас лепи то ли кольцо, то ли косичку, то ли длиннохвостого весеннего жаворонка!

- Нечему удивляться, если уж я во владениях Глиняного господина, - повторяла она как заклятье, шагая по склону холма, который весь для неё был как тайник с разбойничьими сокровищами: шайку перебили, а сапфиры и серебряные чаши, теперь ничейные, до сих пор перемигиваются в темноте. Как безумно давно она не прикасалась к ней, вязкой, норовящей склеить пальцы, залепить рот, корочкой покрыть сердце - люби меня, мол, одну?... Как давно не поднимала из бесформенного комочка тонкую, как игла, вазу, - поздней осенью такие шли нарасхват для последней в саду розы. А толстобокие формочки для жаркого, а кружки-обманки, чтоб разыгрывать приятелей, а изящная урна для мальчишки-поэта, который только что сгоряча сжёг охапку своих тетрадей и теперь спешит сохранить хотя бы их прах?..

- Где как не здесь меня поймут! - с жаром прошептала она.

Девочка поднялась на вершину холма, где её дожидался глиняный истукан, заглянула в его тусклые, словно снегом припорошенные глаза. Страшно не было, потому что это был конец её пути. Больше никаких сокровенных тайн и никаких несчастных случайностей, от которых карандаш так и пляшет по карте, отмечая путь. Вот она держит за запястье своего неуловимого противника - дальше можно отправляться только домой.

- Ну, здравствуй, мой Господин, - сказала она, - я думала, ты сердишься сильней. Немудрено, если чувствуешь себя преданным и покинутым. Погляди на меня, я из тех, кто в этом виноват.

Всё так же глядя чудовищу в лицо, она обхватила мизинец безвольно висящей лапы, отломила его и бросила оземь.

- Да, я гончарка, сколько помню себя, а ты мой покровитель, которого всегда хотело иметь сердце, тот, кто должен стоять у печи, когда я закрываю её и скрещиваю пальцы на удачу - чтобы не треснуло, не лопнуло, не разбилось вдребезги. Но я тебя никогда не звала и не знала.

Лиза продолжала обламывать пальцы - так садовник ощипывает сливовую ветку в пору урожая. Это было ничуть не трудно. Потом она смяла в руках и выкрутила зверю ладони - два комочка глины упали на землю и тут же слились с нею. Плоть от плоти.

- Ты тоже поступил с нами плохо, оживляя чудовищ, развязывая войну. От тебя отступятся, - а нас просто сметут, как хлебные крошки со стола, чтоб не кололи руки. Ты же знаешь, что в Хунти, во всей огромной богатой стране, от моря до моря так не осталось ни одного гончара? Что с ними сталось тогда?..

Она встала на цыпочки и сняла с головы гиганта жёлтую корону то ли рогов, то ли зубчатых гребней, скатала мягкую, как рисовая пудра, как яблочная пастила, как моток шёлковых нитей, светлую глину в шар и засунула в рукав.

- Впрочем, это и неважно. Может, даже твои чудовищные твари - и не твари вовсе, а ты просто толком не знаешь, как выглядят звери, заселяющие сегодня землю. Неважно. Ты вдохнул жизнь в глину, но и сам ты весь до последней косточки глиняный, а я - я та, что придаёт ей форму. А иногда - когда заглядывает с заказом пасечник - я ещё и делаю формы из глины. Тебе нужно и то, и другое, да, Господин?

Лиза вытащила глаза зверя - два тяжёлых стеклянных шарика с серым дымком внутри. Оглянулась, но не нашла ничего лучше, чем засунуть их за щеку, подальше от грязи, а то упадут, укатятся - а какой ремесленник мечтает о слепом боге? После сняла его грузную голову и расплющила меж ладоней. Потом гладила плечи, нежно отламывая по кусочку. Опрокинула в грязь длинное, как у хищного зверя, тело. Сломала и вмяла в землю ноги.

- Я уж не знаю, милый, о чём думали те народы, у которых ты родился. Но нам ты достался в наследство. Вместе с каменными башнями, страхом темноты и любовью к тинистому мясу речной рыбы, даром что крохотные косточки впиваются в нёбо, а уж хитрая она - поди поймай! Так что нам обоим придётся немного потрудиться, чтоб ужиться.

Со стекляшками во рту, тяжёлыми и холодившими зубы, Лиза говорила, слегка картавя, но смеяться тут было некому. Она встряхнулась - подготовка позади. Жаль было ломать такую живую, древнюю красоту, но теперь настала пора поработать, а в это время всякие сомнения покидали её кудрявую голову.

- Ты будешь молодым. Не чересчур, конечно, но... Потому что и вещи, которые мы создаём, не служат долго: немного горя, когда подтолкнёшь нечаянно локтем любимую кружку, немного радости, пока выбираешь новую, а мы, гончары, тем и живём. И у тебя будет лёгкий нрав, чтобы больше не скорбеть о прошедшем - ни о той же разбитой кружке, ни о былых временах, когда земля с луной миловались, потираясь каменными носами.

Лизе не с кого было лепить Господину новое тело, кроме как с себя. Так что как она ни старалась зачерпнуть побольше глины, всё равно он получался не слишком высоким и крепким. Зато уж с лицом она расстаралась: горбинка на тяжёлом носу, улыбка, легко растягивающая тонкие губы, и гладко обритая голова - чтобы ему, привыкшему к гладкому, прохладному, текучему телу, жилось легко. Острые плечи окутала мантия, плотная, перетекающую из складки в складку, - не одежда, а настоящий водоворот, благо глины оказалось предостаточно. Лиза даже вырезала застёжкой от заколки узор по подолу - ни то ни сё, яблочные косточки, жёлуди и звёзды вперемешку, что ли? И вышло красиво, хоть и несерьёзно.

Наконец, мастерица вытерла о рубаху серые стекляшки и бережно вдавила их под веки своему изваянию. На человеческом лице они больше не казались ни мелкими, ни колючими - настороженные, по-совиному круглые, и только узкие щели зрачков смотрели с усмешкой из далёкой давности. Отошла на полшага и ахнула.

- Ладный ты какой, друг мой, даже не жалко, что привкус глины остался на языке, - протянула она удивлённо. Пока лепила, выглаживала шею и жилистые запястья, не чувствовала неловкости - ну какое может быть смущение перед чудовищем? А теперь перед ней стоит красивый мужчина с широкой плутовской улыбкой и бровями вразлёт, сразу и не поймёшь, такого то ли достопочтенным господином называть, то ли по-свойски - славным дядькой. - О, чуть не забыла!

Девочка погрузила ладонь в глиняного человека, туда, где, будь он из плоти, смыкались бы рёбра, осторожно расширила лунку. Достала из рукава жёлтый, как гусиный пух, комок, сдула налипшую нитку, сгладила острые углы - да так и вложила в своего бога.

- Люди - слабые создания: ни когтей, ни клыков, ни рогов. Но у нас есть сердце, а это порой пострашнее будет. Твоё будет неладное, зато твёрдое - не расколешь, не разломишь, как и положено тому, кто проживёт ещё вечность. С таким будешь не слишком обязательным - зато и не слишком требовательным. Самый лучший покровитель для тех, кто привык жить вообще без какого-либо, да? - и она замазала ему дыру в груди так, что не осталось и трещинки.

Посмотрела терпеливо, выжидающе - мол, давай, оживай. Потом с беспокойством. Потом со страхом. Потом с облегчением.

- Точно! Я и забыла, зачем сюда шла, когда решила скроить новую шкуру чудовищу!

Ей пришлось ещё раз вымазать руки в глине. Каким-то чудом старый плащ пережил все горные тропы и перевалы, почти не нахватав прорех, и на нём-то, расстеленном на голой земле, Лиза и вылепила странную поделку: маленький круглобокий домик. В просветах окон было видно, как между столбами, похожими на пухлые витые рожки единорожьих жеребят, глиняные болванчики отправляют какой-то сложный ритуал.

- Тебе не хватало храмов, так что я построила один. Маленький, самый первый, - юная гончарка протянула истукану безделушку, - и, покуда ещё действует твоя магия, он оживёт! Скажешь, я немного смошенничала тут, да? Но обещаю, что когда-нибудь он станет самым настоящим, и туда будут заходить самые настоящие люди: слушать перестук глиняных барабанов, закапывать черепки любимых кувшинов на заднем дворе.

Глиняный человек неуверенно шевельнулся - кожа его становилась всё светлей, как будто вязкая масса просыхала на глазах, а одеяние, наоборот, темнело до густого багряного цвета. Слегка подался вперёд, качнулся, привыкая к новому, прямому и лёгкому телу, и всё же совладал с собой. Прижал широкие ладони к ладоням Лизы, обнимая и поддерживая её - свой! - маленький храм, где, тоже посветлев, вздрогнули и на долю мгновения ожили, поворачивая головы и руки, куколки жрецов. Глиняный господин медленно наклонился и прикоснулся губами к её мокрому от пота лбу.

- Какой горячий, - только и успела подумать она, любуясь на подрагивающую, совсем живую жилку на его запястье, а потом кожа Господина враз стала бледной, как яичная скорлупа, и раскалённой, как шипящее, плюющееся масло. В голове, там, где глиняный бог поцеловал её, что-то дёрнуло, как будто вытащили занозу - только эта заноза была не болезненной, а привычной, желанной. Лиза закричала пронзительно - больше от гнева, чем от страха.

А что с ней случилось, Лиза, примирившаяся с Глиняным Господином, так и не успела понять.

За две дюжины дней пути на юго-запад от горного храма, старик, запертый в земляной яме, вдруг почувствовал, как ломит в плечах и гудят усталые ноги. Впервые за сотни лет. Он улыбнулся этой немощи, как тюремщику, отпирающему дверь темницы. А потом испустил последний вздох, и милосердная земля обрушила своды, навсегда скрыв Уттара от людских глаз.

За дюжину дюжин дней пути на северо-восток от горного храма - если б хоть когда-нибудь нашёлся храбрец, сумевший преодолеть этот путь, не поседев и не начав петь на птичьем языке, - худой человек в истрёпанном балахоне подошёл к остывающей печи. Голова его то и дело подёргивалась, как будто он вёл долгую и заведомо проигранную битву со сном. На миг тусклая лампа подсветила лицо - серое лицо живого мертвеца, по которому нельзя даже сказать, мужчина это или женщина. Привычным жестом он запустил ладонь в грязные, всклокоченные волосы, потом, помявшись, сложил пальцы в щепотку и сделал вид, будто кидает пыль через плечо. Как будто это могло помочь после всего, что с ним случилось!

Осторожно взялся за ручку. Скрипнула чугунная дверца - он отшатнулся, вжался спиной в кирпичи и закрыл лицо руками. Но ничего не случилось: вокруг было тихо, и только где-то вдалеке распевались сверчки.

Человек набрался смелости и заглянул в тёмную пасть печки. Оттуда смурыми глазами пялилась на него большеухая птица - на правом зрачке темнел застывший потёк глазури.

- Глина! - прошептал измученный человечек, - да ты просто кусок бездыханной глины! Как раньше!

Он вытащил ещё тёплую, неповоротливую птичью тушу, тоненько то ли всхлипнул, то ли рассмеялся, и швырнул её под ноги. Когда она и впрямь разлетелась на осколки, смех перешёл в безудержный хохот. Безумный от радости гончар достал ухват и, засунув его в печное жерло, принялся крушить своих нерождённых созданий.

Когда лампа догорела и кончик фитиля, зашипев, утонул в масле, человек, свернувшись прямо на битых черепках, спал наконец крепким сном без сновидений.

Еши очнулся на склоне холма. Холм был самый настоящий: камешки выворачивались из-под лап, сползали, цепляясь друг за друга. Впереди расстилалось грязными лоскутами плоскогорье, а далеко за ним, обещала Мать Богиня, - последние тёплые долины, где во влажном мху кувыркаются его сторожкие рыжие собратья. Приключение было достаточно долгим, а спутники достаточно счастливыми, чтобы он забыл дорогу домой. Что он помнил, так это то, что лисья жизнь слишком коротка для сожалений по былым временам и рухнувшим царствам - зато приходится в самый раз, чтобы урвать парочку жирных пищух.

Еши уткнулся мордой в землю - скорее по привычке, чем по необходимости, - втянул носом влажный, железистый запах камней. Подобрался и пустился против ветра, глубже в горы, на северо-запад.