Всякий случай

Лиза старалась не думать ни о чём: ни о грудах камня, которые отчего-то у горизонта были серыми, что зола в протопленной печке, вдалеке - побуревшими, как слежавшийся прошлогодний стог, а прямо тут, под ноющими пальцами, - уже золотистыми, как соты на разломе. Ни о воздухе-обманке, который холодом щекотал и покусывал ноздри, а стоило вдохнуть - истончался и убывал. Ни о мохноногих, курчавых пустошных травках, чьи пунцовые шарики соцветий обсыпали на полуденном припекающем солнце щёки гор, как весенняя лихорадка. А больше всего она старалась не думать о боли в подвёрнутой щиколотке. Чересчур прыткий камешек, ненадёжная опора - и вот при каждом движении в распухшей ноге перекатываются вязкие комки боли, а ей остаётся только благодарить Прях за то, что так легко отделалась. Да за то, что рядом оказался Иол, терпеливый и бережный врачеватель, и свитая им тугая повязка притупляла боль и благоухала нездешними, сочными ночными травами. Да за двужильного Сына Ячменя, молча подставлявшего руку, плечо, жгущую ладони верёвку. Да за Анабель, гордячку и упрямицу Анабель с вечно прямой спиной, которая, доверившись, не переспрашивала дважды. Что бы она делала без них на этих высохших склонах!

Прошло три дня с тех пор, как друзья подошли к подножию хребта, и Лиза успела не раз и не два выбранить и книгу с серебряными буквами, и все сказки мира, в которых герои за ночь переносятся из королевства в королевство на спине Конька из-под Кочки или выращивают лес из костяного гребня. Следовало бы ей догадаться, что только на мягкой рисовой бумаге и может быть лёгкой и быстрой эта дурная, крутая, мечущаяся из стороны в сторону, как покусанная осами кляча, горная тропа! А как ещё объяснить, что у них начинают пустеть и утробы, и сумки, в глазах расползаются чёрные подпалины, а старого храма не видать? Да что храма - они и двух поставленных друг на друга камней не встретили! Неужто и впрямь за минувшие столетия горы успели вырасти вдвое?..

Все четверо втайне боялись, подойдя к подножию гор, столкнуться с цельной глыбой, как та, что огромной ладонью отделяла море от суши, грозя прихлопнуть маленькую и вёрткую "Пьяную осу", - столкнуться и разбиться. Но тяжелее всего было поначалу, а чем выше, чем старше камень, тем нахальней брали своё шальные весенние струи: тут разметают колкий гравий, здесь выскребут себе лоханку в ржаво-рыжей, как абрикосовое повидло, породе, там проложат долгую, кружную, но одолимую тропку - глядишь, на следующий год спрямят её, а по старой путник может и подняться, не замочив почти что ног. Друзьям повезло - большая вода как раз прошла, речушки, успевшие соскучиться по своим руслам, журчали умиротворённо и не пытались подшучивать над людьми, зато охотно делились сладковатой талой водой. Холоднейшая, так что даже Явору приходилось переливать её из горсти в горсть, прежде чем жадно втянуть, она всё же была настолько вкусной, что и копчёный кисловатый чай предгорий, и коричные палочки так и остались, забытые, трястись и крошиться в заплечной сумке.

- Чем выше горы, тем больше снега и льда они задерживают за зиму, тем сильнее потоки, что ревут здесь весной, вымывая рыхлые породы, - рассуждал Иол на привале, которые случались всё чаще с каждой пройденной по круче верстой. Он размотал бинты повязки и поглаживал опухшую, покрасневшую ногу спутницы - то ли понуждал кровь течь быстрее, то ли помогал найти друг друга и переплестись тоненьким ниточкам связок. Прикосновения лекаря не всегда были нежными, но каждый раз, вздрогнув, Лиза вымучивала улыбку - знала, что пальцы юноши такие же ободранные, стёртые и израненные от изнурительного подъёма, как у неё самой, а лекарственная мазь въедается в царапины и нещадно жжётся. - Получается вроде того, что горы, вырастая, сами грызут себе пятки. Хотел бы я знать, как долго ещё это продлится! Вопрос-то неизученный.

- Тут-то я и поняла, почему у вас столько легенд о потопе, а у нас - ни одной! - усмехнулась Анабель. Ей приходилось почти кричать, потому что ветер срывал слова прямо с губ и утаскивал за скалы, как собака, прячущая кость, - Наши реки просто ручные по сравнению с этим безобразием! О, глядите-ка!

Она накрепко ухватилась за что-то, упёрлась ногою в валун и потянула, вырывая свою добычу из крепкой хватки оползня.

- Всё, что осталось от услужливых барашков нашей Налькат! - фыркнула девчонка, насилу поднимая над головой выбеленный череп с огромными, завитыми, как окаменелые раковины, как стопки слипшихся монет в древних забытых кладах, рогами.

Но если попытаться забыть о холоде, ночи, проведённые в горах, были самыми безмятежными за всё путешествие, - иногда только вдалеке скатывался камень или замёрзшая в лунке вода сухо щёлкала, распуская сетку трещин, и тогда все четверо просыпались, настолько этот звук был громким в стоящей вокруг густой, полновесной тишине. Похоже, здешняя живность не выдержала то ли высоких паводков, то ли ожесточившихся морозов, - на пути им не встретилось никого, кроме похожего на клубок спутанной шерсти паука. Один Еши, их невозмутимый проводник, пропадал куда-то вечерами, а возвращался со слипшейся от крови шерстью на подбородке, но на все шутливые расспросы девочек он только отворачивался да тянул морду к небу, чтобы было получше видно его черногубую улыбку. Да ещё в каменной россыпи, смытой разошедшимися ручьями с неизвестных высот, можно было встретить следы жизни - правда, давно угасшей. Чудом не перемолотые потоком кости, клубки смёрзшейся травы. На счастье путников - обломки древесины, тонкие, но удивительно крепкие, свитые неослабным ветром в неряшливые гнёзда ветви неведомых деревьев, которые давали им немного тепла перед сном, хотя Лиза никак не могла отделаться от мысли, что они жгут саму древность, что лес этих корявых карликов, быть может, шумел ещё тогда, когда никакого Кармина не было и в помине.

- А на что был похож Кармин, когда его ещё не было? - несмотря на изнеможение, успевала она промурлыкать перед сном, и среди пробирающего до костей холода ей снилась дубрава, подобравшаяся к самой воде, и море, выносящее на берег заснувших тритонов и жёлтые икринки янтаря. И там было так же тихо, как здесь, на хребте мира, и даже чайки скользили под облаками безмолвно, как серые тени.

На четвёртое утро их разбудил кашель Иола - тот сухой, надсадный, который скручивает тебя безжалостно, как старый канатчик, не прельщаясь ни горячим вином, ни мятными леденцами. Посмурнела даже Анабель, боявшаяся за этого спорщика и буквоеда больше, чем за саму себя. Иол с виноватым видом шарил в сумке, пока, не нашёл крошечную медную терку. Натёр в закипающую воду сухие корешки - порошок расползся едко-жёлтой маслянистой плёнкой. Добавил три бутона гвоздики и щепоть сахара и долго дышал над котелком, пока голос понемногу не вернулся к нему.

- Это помогает, но ненадолго, - юноша с грустью покачал головой, - завтра утром я так просто не отделаюсь, если не удастся прогреться как следует...

Даже лекарство здесь жёлтое, с каким-то остервенением думала Лиза. Мягкая желтизна, что в предгорьях сливовым вином мерцала в глазах и под кожей редких поселенцев, в засохших ягодах барбариса, в сосновой коре и в перьях на подбрюшье ястребков, скользящих над листвой, здесь, на высоте, стала навязчивой до боли. Может, оттого, что взгляду окрест больше не за что было уцепиться: ни сочной зелени, ни бурой рясковой пены речных затонов, к которым путешественники так успели привыкнуть. Само небо здесь было такое тонкое, подтаявшее, что ночами казалось, звёзды здорово расшатались в своих лунках и, того и гляди, просыплются на лицо и грудь колючей крошкой.

А может, думала Лиза позже, карабкаясь вверх по размытому склону и чувствуя, как остробокие камушки забираются ей в сандалии - кто мог бы придумать обувь хуже для похода в горы? - и жгутся, как толчёная горчица, может, это оттого, что нам всё время приходится смотреть под ноги, ползти, прижавшись носом к горе, вот так и опротивели эти грязные, изжелта бурые скалы? С утра до самых сумерек - каменная труха перед глазами, и всё унылая, бледная, заветрившаяся, как луна на исходе осени, хорошенько просолившаяся, потому что горных коз, слизывавших белые корки, здесь больше не осталось. И вот...Лиза уставилась на неопрятную шкуру откоса, по которому взбиралась, и сморгнула. В пыли, словно в насмешку над её угрюмыми мыслями, промелькнул яркий лиловый всполох и снова скрылся под осыпью. Не может быть! Лиза осторожно перенесла вес на здоровую ногу и разметала гравий в том месте, где ей только примерещилось цветастое пятно. Цветок? Обрывок чьей-то древней одежды? Она копнула глубже, и когда пыль и прах просыпались сквозь пальцы, на ладони девочки осталось лежать дивное перо. Совсем крохотное - и всё же дивное, не тронутое ни каменными жерновами, ни морозом. Там, где начиналась мягкая, неровная подпушка, оно было алым, как петушиная кровь, как глаза белых кроликов и вышивка по подолу мальчишечьей рубахи. На самом остреньком кончике - светлым, почти зеленоватым, как бутоны сирени. А между ними были все переливы цветов, какие Лиза могла вообразить. От восхищения она втянула в себя воздух. И - то ли от движения воздуха, то ли от тепла человеческой руки, - перо тут же осыпалось, оставив в ладони тонкий, как рыбье ребро, стерженёк.

- Эй, цепляйся, хромоножка! - Лиза подняла глаза. Явор протягивал ей руку - видно, решил, что это усталость и боль остановили подругу.

Девочка перевела взгляд на ладонь - в ней было пусто. Ни пушинки, ни ворсинки, ни обломка - может, ей впрямь привиделось от изнеможения? Тело хочет хоть крохотной передышки, вот и обманывает её? Или это оттого, что воздуха всё время так мало, как будто пытаешься раздуть дырявые мехи? Лучше об этом не думать. Опёршись на руку друга, Лиза преодолела ненадёжный подъём.

- Коварное местечко, - Сын Ячменя поднял пару камешков и метнул их вниз, закрутив, словно пускал блинчики по воде. Где-то вдалеке они зашуршали, захрустели, как зёрна в кофемолке. Явору было неловко. За свою крепкую, как липовое лыко, кожу, за жажду, которую так легко утолить, за то, что всякое место на свете, где журчала б вода и пели птицы, мог бы считать своим домом. За то, что поднимается он легко, перепрыгивая с камня на камень и обсасывая льдинки, пока его друзья выбиваются из сил. От всего этого он чувствовал себя немного притворщиком и отчаянно пытался это скрыть, - нехорошо, что мы тебя последней пустили, теперь я пойду позади. Уберегу, если что!

О чём тут спорить? Лиза продолжила восхождение. В камнях то и дело мелькали, дразнили цветные пятна, но она больше не замедляла шаг. Если это добрый знак - а Лиза изо всех сил пожелала, чтоб это был добрый знак, указатель дороги! - то они следуют правильно. Если это голодные видения...нет, она будет считать их добрым знаком. Чтобы отвлечься, она старалась смотреть не на дорогу, а вдаль, на сероватые шатры соседних вершин, и на ум сами собой пришли старые сказки.

Совсем малышкой Лиза услышала предание о том, что давным-давно солнце пекло так сильно, что чуть не спалило всё живое, и тогда четыре героя подняли небо, да так и держат на своих спинах. Услышала и расплакалась - разве не тяжело и не скучно этим горемычным великанам? И что за уставшие, обожжённые, заскорузлые у них должны быть плечи! И вот сейчас, мушкой-однодневкой взбираясь по крутым плечам гор, она вспомнила их и рассеянно подумала, что, верно, есть в этой небылице своя правда...

- Скоро стукнемся лбами в небесный купол, - дождавшись, пока подъём станет более пологим, Лиза поравнялась с Сыном Ячменя и рассказала ему сказку.

- Да-а? Солнце спалило бы всё живое? Как по мне, этих ребят провели только так! Мы вон куда поднялись, а теплее пока что-то не становится, - отозвался Явор, и она улыбнулись нехитрой шутке настолько широко, насколько позволяли потрескавшиеся от сурового ветра губы.

А потом сверху донёсся крик: они порядочно отстали, так что ветер и высота подхватывали слова, трепали и спутывали, как нитки у негодной швеи, и они не могли ни отыскать начало и конец, ни разобрать ни слова. Но это была Анабель, и клич её был восторженный и звонкий. Друзья, вытянув шеи, разглядели тёмную фигурку: та махала руками и голосила, то ли призывая их поторопиться, то ли дразня оскуделое небо над головой. А потом Иол, всматривавшийся вдаль, обернулся к ней, и они с девочкой крепко, от всей души обнялись.

- Гляди, сестрёнка! Уж если эти двое обошлись без привычных подначек, и впрямь радость случилась, - восхитился Явор, - обопрись на меня и давай-ка тоже поспешим!

Когда они дошли, Анабель молча растирала горло - нахлебалась стылого воздуха! - но проказливая улыбка никуда не делась с её лица.

- Представьте себе, у нашего проводника хорошие новости! Признаться, поначалу я не слишком на него полагался, но теперь... - Иол закашлялся и только махнул в сторону Еши. Да уж, посмотреть было на что! Его вылинявший хвост, похожий на обглоданную шишку, ходил из стороны в сторону, поднимая тучи пыли, и сейчас совсем не казался смешным. Передние лапы месили землю в воинственном танце, а окровавленная пасть была широко раскрыта. Лиза не могла удержаться и подглядела: уж не волшебные ли разноцветные перья застряли у него между зубов? Нет, блеклые, серо-бурые, как пух козодоя, обрывки...

- Ты чего радуешься, лис? - Лиза погладила сухую жёсткую шёрстку на зверином лбу.

- А ты забери чуть повыше, - посоветовала Анабель.

Лиза чуть не рыкнула с досады: разве они и без того не ползут наверх этого с рассвета до заката? Стоило поднимать шум! Колени и так уже подгибаются и дрожат, и не получается пошевелить пальцами на затёкшей ноге - поди пойми, тесные сандалии виноваты, холод или что похуже, о чём даже думать не хочется... Но ей стало совестно от осипшего, но радостного голоса подруги, от того, как ребячливо заблестели запавшие было глаза Иола - как будто не в горные складки вглядывается, а в раскопанный на барахолке манускрипт. Славные ребята, которых она затащила в самое сердце неизвестности, - ну как при них тут ныть! Так что она сделала шаг, другой, и ещё один, а потом, подтянувшись на пальцах, заглянула за другой бок хребта. Там, в неглубоком овраге, виднелась узкая, как отчерк ногтя, серая полоса. У Лизы спёрло дыхание, а на глаза сами собой навернулись горячие, долгожданные слёзы. Это была дорога!

Девочка ещё то ли добрела, то ли скатилась до пепельной кромки дороги, но там и упала, как подкошенная. Даже Анабель, не беспричинно считавшая, что чрезмерная опека отгоняет надежду и навевает отчаянье - ведь нигде же так не заботятся, как на смертном одре? - только кивнула, когда Сын Ячменя решил понести беднягу. Поднял легко и ловко, как пастух - сбежавшего барашка. Лиза почувствовала, как засвербило в пустом животе, когда в него воткнулось Яворово плечо, но не оставалось сил ни устроиться поудобней, ни даже просто держаться, и она уткнулась носом в заношенную, а всё так же пахнущую не кислым человечьим духом, а хвоей, чаем и корицей рубаху и с облегчением нырнула в полудрёму. Мир вокруг покачивался мягко, как лодка на волнах, - ровная дорога, диво дивное для измученных путешественников, так и стелилась под ноги. Здесь, в краю камнепадов и селей, её даже не припорошило сором - как будто старого волшебства хватило ровнёхонько на то, чтобы укрыть её от изменений, пока вокруг тучнели и разбухали горы. Уступы с обеих сторон становились всё выше, пока к сонному мареву, висящему над ущельем, не добавился белый туман. Плотный, как овсяный кисель, - хоть зачерпывай ложкой! - мутными каплями он оседал на волосах и шерсти, а потом и вовсе так густо заклубился над землёй, что путники не видели своих ног, а от Еши осталось только чёрное пятнышко носа, плывущее в дымке. Лиза слышала сквозь забытье потрясённое бормотание Иола:

- Ах, почему я не Ладу, и искусство рисования мне неподвластно!

Будто зачарованные, скитальцы шагали всё медленней. Смолкал понемногу треск каменной крошки под ногами, шарканье истёртых подошв, шумные вдохи Иола, который, казалось, уже не втягивал воздух, а силком заталкивал себе в глотку. Скоро они услышали голос воды - плеск, журчание и несмолкающий лёгкий, бездумный лепет, становящийся всё громче. А потом Явор остановился.

- Ну, Перепёлочка, встречай старого друга, - Сын Ячменя осторожно опустил Лизу, придерживая за плечи...и она уткнулась носом в облупленный нос каменного зверя!

- Лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать, да? - усмехнулся Иол, когда она пискнула от изумления.

И впрямь, это был храм из сказки - с той страницы, которую она совсем замусолила, пытаясь вообразить отполированные ветром серые морды полуящеров. А теперь может вложить руку чудовищу в пасть! Нос его, с высоко поднятыми, узкими ноздрями, походил на рыло гавиала, но глаза были влажные, звериные, как и кудрявая грива, спускающаяся на плечи, и раздувшееся, как после удачной охоты, брюхо. Через дорогу, по правую руку, возвышалось второе каменное подножие, точь-в-точь такое же, но опустевшее. Ни обломков, ни щебня - будто зверь-близнец соскочил с него и бродит теперь кругами в тумане.

- Здравствуй, сторож! - Анабель провела ладонью по покатой спине, - Есть тебе ещё что беречь? Не смыло дом твоей госпожи?

Но стоило поравняться с чудовищем, как из белой мари проступили очертания храма. Он как будто не стыдился своего нескладного облика: приземистый, не построенный, а скорее сбитый из каменных плит, с тяжёлой крышей, свешивающейся над входом, как насупленные брови. Перед ним, на вымощенной площадке, торчали рядком, как огарки свечей, остатки резных колонн. Маленький родничок пробивался из скалы чуть выше храмовой крыши и обрушивался на ступени игрушечным почти, белым, как сливки, двухаршинным водопадом, чтобы, пузырясь, пробежать у ног незваных гостей и исчезнуть в трещине на другой стороне ущелья. Поток дохнул на путешественников теплом - вот и виновник белого пара, окутавшего дорогу.

Иол поначалу был, кажется, разочарован. Он, видевший ажурные яшмовые беседки, походившие на кокон огромной бабочки, и обелиски, отлитые, казалось, из жидкого солнца, - разве удивишь его такой развалиной? Ей, поди, требовались хорошие подпорки. Но чем больше он вглядывался в нехитрые узоры, повторяющиеся на стенах, в неглубоких жертвенных нишах, всё ещё покрытых жирной сажей, на обломках колонн, тем сильней они затягивали его в свой мир, мрачный и грубый. То, что сначала почудилось ему облачками, венчавшими ниши, на деле оказалось жирными темноголовыми личинками, какие порой выпадают из порченых каштанов. У рогатых козлиных голов были закатившиеся глаза и свесившиеся языки. Иные пляшущие человечки, знакомые им ещё по сказкам, сплетались в таких причудливых позах, что заставили Иола покраснеть и кинуть на девочек быстрый взгляд: заметили, нет? От других Лизу замутило, и она отшатнулась от стены, запечатав рот ладонью: круглоголовый человечек, кажется, освежёвывал другого, похожего на него, как брат. И хотя очертания были полустёрты, девочке показалось, что перед её глазами нож дёрнулся и заплясал туда-сюда. Меньше всех тронуло время здоровенных крыс, выбитых в углублениях у самой земли: туго свёрнутые хвосты похожи на кнуты погонщиков, под лапами расползаются груды обглоданных костей - друзья предпочли не вглядываться, чьих. Чудовища, хищники и преступники - всё сливалось в бешеный, отвратительный хоровод.

- Если это обычный порядок вещей в старину, я рада, что помедлила с появлением на свет, - сморщила нос Анабель. Её не так-то просто было смутить, но и принимать такие вещи с лёгким сердцем она не желала, - И что, эти горцы, сородичи Еши, вот по этому тоскуют?

Девочка так строго посмотрела на лиса, что тот даже смутился.

- Это же храм, - мягко напомнил Явор, - а в таких местах всегда живут самые старинные и малопонятные уже образы. Как заповедник. Может, и зодчие сами плохо понимали, что делали, когда высекали всё это, - просто скопировали с древних образцов. Даже на родине - разве ты разбирала слова всех песнопений? А храмы Змея - уж на что пугающие.

- Да, ты прав, - рассеяно сказал Иол, попутно отметив, что его приятель не так неотёсан, как кажется, - но это притягивает. Такому усталому, измученному, голодному путнику вроде нас нужно совсем немного, чтобы тронуться рассудком. Совсем немного жестокости, например. А разве не это нужно для божественного откровения? Небольшой зазор между тобой и твоим здравым смыслом.

Трое приятелей уставились на него озадаченно.

- Ты вроде всегда обходил дела жрецов стороной?

- Ну, не забывайте, я же написал книгу гимнов, - юноша подмигнул друзьям, - кроме того, я прямо-таки слышу скрип, с которым распахивается этот самый зазор у меня в голове. Давайте уж быстрее пройдём внутрь.

Двери в храм не было: да и из чего бы ей быть в здешних краях, где и в благодатные-то былые годы деревья вырастали хорошо если дровосеку по пояс?.. Зато едва ступив за порог, путешественники уткнулись в каменную плиту, а с трудом протиснувшись мимо неё - в ещё одну. Маленький лабиринт пропускал людей, зато останавливал неугомонный горный ветер, и даже серохвостый туман оседал на камне крупными каплями и стекал к порогу. Так что внутри было тепло, тихо и темно - так темно, что хоть глаз коли. Шум падающей воды еле доносился, похожий больше на беспокойное дыхание спящего. Чуть пахло благовониями и прогоревшим деревом - старый-престарый запах, кажется, просто не сумевший выйти отсюда, точно как ветер - войти.

- Лучшее место на земле, - Анабель медленно сползла по шершавой стенке, - как будто дружище-водопад нагрел это гнёздышко для нас! Вот уже кончики пальцев начало пощипывать...я как вмёрзшая в лёд лягушка, которая дождалась весны!

- Пощипывает? Смотри, потом будет больно, - предупредил, как и положено честному лекарю, Иол.

- Потом пусть хоть заживо режут! Лиза, давай-ка сюда, пора твоей ноге отдохнуть! Да и вы, ребят...

Их, уставших и продрогших, не надо было уговаривать дважды. Камень был нагретый, чуть зернистый, как слежавшаяся манная крупка. Кое-где попадались следы резца, но древний мастер, кажется, не слишком усердствовал. Лиза потянулась: хорошо! Как будто все её избитые, изболевшиеся косточки перетряхнули заново. Друзья молчали, отдавшись блаженному теплу: после череды привалов у такого чахлого костерка, что он гас от каждого вздоха, от стука свалившейся с плеча сумки, от самого, казалось, хруста перемигивающихся звёзд, это был настоящий отдых. Застоявшаяся кровь пощипывала уши. Раздался неожиданно густой, как будто горло и не было сорвано кашлем, смех Иола: Гвидо, сгорбившийся было на хозяйском плече, словно неумело сделанное чучело, ожил и стал чесать о стену пушистые щёчки. Явор растянулся на полу, закинув руки за голову - никакого уважения к священному месту! - и принялся поддразнивать девчонок.

- Интересно, хоть какие-то удивительные вещи случаются в чистом поле или в просторных залах? А то гляжу, всё наше путешествие - это прогулка из одной пыльной, узкой норы в другую!

- Это как?

- Ну, каюта, в которой места было не больше, чем внутри масляной лампы. Потом обвалившийся храм, и подземелья под Абадру, и логово спятившего старика. А теперь вот это...

- Всё так, всё так...забыл одну нору только.

- Ммм?

- Проплесневевший старый дом, где в печи гнездились то ли скворцы, то ли галки! - уела приятеля Анабель, и Явор рассмеялся громче всех.

Хорошо! Удивительно, что за мерзкие изваяния были снаружи храма, и какой целительной, баюкающей оказалась его каменная утроба. Может, этого и добивались древние зодчие? Может, такова и была натура их богини?..

Лиза попыталась устроиться поудобней, осторожно, чтобы не потревожить Еши, живой грелкой обернувшегося вокруг её распухшей лодыжки. И случайно её рука наткнулась на что-то мягкое посреди голого пола. Она сжала кулачок - ощущение исчезло, но девочка, как по наитию, продолжила обшаривать пол вокруг себя. И действительно, среди песка и пыли то и дело под ладонь подкатывались комочки то ли тополиного пуха, то ли щенячьего меха...

- Ты чего всполошилась? - удивилась подруга.

- Анабель, милая, Игг там не отогрелась хоть чуток? Мне бы совсем немножечко света...

Анабель осторожно вытащила из-за пазухи свёрток тряпья - всё протёршееся, изношенное, оторвавшееся, пока они карабкались по камням, шло на гнездо для старушки. Увы! В ней, бледной, изнеможённой от холода и высоты, было не узнать ни тот отчаянный огненный комок, который когда-то чуть не поджёг ведьмин курятник, ни даже ту птицу, что ещё недавно сбивала с толку светлячков в черноте ночного леса. Хозяйка накапала воды из фляги в подставленную ладонь и поднесла к клюву, другой рукой осторожно поглаживая худую птичью шейку. И, напившись и согревшись, Игг понемногу стала приходить в себя. Первыми друзья увидели друг друга: тусклый свет вытравливал каждый шрам и морщинку и румянил кожу, превращая их озабоченные лица в медные маски. Потом проявились стены: в как попало выбитых знаках Лиза узнала буквы-символы, о которых говорил Капишвар. В другое время обрадовалась бы, потянулась рассмотреть - а сейчас только задумалась, отчего так неуверенно, дрожа выводил их резец. Небось не бывалый каменотёс, а какой-нибудь жрец-старичок выцарапывал их, тщетно стараясь разогнуть спину. А те, у самого пола, может быть, доверили начертать малышке-послушнице, и та чертила, одним глазом уставившись в учебник, потому они и пошли вкривь и вкось...

Тени людей, давным-давно исполнявших в тесном храме свой каждодневный ритуал, на миг затанцевали у чужестранки перед глазами. Тёмная ниша, выдолбленная прямо в толще камня, уводила к жертвеннику. Поливали ли его топлёным маслом и розовой водой, или здешний народ предпочитал обходиться тем, что дарила родная скудная природа?..Чёрное пятно в углублении очага - не иначе как именно тут сгорело последнее горное деревце, унося молитвы на жидкой струйке дыма, да не сумев донести?..

Светлый огонь перетёк на крылья Игг, и когда птица распахнула тускло сияющие, подобно золотым ножам из забытого клада, маховые перья, они увидели пол. Не слишком ровный, не слишком чистый. И, как и надеялась Лиза, везде, кроме пятачка, на котором топтались непрошеные гости, усыпанный разноцветным пухом. Цветастым, как кибитки бродяг, завозящих в Кармин новые напевы. Цветастым, как стеклянные бусы на базаре, которые выхватывают друг у друга из рук подростки и которых стыдятся повзрослевшие модницы. Цветастым, как поле, анемоновое поле весной.

- Ух, я прямо не знаю, чему удивляться: вашей вере или вашей удачливости, - развёл руками Иол, - тот пернатый принц?..

- Или его сестра, - кивнула Анабель, - и надо говорить "нашей удачливости", скромник!

Лиза любовалась на пёрышки, но у этого любования был кислый привкус, ведь минуты их были сочтены, - они исчезали под её собственными ступнями, под лапами Еши, на хитрой морде которого не угадывалось ни малейшего почтения к красоте, от рук Анабель и Иола, препирающихся у алтаря: смахнуть сухие, сморщенные, ни что уже не похожие подношения или аккуратно переложить в ямку очага, даром что дров всё равно не осталось?..

- Волнуешься? - придвинулся к ней Явор, и она задумалась. Действительно, не заснула ли богиня крепким, ледяным сном на своём горном ложе? Не захлебнулась ли в кипящих струях, обрушившихся на крышу её дома? Смогут ли они спуститься отсюда, если она не откликнется на их зов?

- Мы не очень-то благочестивы, вот я к чему, - продолжил он, - не привязаны к ней ни верой, ни узами времени. Нам просто нужно от неё кое-что - и мы как торговаться пришли. Стоят ли наши сокровища, больше похожие на закопанный во дворе детский "секрет", исполнения желания?

- Этот обмен существует столько, сколько существуют боги, - Лиза прислонилась к его плечу, - и если справедливость имеет в нём какой-то вес, твоя беспокойная совесть наверняка нам зачтётся!

Дары их, как и сказал Явор, и впрямь получились смехотворными. И не оправдаешься же, что случайно заглянули! Лизе казалось, что у них осталось больше ценных, или хотя бы новых...да хоть каких-нибудь вещей! Похожие на старые свитки свёрточки ароматной коры, последняя жменька сушёных груш, которые и рады бы были заплесневеть, да не сумели на холоде. Затейливая Иолова чернильница, которая совсем опустела, - если вынуть пробку, сойдёт за очень маленькую вазочку. Осмотрев эти мелочи, которые будто съёжились от стыда и совсем потерялись на тяжёлом камне жертвенника, Явор достал из потайного кармашка яйцо - его тёмная, почти чёрная скорлупа была лишь чуть надтреснута в паре мест.

- Ну да, припрятал, - развёл он руками, - так и знал, что у нас ничего не останется. И не смотрите на меня так, всё равно одно яйцо на троих вас бы не сильно насытило.

- Ого! А больше ты ничего не припрятал?

- Да нет же...

- А жаль, - Анабель потёрла подбородок, - наглости бы тебе побольше! А то всё равно уныло выглядит. Я не знаток храмовых церемоний, но Алиса всегда отдавала своей покровительнице лучшее. Подумайте хорошенько, пустая чернильница и битое яйцо - это лучшее, что у нас есть? Даже в нашем плачевном состоянии.

Самой ей было особенно не из чего выбирать: топорик останется при ней, как и Игг - даже если богиня питает слабость к пернатым, её, Анабель, птаха унесёт отсюда все свои пёрышки непогашенными, не рассыплет по полу...Оставалось одно, бесполезное, но бережно хранимое сокровище - её браслетики из ракушек, что она сама низала когда-то в Кармине. В паре мест они, конечно, оббились, но большей частью ребристые раковинки, розовато-коричневые снаружи, перламутровые изнутри, всё так же подпрыгивали и переворачивались, когда она растягивала нитку. И тёрлись друг о друга с треском, будто кто-то пережёвывал камни, - когда отпускала. Девочка выложила их на алтарь, один над другим, кривобокой башенкой, несмотря на то, что жадность и грусть трогали её за сердце мягкими кошачьими лапами. О, как странно было видеть этот кусочек моря здесь, на чердаке мира! Но уж по крайней мере можно быть спокойной: таких даров богиня ещё не получала.

Потом сдался Иол, вынув из сумки туго свитую ленту пурпурной ткани, выходной тюрбан - негласное и непреложное доказательство принадлежности к учёному кругу. Развернул её, тяжёлую, вышитую, взвесил в руке. По всем правилам стоило бы нарядить статую божества, но...Иол покосился на густую черноту ниши, которая и не думала рассеиваться - только заволновалась, закопошилась, как стая крошечных летучих паучков. Похоже, хозяйка не в настроении им показываться. Так что юноша обернул богатый отрез вокруг самого алтаря... Грузные, волнистые, вышитые мелким речным жемчугом кисти на концах узла устало опустились, сомкнулись, в полутьме похожие на ладони скелета. Эта роскошь, совершенно обычная в богатом городе, здесь вдруг показалась Иолу несуразной - какой, оказывается, удивительно щедрой всегда была к нему жизнь! Пожалуй, он был даже рад оставить здесь частицу её даров.

Явор думал недолго: распустил завязки на раздувшейся книге, выпустив наружу десятки листочков, бутонов, побегов и корешков. И заботливо собрал их заново, теперь в большой лохматый пучок. Небрежный, как утренняя причёска рыжеволосой красавицы, хрустящий, как наст на снегу, пахнущий забытыми секретами, он распирал стеклянную Иолову чернильницу, превратив её из матово-коричневой в чёрную - так густо сплелись в ней сухие черенки, что не пропускали свет.

- Слушая тебя, я уже давно понял, что никакой ценности научной мой гербарий не имеет, - Сын Ячменя улыбнулся своему другу и учителю, - и единственное, чему он может служить, так это красоте. Так пусть здесь и послужит! А это давно пора по праву отдать тебе - прости, что так долго использовал её не по назначению. Твой труд заслуживает много лучшего!

И он сунул в руки Иолу книжечку гимнов, растрёпанную и усталую, как недавняя роженица, пока ещё толком не сумевшую сложить ровненько листок к листку. Иол открыл было рот, чтобы возразить, потом посмотрел на книжку, и почувствовал такую жалость - для полированных полок библиотеки, не для таких приключений писал он её! - что без пререканий взял и засунул за отворот.

Все трое определились с подношениями и обернулись к Лизе.

- Не знаешь, что отдать? - угадала Анабель. - Если у тебя ещё осталась пара монет, думаю, это достойная и ценная жертва.

- Не то чтобы мне было жалко... - Лиза замялась, - Просто мне кажется, деньги должны служить людям. Помогать им получить утренний хлеб, вечернее молоко и какую-нибудь маленькую радость в промежутке. Но никто не найдёт их на этом алтаре, никто не сможет потратить...

- Ну тогда что же... - они склонились над сумкой гончарки, - выгружай всё добро, какое есть! Вот это что?

Ложка погнулась, ножик затупился, тетрадь с рисунками промокла и закудрявилась, расчёска потеряла пару-тройку зубьев - стыдно такое и другу одолжить, не то что класть на алтарь. Но вот Явор достал и распаковал свёрток в провощенной бумаге - он почти ничего не весил и, кажется, почти врос в дно сумки. Что-то легко кольнуло его пальцы, а потом он с удивлением рассмотрел две пары маленьких шерстяных носочков. Из той кусачей пегой шерсти, которую приберегают на ясные, лунные, бесснежные зимние ночи, чтобы обернуть молодые яблоньки и кусты смородины, - и они переживают холода. Из той самой шерсти, которой укутывают варенье, отпугивают медведей, излечивают растираниями безутешных влюблённых. И вяжут носочки, которые согревают не хуже горчицы и перца.

- Вязание никогда не было маминой сильной стороной, - медленно и нежно проговорила Лиза, поглаживая косоватые петли. По паголенку шли тоненькие красные полосочки, и такой же забавно-красной была пятка, - всё обещала птичек вышить, да так и не смогла. Вот, наверное, и запаковала так тщательно, чтоб я успела про них забыть.

- Ты чего не надевала их? Пальцы же распухли от холода, а твоя несчастная лодыжка...

- Прости, Анабель! И тебе бы вторая пара наверняка пришлась в пору. Но мы так долго изнывали от жары, комарья и бурьяна, что, похоже, у меня просто вылетело из головы, что делать, когда замерзаешь...

- Ну, может, оно и к лучшему, - заговорщически прошептал Явор, - потому что это единственная новенькая целёхонькая вещь в твоей сумке, Перепёлочка! Может, это знак?

- Ты считаешь?.. - она неуверенно повела подбородком в сторону алтаря.

- Да! Почему нет? Новые, красивые и...ты хоть смотришь на меня, а гладить их не прекращаешь.

- Это ведь такой запоздалый привет из дома. Даже пахнет мамиными самодельными духами - воском, миррой и чуточку плесенью, как дерево, выросшее в тени. И тут же возьми да отдай! Но ты прав.

Лиза положила своё приношение на камень, бережно отогнув лепесток за лепестком бумажные бортики - так осторожно, как будто внутри были кремовые пирожные или новорожденные котята. Все замолчали, осматривая похорошевший алтарь. Походная суета, споры над мелочами и вещицами - всё вдруг закончилось. Что Иол говорил о зазоре для принятия божественной благодати? О, тут можно было не переживать - они были так опустошены, что целиком стали отверстыми, распахнутыми, раззявленными, как клювы голодных птенцов!

- Безымянная богиня, - начала Лиза спотыкающимся на каждом слове голосом, - мы, верно, не те, кого ты ждёшь. Верим вполсилы, знаем понаслышке и с трудом можем совладать с собственной жадностью. Но мы понадеялись на тебя так сильно, что отправились в стылые, мёрзлые горы, с которых бежало, отчаявшись, всё живое. Да, у нас небогатые дары, сбитые пятки и грубые слова - совсем не напевы тех, кто вычерчивал знаки на стенах твоего храма. Но сердца у нас молодые и горячие, и мы препоручаем их тебе. Помоги нам найти Глиняного господина!

- И понять его, - серьёзно добавил Иол.

- Или перехитрить, - подсказал Явор. Вот уж чего никто не ожидал от Сына Ячменя!

- И, прошу тебя, если и впрямь совладаем с этим чудовищем, проследи, чтоб мы выбрались из этой переделки живыми! - Анабель отмахнулась от возмущённых спутников, - Нет, ребят, это не наглость - мы такие нерасчётливые, что впору за голову хвататься! Вот и сейчас сидим на вершине горы, голые и босые...ну давайте хоть раз попробуем соломки подстелить...

Друзья подождали: темнота всё так же клубилась в нише, спутывая и развязывая сотни чёрных узелков, и тишину прерывали только - чпок! чпок! чпок! - редкие поцелуи водяных брызг и серого камня. Все четверо почувствовали приятную лёгкость - лёгкость в душе, но тяжесть на кромках век. Было ли это знаком благосклонности богини или просто той безгрешной, сладкой усталостью, которой отдаёшься, сделав дело?

- Ответа, наверное, не будет, - Анабель рассеянно огляделась, - но того и следовало ожидать. Время сказок, в которых боги разговаривали с людьми, как с равными, давно прошло.

- Но с моей матушкой бог и впрямь разговаривал!

- Знаю, Явор, знаю. Но - во сне.

- И ребята из сказки - им тоже пришлось заснуть. Надо признаться, я им завидую! - и неожиданно для самой себя Лиза широко зевнула. Вроде, совсем не это положено чувствовать, совершив богослуженье, но...

- Уверен, неспроста на нас напала такая сонливость, - в тон ей протянул Иол, потирая глаза, - я читал, в Итуни есть храм, куда желающие приходят за вещими снами...

Что случается с этими ловцами сновидений, он, против обыкновения, так и не договорил - даже размыкать губы стало слишком утомительным делом.

...Скоро все четверо устроились на каменном полу, внезапно показавшемся Лизе мягче просушенных жарким деньком и хорошенько взбитых Карминских перин. Она повертелась немного и устроилась, свернувшись клубочком на боку и удобно устроив больную щиколотку в изгибе колена другой ноги. Игг тоже засыпала, засунув голову под крыло, и оттого медленно бледнела. В меркнущем свете, сквозь ресницы, Лиза успела увидеть Явора: лежа на спине, вытянув руки вдоль тела, он был похож на украшенье на носу корабля - настолько же красивый и бездыханный. Древесное дитя! Сможет ли тебе привидеться вещий сон? - подумала она. Гвидо молчал, клюя носом на алтаре - не нашёл никакого другого насеста. Оставалось надеяться, что богиня не примет его за ещё один подарок! Чуть поодаль Анабель с Иолом делили Еши - каждому хотелось прижаться к тёплому лисьему боку. Но вскоре умолкли и они. Лиза сомкнула веки и уже не увидела, как чернота из ниши расползлась по маленькому храму и укрыла их, как перешитое из траурных флагов и маскарадных костюмов, разбойничьих плащей и тайных помыслов, заботливо подвёрнутое со всех сторон стёганое одеяло.