Глава 15. Золото и глина
На первом же привале Иол подарил Анабель маленький плотницкий топорик. Он был раза в полтора меньше прежнего, утерянного. Лёгкий, мягко закруглённый - лезвие напоминало дождевую каплю, повисшую на кромке листа и ещё не решившую, падать ли, - он ластился к ладони, как ручной хорёк. Анабель сняла кожаный чехольчик и проверила лезвие - острое, как бритва! Одни Пряхи знают, как удалось Иолу так быстро найти новое и ладное орудие в Абадру, этом городе, совершенно равнодушном к тяжёлом труду и тем ремёслам, что заставляют пыль, шерсть и стружку летать по улицам, но это было своего рода извинение, примирительный дар - он тогда крепко ругался на подругу за найденный ею книжный тайник. А после, остыв, конечно же устыдился.
- Вот это вещь! - восхитилась Анабель, так и эдак поворачивая топорик, так что крохи солнечного света, пробравшиеся под синие кроны, играли на лезвии, - поверить не могу, что простое плотницкое снаряжение может быть такого качества! Да это железо и на меч подошло бы, клянусь!
Железо и впрямь было отменным - узор на острие складывался в сизые воланы. Не чета её старому, зазубренному топору, выпрошенному у Максима. А Иол только и рад был возможности прочесть небольшую лекцию. Хоть какой-то толк от долгих часов, проведённых в библиотеке за изучением металлургии - от самых азов и до карт современных месторождений - перед несостоявшимся посещением рудника! История литья металлов в землях Хунти насчитывала четырнадцать веков: всё усложняющиеся конструкции печей, разнообразные сплавы, хитроумные способы очистки и придающие прочность и гибкость добавки... Хотя прикладные науки были у здешних мудрецов не в чести, ремесло кузнеца издревле особо выделяли жрецы: за связь с божественным огнём и как символ очищения. Груда камней превращается в сияющие слитки - разве это не настоящее чудо?
- Но всё же надеюсь, что тебе не придётся использовать его по назначению, - заключил юноша, заметив, что Анабель мягко согнула колени, опускаясь в боевую стойку, и сделала один за другим несколько кровожадных выпадов, сливающихся в сложную петлю.
- Это точно! - ухмыльнулась проказница и рыбкой нырнула в перекат - зазевавшийся противник уже хватался бы за окровавленные ноги, - Хорошие были деньки, но, чую, с плотничеством для меня покончено.
- Вообще-то я имел в виду, что нам не случится ввязаться в драку...
- Хаха! Ну это уж как Пряхи решат! - Анабель, закончив тренировку, повесила топорик на пояс, потрепала друга по плечу и самодовольно продолжила, заставив Иола покраснеть от возмущения, - Не волнуйся, дружище, я здорова, а теперь ещё и осторожна, как старая серая утка. Даже если нам и встретится неприятель, обещаю - с твоей головы и волос не упадёт!
Но сама, несмотря на лихие шуточки, задумалась: слова вырвались сами собою, а ведь и впрямь не хочется больше строгать свежее, белое, как сыр, дерево. Что за жизнь ждёт её, когда она возвратится, торжествуя, - а она не позволяла себе ни на мгновение усомниться в этом, - в тёплый, славный, благоухающий яичницей и сливовым джемом Кармин?..
Когда страсти и обиды поутихли, то оказалось, что захватить с собой пару милых Иолову сердцу приключенческих романов было прекрасной идеей. Анабель отпускала по их поводу тысячу язвительных шуточек, распекая до нелепого благородных героев, уродливых горбунов-злодеев и спасение, появляющееся из ниоткуда, когда жизнь висят на волоске. Но словно не слыша собственных слов, на каждом привале, едва только одеяла были расстелены на земле, а огонь начинал, потрескивая, за обе щеки уплетать хворост, она тут же открывала книгу и пускалась читать вслух. Иолу был приятен такой отдых, а что уж и говорить о Яворе! Единственной книгой, которую он до того держал в руках, были злополучные гимны - не самое лёгкое чтение, да ещё и раздувшиеся от вложенных в них листьев настолько, что приходилось крест-накрест перевязывать шнурком. Но чтобы рукописные листы вмещали в себя целый мир!.. И он жадно внимал историям, как и положено благодарному слушателю, никогда не угадывая очевидную, по мнению девочек, развязку, пугаясь, печалясь, радуясь и смеясь куда сильней, чем над собственной жизнью. Разве что Лизу мало заинтересовали эти книги, и пока трое, склонив угольно-чёрную, травянисто-зелёную и обмотанную бледно-лиловым тюрбаном головы, впивались глазами в страницы, девочка крошила припасы в наваристую, духовитую похлёбку или вычёсывала репейники из хвоста Еши. Их волшебный спутник, спокойный, смирный, только жмурился от удовольствия да потягивался, упираясь в подругу тёплыми подушечками пяток - Лиза невольно вспоминала, что обычным его промыслом было выслеживать негодяев. После такого, должно быть, эта долгая прогулка была ему как маслом по лисьему сердцу!
Еши вообще больше не скрывался от них, бежал на пару шагов впереди, упорно выбирая не людные тракты, а залуженные тропки, где почти не попадалось пешеходов. Иногда замирал в солнечном пятне, оборачивался и щерился, растягивая чёрные губы в улыбке, иногда совал нос в придорожную зелень и потом ещё долго чихал, пытаясь стереть с носа липкий травяной сок. Похоже, в земли Хунти пришло время смены загадочных, неотличимых на взгляд чужеземного гостя сезонов, и лис страшно линял, оставляя клоки сероватой шерсти на каждом повороте: из-под износившейся шубки проглядывал короткий плотный мех цвета медовой горчицы, от пушистого воротника, поднимающегося до самых щёк, остались лишь короткие белые бачки. Но Еши, ничуть не стыдясь такой неряшливости, уверенно трусил к цели, и людям оставалось послушно идти следом, гадая, что же творится в его тяжёлой, как у древнего ящера, голове.
Совсем скоро друзья заметили, что под вечер стали уставать сильней, а с утра просыпались неохотно, пользуясь милосердием становящегося всё менее жгучим солнца: дорожки, тропки, а порой и вовсе сухие овраги, сменявшие друг друга, незаметно поднимались в гору. Гладкая кожа деревьев грубела и морщилась, жёсткие, как ногти отшельника, тёмные листья сменялись более нежной листвой, и скоро землю и корни покрыл густой рыхлый опад, какого не найдёшь в вечнозелёной чаще. Подсохшие ягоды вперемешку с лопнувшей ореховой кожурой, чёрная крупка папоротниковых спор, всюду снующие клопики в алых камзолах и змеиные детёныши не длинней мизинца, совершенно неопасные и любопытные, - проснувшись поутру, можно было просто перевернуться на живот и наблюдать за этим причудливым маленьким миром, пока жужелиц, усачей и прочую живность не разгонял отчаянно топочущий ёж, белобрюхий и ушастый. И путники сами не заметили, как дни пролетели за днями, и вот они уже шли по каменистой, светлой, как желудевая мука, земле, по сосновым лесам и яблочным садам.
Здешние жители - удивительно немногочисленные, неужто южане предпочитали душные объятия Великого леса здешней мягкой и щедрой природе? - и сами были другими. Их улыбки были кротки и спокойны, а взгляд, даже когда путники заговаривали с ними, покупая припасы или останавливаясь на ночлег, то и дело соскальзывал с лица собеседника в туманную даль, жёлтую, будто воздух там напополам перемешан со сладкой пыльцой. Кожа их была светлее Иоловой, будто боги капнули в неё золотистого масла - отблеск того, что Лиза увидела на лицах горцев-изгнанников. Приглядевшись, друзья увидели эту нежную, врачующую желтизну во всём: в деревенских домиках, которые жались пористыми известняковыми боками друг к другу, как будто вокруг и не было этого простора - знай себе селись и бери больше земли, чем твои руки могут обработать, больше, чем твои ноги могут обойти. В единственных животных, которых держали селяне: поджарых безрогих козах в тёмно-коричневых шубках да рыжегрудых уточках, таких же молчаливых, как и их хозяева. В пенках на топлёном молоке, в тонких, присыпанных острым перцем полосках вяленого мяса, в толстой коричневой скорлупе яиц с огромными, тягучими, густо-золотыми желтками. В ржаво-красных стеблях гречихи, цветущей в полях, и во влажном мякише плохо поднявшегося гречневого хлеба, и в душистом крупчатом меду. В пёстрых брызгах цветов с тычинками, похожими на чёрные пуховки. В череде красно-бурых, как пузыри на варенье, рыхлых холмов, убегающих на север, на покорение которых им пришлось истратить добрых полдня. И над этим упоенным спокойствием миром возвышались укутанные дымкой горы: совсем не такие пугающие, как у моря, пологие склоны были мягки, как складки сброшенного плаща.
- Неужто в этом славном краю мог родиться такой злодей? - думала Лиза об Уттаре снова и снова, вслух или про себя, ставя блюдечко молока храмовым мышатам или полоща рубашку в искристой, как хрустальные лампады, речной воде.
Однажды, читая вслух описание роскошного празднества, Анабель вспомнила, что несколько дней назад - пять? двадцать? - прошёл её День Рождения, а она и не заметила. В здешней тишине счёт дней, календарь - всё казалось попросту неуместным. Девочка подумала о том, как проходило обычно её праздничное утро: с тех пор, как мама сбежала из их хмурой крепости, и до тех пор, пока гнев отца не отправил её саму в изгнание. Каменные залы с их гобеленами, серо-палевыми, словно вышивальщицы заткали их пылью, с дребезжанием настраиваемой арфы и перепёлками, туго набитыми сыром и бог весть как сбережённым виноградом. Мерклые свечи скоро - к приезду первых гостей - вспыхнут красным жаром, но пока еле мерцают, разгоняя неприветливую зимнюю хмарь. Анабель распахивает окно и долго стоит, втягивая носом холодный воздух - нездешний, воздух тех мест, где зверолюды когда-то сражались с китами, заходя по пояс в океан. Потом пальцы её так коченеют от холода, что она не может распрямить их, чтобы развязать подарки... Слава неизвестному богу препон и лишений, что жизнь забросила её так далеко от тех серых стен, хорошо укреплённых от бунтарей снаружи и изнутри!
Дорога стала забирать на запад. Вечера теперь тянулись дольше, потому что странники спешили, как заворожённые, к горнилу заката, пока не исчезал самый краешек светила и мир погружался во тьму. Горы больше не приближались и не удалялись, вытянулись вдоль дороги, внушая благоговение своим размером: подумать только, после целого дня пути громада, казавшаяся лишь очередным острием в каменном частоколе, всё тут же, всё так же смотрит на тебя, как будто ты не сдвинулся ни на шаг!
Местные жители всё чаще отказывались брать монеты за увязанный в котомку домашний ужин или хорошо натопленную баньку: кажется, не верили, что в своём глухом уголке, убаюканном на руках горных отрогов, когда-нибудь доведётся ими воспользоваться. Вместо этого они, хрупкие почти до тщедушности - обманчивое впечатление, заметила Анабель, поковыряв носком сапога каменистую землю, которую поди ещё распаши и засади, а тут за каждым домом огороды! - просили помочь с тяжёлой работой. Явор охотно засучивал рукава, хлопал Иола по спине - постой, мол, в сторонке! - и делал всё один, оставляя учёного белеть от гнева и стыда. Потом, остывая, Иол смотрел на девочек: похоже, их это совершенно не трогало, даже Анабель, которая, казалось, готова была в лепёшку расшибиться, лишь бы доказать, что она не хуже кого другого. Всё это заставляло его крепко задуматься: эти дружеские отношения, которым он учился на ходу, были для него непривычны. Он сам был в жизни учеником, был учителем, но очень, очень редко - как с Ладу, соседом и однокашником, - равным товарищем. Равным если не по славе, то по знаниям и опыту. А Явор?.. Спутник, друг, равный ему - но в чём? Если в опыте и знаниях - то в таких сферах, что были безнадёжно далеки от него и, может, недоступны человеческому пониманию, как беседы с горной Царицей. Иногда Иол и вовсе побаивался его: тихими часами, когда каждый был предоставлен себе, юноше казалось, что его спутник избавляется от тяжёлой надобности притворяться человеком, и взгляд его скользит по ним, не останавливаясь, холодный, тяжёлый и чужой, как чёрные спины рыб глубоко в мутной воде.
Или Лиза, их терпеливая, улыбчивая хранительница - теперь, когда они частенько завтракали гречневой кашей с молоком, он знал, с чем сравнить веснушки, усыпавшие её щёки. Для неё наука, похоже, ничем не отличалась ни от магии, ни от веры - во всех трёх она искала красоту, неотступно, как охотник ищет в лесу дичь. Если с кем он и мог воскресить это чувство ревнивого, состязательного школьного братства, так это с Анабель. Да, он говорил с Явором чаще - читал лекции, долгие, обстоятельные. На его счастье, Сын Ячменя совершенно не умел зевать. Он слушал чутко, как будто решил изучить природу вопреки тому, что сам - божье создание - являлся насмешкой над нею. Но Анабель - она могла не только брать, но и отдавать.
Когда она столкнулась вдруг с собеседником, какого навряд ли найдёшь в маленьком Кармине, - начитанным, последовательным, находчивым, - все дремлющие, невостребованные знания разом вернулись. Они сыпались на неё, как яблоки из развалившейся телеги, и по ночам она иногда просыпалась с широко раскрытыми глазами, огретая, как этим самым яблоком по затылку, каким-нибудь любопытным историческим или географическим обстоятельством, устройством чудесной машины, которая непременно заработала бы, возьмись за неё инженер посметливей, или глыбой счетоводных столбцов. Да уж, это посерьёзней, чем тешиться настольными играми! Если ежедневная утренняя зарядка, обязательная, несмотря на гудящие от ходьбы ноги, была упражнением тела, то разговоры с Иолом были упражнением ума. Отдохнув над очередной главкой романа, они сцеплялись, изворотливые, как два намасленных ужа, в том, что было то ли борьбой, то ли, наоборот, выведением мелодии на два голоса. Удивляли южанина и те предметы, что интересовали Анабель, те вещи, которые на его родине вовсе не считались наукой, а скорее сложным, доходным, но ремеслом: управление, правосудие, распоряжение казной. Всюду, от государства до самой захудалой лавчонки - то, чему научил её отец, и что для Иола было непаханым полем. Почему они не изучаются в Абадру? Может, потому что каждый город в землях Хунти - сам по себе?.. Или оттого, что они отгородились от соседей каменной хребтиной, и не нужно строить с ними отношения, а со своими - и так сочтёмся?.. Теперь он и не волновался, что покинул дом, а засыпал с улыбкой: да, может, северяне так и не научились выплавлять сизую сталь, но ему определённо будет чему поучиться в Орани-Тор!
Ночами друзья часто слышали, как перекликаются в темноте звери: захлёбывался смехом шакал, сова вздыхала тяжело, как кузнечные мехи, фыркал кабан, уткнувшись пятаком в сухие листья. Наваливалось на сосны тяжёлое медвежье тело, чтобы оставить метку - длинные, сочащиеся смолою следы когтей. Но увидеть не увидели почти никого, кроме мелких круглоухих тварющек, шуршащих в кустах: стоило раздвинуть ветви, и они застывали, подняв мордочку и уставившись на незваного гостя смородиновыми глазами. Даже когда гасли угли костра, золотое сияние Игг, двоюродной сестры живого огня, умеряло звериное любопытство, и четырёхлапые обходили их стороной.
Туда, где горные реки, выдохшись, замедляли бег и вымывали себе широкие, устланные мягким илом поймы, мало-помалу добирались, как муравьи по сахарному следу, и другие животные - обитатели Великого леса. Вода бурлила от мелких розовобрюхих рыбёшек, чья сладкая, пахнущая тиной плоть отпугивала даже самого непривередливого рыбака, зато была по вкусу гавиалам, длинноносым, светлым, как ореховая мякоть. Разговаривать, сидя на берегу, было почти невозможно из-за постоянного щёлканья их зубов. Сновали здесь и шаловливые мартышки, и мелкие оленьки: стоило только собраться и отойти на пару шагов, те и другие бросались проверять место их стоянки, выискивая крошки хлеба или оброненный кусочек творога, пока не прилетал Гвидо и не распугал малышей своим неуёмным любопытством. В камышах порой можно было углядеть кошачьи уши: плосколицые хищницы поджидали лягушек или слизывали рыбью икру, выброшенную на берег. И только одного зверя странники не увидели, не услышали громового рыка, которого поначалу ждали с замиранием сердца, - голоса махайрода. Кто знает, стало ли их меньше со времени сказок, извели ли их ради полосатых шкур, так украшающих храмовые алтари?..
Когда путешественники в последний раз заглянули под сельский кров и их окутала волна тёплого пара от котелка с супом, булькающего над очагом, густой запах лука и ячменя, безумолчное лепетание ребятни, которую здесь сгоняли в стайку под присмотром одной из старух - орлы кружили в небе такие, что могли унести не только козлёнка, но и дитя, - хозяин посмотрел на них странно. Справился, куда они держат путь, и узнав, что на запад, тут же спросил, нельзя ли ему оставить себе Гвидо. Иол аж задохнулся от возмущения.
- Нет, конечно! С чего бы мне расставаться с ним! Я знаю, как он может приглянуться, - добавил он помягче, примирительно, - но характер у него не кроткий. Вам бы не хотелось растолковывать детям некоторые из слов, что он твердит, будучи не в духе, вы уж поверьте!
Мужчина только улыбнулся, показывая, что ничуть не обиделся, но глаза его оставались настороженными.
- Что ж. Тогда возьмите побольше еды, следующая деревня встретится вам нескоро.
Он увязал им крупы и нежирного, крошащегося сыру, пучок горного лука, от которого ещё долго горчит во рту, да вяленых рыб, сухих и твёрдых, как палки, которые тотчас стали выстукивать друг о друга немудрёный ритм на дне сумки. Взял плату монетами, не отказываясь и не сбивая цену из скромности или дружелюбия, как бывало обычно в этих пригорных деревнях. И распрощался с ними, крепко заперев дверь.
- Странно, - протянула Лиза, - смотрел на эти продукты так, будто жаль ему их отдавать, а всё подсыпал и подсыпал ещё.
- Чего тут странного, - отозвалась Анабель, - дядька считает, далеко мы по этой дороге не уйдём, и жаль ему было свою кашу тратить впустую. Но решил, что хоть деньжат на нас поднимет.
- И с Гвидо та же история, что ли? - Иол всё ещё злился, - трусливый мародёр, который обирает вполне ещё живых путников?
- Ну, зато это верный знак, что мы близки к цели, - отметил неунывающий Явор, - смотрите лучше вперёд!
И действительно, впереди у них было две ночи и два дня, за которые им не встретилось ни дома, ни хотя бы дымка пастушьего костра, а потом, в цветущей зелёной низине, меж двух прытких речек, над которыми плясали стаи мотыльков, они увидели Ушивари.
Когда-то это был один из множества городков Хунти, возведённых из сырцового кирпича: просторных и опрятных, где ценилась каждая пядь земли, отвоёванная у цепких побегов, где, как мечталось Лизе, пахло, как в огромной гончарной лавке: глиной, песком, мякиной и стружкой. Здешние дома были заботливо подняты на каменную основу, подальше от весеннего половодья и здешнего бессчётного, непуганого зверья, не погнушавшегося бы подрыть стену, - вот и была бы вся разница. Если бы стены над каменными блоками не изогнулись, разбухли, вытянулись, расползлись в последней, отчаянной попытке исторгнуть армию проклятых тварей. Из исковерканных кирпичей рвались разгорячённые лошади на когтистых медвежьих ступнях: успев выйти из глины лишь наполовину, когда оборвалось волшебство, лишившись подобия жизни, они до сих пор тянули вперёд напряжённые шеи. Окна выпучились хищными пастями, раскусившими, как щепки, тяжёлый переплёт, тонкие башенки, открытые всем ветрам, на которых когда-то сушилась рыба, навсегда были скручены, а крыши на них раздулись в огромные толстомясые бутоны. Дом на самой окраине с одного боку съёжился, будто выпитый, а с другого изверг клубок глиняных грызунов на то, что когда-то было дорогой, прямо под ноги незваным гостям. В переулках помельче тянулись друг к другу из стен напротив когтистые лапы, сделав их вовсе непроходимыми, а над уцелевшими крышами поднимался бугристый затылок неведомого урода. Никто из четверых не захотел обойти его кругом и заглянуть в лицо.
- Последняя попытка Глиняного господина отбиться, я так полагаю? - Анабель старалась держаться холодно, но мелко вздрагивавший подбородок выдавал её отвращение. Она подошла к глиняному кому, в котором даже после столетий ветров и ливней угадывались голые хвосты и ощерившиеся пасти, и замахнулась было на них ногой, но, передумав, остановилась, - Ну и дрянное же было у него воображение. И нам придётся идти внутрь?
- Как будто весь этот город пытались утащить куда-то в проклятую тьму, - Лиза покрылась холодной испариной при виде Ушивари. И не оттого, что твари выпирали повсюду из стен, крыш, невысоких оград - таких низеньких, что не остановили бы и расшалившегося ребёнка, вопиющих о том, что этот город никогда, никогда не готовился к войне и даже не думал о ней. Оттого, что это была изнанка её дара, дела, по которому тосковали её пальцы. Ха, это у Уттара было дрянное воображение? Тогда подруге придётся попотеть, чтоб подобрать слова для того, что порой выходило из рук самой Лизы и что она потом в страхе сминала и, скрывая смятение, спешно выходила из мастерской, - Неудивительно, что всякий, кто видел это, пытался покинуть глиняные города и забыть о них, как о страшном сне. Этот и был страшным сном.
- Не бойтесь. Здесь же никто не умер, - прозвенел голос Явора.
- То есть?..
- Это всего лишь пустые дома, испорченные оболочки. Будь это место завалено костями - я бы почувствовал, поверьте. Но это не огромное кладбище, как может показаться. Скорее уж здоровенное мышиное гнездо.
- Такое вполне возможно, - подал голос Иол, - это же был самый исход войны, когда Глиняный господин сильно ослаб. Может, здесь горожан и успели оповестить и вывести до того, как состоялась битва. Это объяснило бы, почему город не сровняли с землёй, оставили как памятник глупой самонадеянности этого человека - не было ни горечи, ни желания мстить?
- Уф, как камень с души! - Лиза сразу посмотрела бодрее. Теперь это было похоже на свалку сломанных кукол - уродливых, но неопасных.
Анабель присела и всё же прикоснулась к крысиной куче-мале: отломила круглое ушко, как сахарную оборку с торта. Уже без всякого трепета.
Погода стояла отменная: солнце то и дело щурилось, прячась за мелкие кучерявые облачка, а ярко-жёлтые цветы караганы насмешничали над ним, качая язычками. Ушивари и впрямь оказался мышиным городом: из перекрученных окон торчало сено, как будто за долгие годы новые жители приспособили дома под себя, доверху набив пахучей сухой травой. Прогрызли стены, где им было удобней: порой, не без злорадства отметили странники, прямо сквозь мертворожденных Уттаровых созданий. В завязанной узлом башне, почуяв людей, навзрыд расхохотался филин - их, мышиный, пастух. А в речках-близняшках плескалась рыбёшка, подпрыгивая за комарьём и изгибаясь в воздухе серебряными кольцами.
- Природа берёт своё, - улыбнулась черноволосая разбойница, - и как! Если повернуться к домам спиной, того и гляди, захочется растянуться на траве, как этот поганец лис.
- Потому что жизнь жива, а магия - всего лишь слова и пыль. Славное зрелище! Когда-нибудь и мой прекрасный Абадру сдастся, но сейчас мне этого совсем не жаль.
- И лес волшебный разомкнётся, и дождь прольётся на головы изнывающих мудрецов, да? - поддразнила девчонка, - Да ты поэт!
- Нет, всего лишь радуюсь, что у меня нет колдовского дара, - отрубил Иол, - страшно подумать, на что пришлось бы потратить жизнь!
Лиза полюбовалась немного на этих двоих - и когда только успели так славно спеться! А потом отчего-то вспомнила своих давно выросших цыплят. Первые ночи они пищали, надрывая крошечные глотки, пока она не додумалась класть им в ящик бурдюк с горячей водой. Как они обступали эту грелку и, дрожа, прижимались к ней! А уже к концу лета этих пробующих голос нахалят было и не узнать. Вот это жизнь, которую она взрастила - и разве чувствует какое-то отвращение? Только гордость. А что чувствовал Уттар?..
- Ну что, лохматенький, поведёшь нас?
Еши вернулся с берега реки, отряхиваясь. Лапы в иле, будто в чёрных чулочках, нос брезгливо наморщен, рот забит чешуёй: её в мелкой рыбёшке вечно больше, чем сочного мяса. Бросил на своих подопечных кислый взгляд - что ж вам на месте, мол, не сидится? И, свесив широкую морду почти до земли, будто бы устал её носить, потрусил вниз по течению, собирая на усы грязь, травинки и мелких мошек.
- Точно, этот гад вроде жил в какой-то мелкой деревушке, а не в самом городе, - пробормотала Анабель, разминая уставшие от ходьбы по бездорожью коленки.
- Просто поражаюсь, как чужеземцы могут с такой точностью выведать все секреты наших земель!
С тем они и ушли с порога Ушивари, так и не посмев его переступить - но дюжину раз оглянувшись.
- Как хорошо, что у нас в Королевстве не так развита магия! - шепнула Анабель землякам, улучив минуту, когда отошёл Иол, - Даже когда они стараются сделать добро, как в Абадру, это выглядит, как злая насмешка над естеством, а уж здесь...
Лиза не встречала в жизни колдунов сильнее Алисы: кое-кто из рыбаков знал наговоры, зовущие улов прямиком в сети, другой мастерил амулеты, запихивая благословляющие записочки в орехи странной формы, а один красавчик-певец, говорят, скупал у мясника всю кроличью печень, чтобы в полночь, вывернув свой наряд наизнанку и пропев колыбельную задом наперёд, съесть её с сушёной брусникой и калёной солью, - это, мол, возвращает молодость. Рыбак не бедствовал, рукодельник не хворал, а певцу на его шестом десятке всё ещё сладко улыбались заезжие селянки, но на этом дело и кончалось. В городах покрупнее, конечно, всё было иначе: настоящие колдуны могли брать учеников, получали разрешение на хранение и изучение магических текстов, могли даже представить королевскому совету на рассмотрение собственные труды... Но никаких школ и училищ, и всегда - придирчивое наблюдение властей. Маги могли оказывать частные услуги - порой даже такие скользкие, как проклятие, которым припечатали Анабель по воле разгневанного отца, - но на политику не влияли. Ну а большинство так и оставались любителями с их пришёптываниями да волшебными чаями.
- Я раньше думала - таланты зря пропадают. Скажем, той же бабки моей: если б её выучили как следует, её именем можно было бы не детей - старых вояк пугать! Силища у неё будь здоров. Другое дело, она своей бедняцкой жизнью не тяготится.
- А теперь думаешь: ну и слава богам земным и небесным? - понимающе улыбнулась Лиза.
- Да...хорошо, когда магия может избавить тебя от воров или чесотки. Но вот это вот, - Анабель ткнула пальцем за спину, - совсем никуда не годится. А в чём причина? Здешние исполинские боги или их почитатели, или эта влажная земля, похожая на истекающую слюной прожорливую глотку, с которой вечно приходится бороться, но от которой зависишь... Я не знаю, с чего всё началось.
И улыбки местных, - подумала Лиза. Такие светлые и золотистые...как плёнка растопленного масла - никогда не догадаешься, что там плещется за нею в темной глубине котелка. Она приотстала и подождала Иола, заглянула ему в лицо - нет, он никогда не улыбался так, чересчур уж добродушно, - только мелкозубой куньей улыбкой, услышав шутку, которые сам был не мастер сочинять.
- Устал?.. - спросила она, сама не понимая, говорит ли о сегодняшнем долгом дне или о путешествии вообще. Просто чтобы увидеть, как расцветает, как белый цветок дурмана, эта улыбка на его смуглом лице. И как Иол поднимает ладонь в приветственном жесте - мол, всё отлично, будь спокойна! - а следом поднимает растопыренную чешуйчатую лапу сидящий на его плече Гвидо.
От рыбацкой деревни не осталось почти ничего: деревянные дома давно подгнили и рухнули, поросли мягким, похожим на морковную ботву папоротником, и деревья, как гигантские спруты, тянули к ним бугристые корни. Только из реки торчали ещё гнилые зубы нескольких свай - остатки причала - да высился неумело, но добротно сделанный каменный полукруг святилища: не разберёшь, на цементе он продержался так долго или на вере давно сгинувших молельщиков. Мимо скольких же таких запустелых деревенек они прошли, даже не заметив, что когда-то здесь было человеческое жилище!.. Еши тоже будто бы не нравилось это место: глаза его почернели, как подведённые сурьмой. Лис немного покружил по деревне, выбрал одну из полуобвалившихся землянок, разгрёб лапами листья и нырнул вниз. К удивлению путешественников, лаз был достаточно велик, чтобы туда, согнувшись, пролез человек, и один за другим они последовали за пушистым проводником.
Забравшись в тесный ход, Лиза с удивлением поняла, что пахнет здесь...да почти как дома! И точно: под руками, упирающимися в стены, проскальзывала не земля, а влажная, тугая глина, такая тяжёлая, что стоило померкнуть крохам света, проникающим в затянутую ползучей травою брешь, как исчезли все звуки, доносящиеся с поверхности, запах прелой листвы, самый слабенький сквознячок. Она слышала только пыхтение Иола за спиной и такую же привычную бездыханность Явора: тот ввинчивался в лаз жадным молодым корнем, оставляя на стенах вмятины, куда Лиза вкладывала пальцы, пытаясь удержаться на скользкой глине. Вокруг не было видно ни зги. Что это, пещера? Тайный ход? Заглоченный и прожёванный землёю дом? Из стен там и сям торчали толстые слепые червячки корней. Иол негромко ухнул, пытаясь по эху определить, велика ли пещера, но эха не было - наоборот, голос звучал приглушённо, как у простуженного, скорчившегося над котелком с целебным отваром. Что, такая маленькая? Зачем бы волшебному лису приводить их в какую-то заброшенную звериную берлогу?.. А потом их догнала Анабель, и холодное пламя огнептицы на её плече осветило крохотную, осыпавшуюся каморку. Лиза в изумлении уставилась на тень, затанцевавшую на стене, потом обернулась через плечо - и заорала.
Это и впрямь был домишко, невесть как затопленный землёй - местами ещё выпирали гнилые брёвна, но в отверстие, которое некогда было окном, как жадный, влажный, распухший язык, вывалился огромный пласт багровой глины, а одна стена и вовсе обвалилась, превратившись в рыхлую груду. И из этой-то груды торчала сморщенная старческая голова с широко распахнутыми белыми глазами. Жидкие космы свисали из-за ушей, прилипая к морщинистой шее, губы дёргались, как у хнычущего ребёнка. По обе стороны от головы из глины высовывались скрюченные кисти рук с длинными, кое-как обломанными ногтями. Старик, выцветший и слепой, словно пещерная рыба, даже не вздрогнул, когда свет озарил его лицо, - только поводил головой, пытаясь понять, что за шум, да часто, неглубоко дышал. А Лиза рассматривала его из-за плеча Иола, не решаясь подойти, но не в силах и отвернуться. Как будто потревоженная земля всосала человека - или наоборот, пыталась родить его, как и тех полусотворённых созданий в Ушивари, да не успела, затихла.
- О, бездонное чрево Матери Дорог, - выругалась Анабель, - это что же...это разве...
Но ответить ей никто не успел. Старческий рот задвигался, и по сухим губам пробежала сеточка белых бескровных трещин.
- Голос человеческий....кх...кх... - голова дёрнулась и захрипела, кривясь и силясь выдавить ещё хоть слово. Друзья наблюдали за нею, оцепенев, пока Явор не додумался снять с пояса бурдюк и влить в уродливый рот несколько капель свежей влаги. Слепец жадно, как поросёнок в мать, вцепился в горлышко, высасывая бурдюк досуха, в тощей шее забулькало, застучало, будто пересыпались камешки в погремушке. Наконец, он облизнул губы и скривился - чуть смоченные, снова заныли старые заеды.
- Оххх...Человеческий голос я слышу и чую я дух человечий: запахи дыма и пота и едкой проперченной пищи, свежего дерева и неостывшего зверя. Хоть вас и не звал я, а всё же устройтесь удобно и угощайтесь, чем боги послали: давеча крыса здесь жирная бегала, ветки свалились сухие...И по старинным обычаям гостеприимства, после поведайте: кто вы? Охотники или бродяги? Или явились опять обживать Ушивари, дивный мой сон, оживающий в бежевой глине? Стойте...проведал я: гнусные вы мародёры, в дом старика вы вломились за золотом и жемчугами. Сколько же минуло лет, что вы так осмелели? Пять иль пятнадцать десятков?..
- Втрое больше, если ты тот, о ком я думаю, - ровным голосом ответил Иол, - но мы не мародёры. Да и брать-то у тебя нечего, правда, Уттар?
Мятые губы неумело сложились в улыбку - помнят ещё, помнят! - а потом дрогнули, когда он понял, сколько лет прошло там, наверху, на несколько саженей выше его лысой, выцветшей макушки.
- Жабий сын! - не выдержала Анабель, - Что вы все на него дивитесь?! Говори, Глиняный господин, с чего ты взялся за старое?!
- Что ж, если времени столько прошло, не могу удивляться, что женщины сделались ваши крикливы и грубы сверх меры, а речи - как лаянье варваров северных резки, - Уттар повёл бельмами, - Так ты Господина искала, дикарка? И что же, в твоём разуменье он здесь отдыхает, на дне обвалившейся ямы? Что, бабки он с Уттаром старым кидает аль шуточки травит? Воистину, ум ваш - и тот за века прохудился...
- Что ты мелешь, обманщик? Юлишь? - вспылила девчонка, - Ты только что сам сказал...
- Стой! - оборвала её Лиза, - Давайте сначала вытащим его оттуда, а потом поговорим.
- Вытаскивать его оттуда? Может, устроить поудобней или вывести на прогулку? Он что, на доброго дедушку похож? Напомню, этот урод города стирал с лица земли...
- Я знаю, - спокойно возразила Лиза, - и каяться не спешит. Но разве вид живьём захороненного старика тебя хоть сколько утешает?
- Ты иногда как блаженная! - Анабель скрестила руки на груди, - Ну давай, откапывай, если так хочется...
- Не хлопочи ты впустую, блаженная, здесь, сколько в грязи не ройся, вам не сыскать всё равно обветшалого слабого тела, - повторил слепец, найдя прозвище остроумным, и поскрёб жёлтыми, толстыми, как корни лопуха, когтями глину, - Нет здесь ничего, кроме глины. Кровавая, жирная почва и есть мой сосуд, питающий славно меня и поныне. И будь уверена, женщина, ежели бы чародеи, кровь обезьянья, трусливые те шептуны из Абадру, не навалились всем скопом, дал бы он выстоять мне, переждать и согнуть их ответным ударом!
- Ты живёшь...без тела? - от изумления и жалости Анабель даже забыла, как только что ярилась на старика, - как это возможно? Лишиться себя?..
- Должен я был бы скучать по тем немощным членам, вечно меня подводившему и предававшему телу? Я, тонкокостный, увечный, ночами харкающий кровью? Должен молиться о том, чтоб назад получить свои раны? Лишнее. Клятые маги - а ведь среди них и былые учителя и наставники! Из-под морщинистых век кто когда-то увидел, как мальчик азы постигает волшебной науки, тот нынче пришёл растоптать его! Я же таких называю - детей пожиратель, трус, пустосвят, наводящий мороку! Ежели эти б меня не скрутили, не запечатали силу, то я сноровил бы вылепить новое и совершенное тело: сила телесная стала б равна силе духа. Но и они, безыскусной волшбою ударив, как обухом в темя, всё ж расплести не сумели чужое заклятье: так и зарыли, живого, в бессолнечном склепе...
- Или не захотели, - сбил спесь со старика Иол, - Твой вид - само по себе достаточное наказание.
- Его речь - сама по себе наказание! - буркнул Явор, - отчего он говорит нараспев, как змея, которая, извиваясь, пытается заворожить мышь?
- Он же маг, хоть и бывший и, кажется, рассудок его пошатнулся в этой темнице. Это случается и с теми, кто живёт под белыми куполами и рифмует заклинания чаще, чем беседует с другими людьми.
- Кх...кх...Чувствую руку я их на тебе, эту руку Абадру - легче не станет она, пусть минует и тысячелетье. Экий ты умник! А сил твоих не наберётся, даже чтоб чай подогреть, даже чтобы на охоте свистом особым подманивать стайку фазанов! Да сколько бы вас ни набилось в эту клетушку - не чувствую мага. Итак, вас не сокровища манят, каких никогда не копил я, и не колдовские увёртки, каких не смогу показать. И лишь Господина прозванье жжёт вас и колет, как грубая шерсть власяницы. Кто же вы, гости, и по причине какой Уттара вы навестили?
- Ты знаешь, хоть и спрашиваешь, старче! - Лизу, в отличие от Сына Ячменя, радовал и завораживал этот выговор, то ли колдовской, то ли просто старинный, когда люди меньше спешили и могли вдосталь тянуть гласные и смягчать каждый резкий звук, так что она была к старику куда добрей, чем намеревалась, - Отчего может всплыть твоё имя из глубины веков? Оттого, что повторяется бедствие, в котором ты был виновен. Лицо моей родной земли обезображивают глиняные твари - исковерканные, не мёртвые, не живые. И мы пришли, чтобы узнать, как упокоить их. Как остановить тебя, Глиняный господин, если это твоя вина.
- Что ты, блаженная, гнева Его не накликай, путая с бренным, надломленным магом! Это не я был, не я посылал к тебе тварей, но что за соблазн! - Уттар смежил белые ресницы, - Что за соблазн солгать и себя обмануть, на минуту хоть вспомнить, как упивался я силой, кипучей, бурлящей, так что и кровь пузырьками лопалась на языке - ибо тело силу держать не смогло и часть расплескало! Нет. Даже мысли об этом горче, чем сок молочая. Нет, это не я, но какой-то выскочка славный, колдун молодой и сметливый.
- Если мы не маги, то и проверить твоё бессилие не можем, сам знаешь. Поверить тебе на слово, что это не твоих рук дело? Да, выглядишь ты достаточно жалко, - Анабель смягчилась, но это отнюдь не значило, что она собирается льстить старику, - но бывает месть и желание напомнить о себе, и люди ради них готовы вывернуться из собственной шкуры.
- Откуда вы держите путь?
- С севера, - Лиза подыскивала слова, чтоб не ответить колдуну точнее, чем нужно, - из северных земель, что за горами.
- И с чего бы мне мстить северянам, за горной грядою живущим? Если б осталась в запасе моём горстка силы, я разметал бы по Хунти от края до края рёбра Телёнка! Но вы, северяне?.. Едва успеваете вы продышаться между одною зимой и другою. На что вы мне, варвары мглистых, безрадостных долов?
- Вот первый в Хунти, кто поименовал нас так, как другие втайне лишь думают. Похоже, и ты можешь быть честным, Уттар. Расскажи нам...расскажи, как всё было, и кто же Глиняный господин, и мы оставим тебя с миром.
- С одним уговором, о гости. Уттар поведает вам, как валялся у ног Господина, вы же щепы принесите и разожгите огонь, плясуна-непоседу. Вновь я желаю увидеть лица людские...
Четверо беспомощно переглянулись: неужто старик не знает, что слеп? Но и правда, веками сидеть в этой тёмной, душной норе, куда и по случайности не заглянет солнце... Помнить зелёные шапки акаций, мельтешение голубиных стай, серыми хлопьями, чёрными чаинками закружившихся в пиале неба, рваные черты гор, от которых сердце дёргает глубоко всаженный, заржавелый крючок... Помнить - и надеяться снова увидеть, даже если слишком горд, чтобы признаться самому себе. Сказать ему, что надежды напрасны? Кто хочет принести чёрную весть, пусть даже преступнику и негодяю?
- Что же вы медлите, гости незваные? Что за причины стыдиться лиц своих? Может, уродливы севера дети? Или загадку прочту на челе и её отгадаю? Или знакомы глаза ваши, щёки и брови старому Уттару?..
Явор решился. Если уж не струсил первым подойти к замурованному, то и здесь сладит!
- Старик, мы принесли свет с собою, едва зашли в твоё подземное обиталище.
- Но...как...- старый колдун, объятый страхом, попытался дотянуться ладонями до лица, ощупать его, но тщетно. Только длинные ногти заскребли по запавшим щекам и подбородку. Куда только делся мягкий напевный голос! - Обманщик! Беспомощен я и повержен, и что ж, это повод смеяться? Ты в грязь меня глубже не втопчешь! Я сам уже грязь!
- Прости, - вздохнул Явор как можно спокойней, так, как разговаривал со старой матушкой, когда она сердилась, - я вижу твои глаза, и они подёрнуты белизной, как осенние лужи - первым снежным крошевом.
- Крошево? Снежное? - оторопело повторил Уттар, а после сердито рассмеялся, - Это ли вашей погоды причуды северной? Я их не видел - и, значит, уже не увижу...
- Мне жаль, - Сын Ячменя не знал, что ещё добавить.
- Окаянное тело! О, кабы ладони не были потребны для моего мастерства колдовского, для пущей сноровки! Кабы умел двойником бестелесным в небе витать я, покуда заклятье читаю! Вылепил руки б себе и крепче и чутче я прежних, что за чело я сваял бы - под стать своему дарованью! В глину ушёл бы я весь - и из глины бы переродился... Но жалок и слаб человек - и природа моя снова подводит меня. Пора старику распрощаться с чаяньем глупым: что то ли дугою земля изогнётся в хребтине, то ли, размётаны бурей, исчезнут холмы надо мною. Иль махайрод, великан, грязь разгребёт своей лапой, и в просветах тотчас я небо увижу... Что же, порой ожиданье режет больнее, чем злость и бессилье, и теперь от него я свободен!
- Махайроды, верно, вымерли, старче, - Явор покладисто ответил и на это, - мы шли сюда долго, а не услышали даже рыка.
- Как простодушен ты, юноша, словно лесное дитя, словно дикое семя. Что, и тебе не пришлись по душе безделушки из глины? Пропащие люди... Но полно. Я расскажу тебе, что пожелаю и вспомню, а боле ни слова.
И Уттар поведал им свою историю, иногда захлёбываясь кашлем, как мелким песком, но чаще нараспев и гладко, ведь не было в том рассказе ни проигранных поединков, ни обид, ни мелочной, злой любви. А может, и впрямь их не существовало для мятежного колдуна: время мягкими кошачьими лапками прошлось по воспоминаниям, стирая всё, о чём можно было бы пожалеть, пока не осталась история мальчика, чей талант расцвёл в деревне на краю мира, где дома на три бревна уходили в груду рыбьих позвонков и клейкой чешуи. История юноши, сохнувшего над пергаментами, пока его ровесники, собравшись в голубом мерцании мятных прохлаждающих свеч, лакомились арбузами и солёным сайгачьим сыром и рассуждали о смысле жизни, допустимости использования магии по мелочам да о том, что спрятано за Великим Южным океаном. Не самого блестящего, не самого могучего, и уж точно не самого богатого - но единственного, кто в праздничную ночь, когда улицы посыпали красной мукой, люди плясали до изнеможения, а разбуженные птицы носились меж башнями, внося свою лепту в общий гвалт, прятался в библиотеке, дожидаясь, когда ключ заскрипит в замке, чтобы вдоволь начитаться книг с верхних полок. Ничего запретного, нет, - только старое и совсем забытое. Он не снискал любви ни у сверстников, ни у наставников, - может, потому что всегда имел ответы на обращённые к другим вопросы, может, потому, что от долгих бдений над книгой голова его втянулась в плечи, а плечи заострились, как у летучей лисицы, а от недоедания он мёрз до дрожи и в самый полдень. Но всё же школьные годы были лучшей порой в его жизни, когда высокое колдовство, желанное и недостижимое, обступало его. Бедный малый, он надеялся остаться при Школе младшим наставником, но ему отказали в этой чести, отметив, что он недобр к младшим. Но если они искали любви, разве не стоило им остаться дома, путаться в складках материнской юбки? Разве нет?
Так Уттар стал вольным мастером. Он ходил из города в город, от сухих предгорий до южного мыса, где в переплетение трав можно биться, как рыба в сети, и так и не пройти. Он жил на берегу Великих Стоячих Вод, где в полдень можно было видеть, как поднимаются со дна допотопные дворцы и тянут руки статуи. Но правды он там не увидел, как бы высоко ни стояло солнце. Его брали управлять погодой на лодки с парусами из рисовой бумаги на восходе, а на закатном берегу он лечил людей, что вымазывают пальцы чёрной краской. Но не стал Уттар ни заклинателем ветров, ни врачевателем, ни городским магом, ни защитником караванов. Проходило время, и бывший юноша согнулся и иссох, а волосы припорошило сединой, но он так и не мог нащупать нить, что привела бы его к славе.
Нет, он не желал ни денег, ибо ничто из того, что можно купить, не тешило его, ни лицемерной похвалы - ибо разве не держит всякий хвалящий за спиной камень? Но жажда вписать себя на страницы истории двигала им, ведь история и есть правда, и никто не посмеет спорить с нею. Обращался Уттар к воде и к огню, ко времени и расстоянию, подчиняя их себе и сковывая. Он менял зрение человеческое, преломлял и затуманивал, и то же делал с чувствами, и то же делал с разумом, но не было в том ни размаха, ни величия, и невежественный дикарь с обезьяньим черепом на посохе и то сделал бы не хуже. А время уходило.
И однажды, в страхе, что может и не успеть, он направил усталые стопы на север, в родную деревню: там будет он жить отшельником, бдеть денно и нощно, пока не добьётся своего - или не умрёт от усталости и голода. Щеки Уттара ввалились, а глаза округлились, словно переспелые виноградины, и кожа слезала с ладоней белыми лоскутами. И однажды - о нет, он не пытался преступить закон, лишь в сотый раз пытался услышать голос земли, и кто виноват, что земля в здешних местах такая глинистая, а бедные руки его были так исцарапаны? - его кровь смешалась с глиной, и в тот же миг земля рванулась у него из под ног, скользкая, как мокрая коровья шкура, верх перепутался с низом, и мгла колючей шерстяной нитью вошла в его зрачки и скрутилась воровскими узлами, так что от страха и слёз колдун ослеп. А обрёл он или нет способность снова видеть - неважно, ибо Тот, перед Кем он предстал, был неизъясним. И только то мог вымолвить Уттар, что это был бог, но совсем не такой, какие улыбаются в храмах городов Хунти, даже не те, что паясничают в часовенках на перекрёстках. По его губам не провела мягким пёрышком радость, волосы не обрамляли лицо мягкой шапочкой, делая его похожим на конфету в ореховой стружке, мочки ушей не были крохотными и аккуратными, как свежевыбитые монетки. Ничего этого, сладкого и лёгкого, не было в огромном, меднокожем, едва перепоясанном Господине. Его лицо вообще не было лицом человека. И впервые в жизни старый маг ощутил благоговение - он знал, он чуял, что не такими должны быть всевластные боги, как в успокаивающих небылицах жрецов, что страшен и сияющ должен быть их вид. И пал Уттар на колени, крошечный и хрупкий, как подёнка, и Господин, уже занесший над ним тяжёлую длань, пощадил человека.
Нет, он не изливал на старого мага особую благодать: тот лишь пробудил его от долгого сна, и сила его выплеснулась на мир, проникла в землю, в холмы и мягкие речные обрывы, в утоптанные дороги всюду, где после дождя ещё долго стоят лужи, бурые, как бычья печень. Проснулся Глиняный Господин - и переполнилась глина, доселе безмолвная, жизнью, стала эта жизнь рваться наружу, и самой крохотной щёлочки было ей для этого довольно. И доступна стала бы эта сила любому, кто пожелал бы, догадался или дерзнул. Но дерзнул один Уттар, а что было дальше, можно прочесть в книге или выпытать у болтливого старика, и нет нужды повторять это ещё раз.
Уттар оборвал свой рассказ там, где, наверное, заканчивал его каждый раз, баюкая самого себя в темноте подземелья. Так он оставался победителем, искавшим и обретшим, отважным, положившим жизнь на чашу весов - и не впустую. Его слушатели - у кого когда были столь чуткие слушатели? - могли бы поклясться, что год за годом многое неприглядное исчезало из той истории, сглаживалось, пока она не превратилась в ладную сказку. Изгнание стало паломничеством, магия крови - столкновением случайностей. Так ветер выдувает мягкие породы, придавая скалам гордый, величественный вид. Но они не прерывали его и не спорили, и даже бесхитростный Явор не признался старику, что история пережевала его и, найдя неуместным, выплюнула, разве что в дырявых её зубах застряло несколько поверий да примет. И почти никто нынче не знает имя Уттара. Глумиться над стариком, четыре сотни лет водящим за нос самого себя, было не то что совестно, а как-то даже постыло.
Сам колдун повесил голову, выдохшись, жидкие космы мазнули по скулам и съехали на лицо. Неспешный, но непрерывный ход своего рассказа он выдержал до конца, и говорил так же напевно, будто оглаживая каждую гласную языком и губами, но это далось нелегко: под конец он совершенно охрип, и сейчас с каждым вздохом из его груди - нет, поправляла себя Лиза, из груды глины - раздавался сиплый свист.
- Сссс....устал, - старик с натугой засипел, - забыл, сколь протяжны бывают беседы и сколь утомительны люди. И пусть вы не лжёте и в мире подлунном сменились эпохи, но я ни на грош не стал больше ценить разговоры.
- Но что же за бог это был? - вырвалось у Лизы, - Я никогда не слышала о нём!
- Ещё бы блаженной услышать о Глиняном моём Господине! - усмехнулся Уттар, - Чего же он может быть богом? Не глины ли и не гончарства?
- Я гончарка! - голос её звенел от возмущения, - Кому как не мне знать, что мы единственные обходимся без покровителя!
- Отчего ж не досталось вам бога? Ужели твой детский умишко не задавался вопросом - а может, его позабыли? А может, он стал неугоден?А может, от вас отвернулся?
Лиза промолчала. О, эти вопросы посещали её столько раз...
- А раз ты, девчонка, гончарка, признайся слепцу - оживила ли ты хоть разочек созданье? Слепую бесхвостую мышку? А может, была паучиха? А может, потешный был карлик? - он ёрничал, словно видел, как собеседница заливается краской.
- Уттар! Мы не будем беспокоить тебя сверх необходимого, раз уж ты так устал, - одёрнула его Анабель, - Только ответь мне. Ты часто видел Господина с того момента?
- Я ощущал его ясно, как солнце ты днём ощущаешь, не только глазами и кожей, но всем существом - пробуждаясь. Я видел лицо его в каждой звериной затравленной морде, что из под рук моих вышла - и знал я тогда, что угоден. Но в плоти я больше не видел с того дня своего Господина...
- Значит, и как поговорить с ним, не знаешь? И как умилостивить? - старик замотал головой, собираясь с силами, и гончарка его остановила, - Не трудись, я всё поняла. В тот раз, когда ты пробудил его - то была магия, на которую мы не способны.
- Сама догадалась, дикарка! Что ж, значит, от Уттара больше вам нечего требовать, значит, пора вам уйти восвояси...
- Спасибо, что уделил нам этот час, старый человек, - Явор встал с грязного пола, но вместо того, чтобы брезгливо отряхнуться, поклонился завязшему в глине магу. Сердечно, в пояс, ничуть не смущаясь того, что собеседник его не видит, - Мне жаль, что мы разбередили тебе раны расспросами. Но знай, что ты старался помочь нам, как мог, в добром деле.
Колдун ничего не ответил, лишь махнул рябой ладонью, и незваные гости, вздохнув и пробормотав последние прощания, потянулись к тесному лазу. Только Анабель стояла в нерешительности, как будто обдумывая что-то. Наконец, она рывком подалась к Уттару и прошептала:
- Тебе хуже, чем последнему узнику, у которого есть хотя бы хлеб, вода и темница в полтора шага. Не должно быть такого. Только подай мне знак, и я убью тебя. Очень быстро, почти не больно - я обещаю.
Хотела ли она казнить преступника? Но нет, в светлых глазах, золотящихся в полумраке, не было никакой злости. Не горечь, не жалость - досада. Уттар, собрав силы, хрипло расхохотался - что прокаркал.
- Можешь меня изувечить ты, как пожелаешь, - я защититься не в силах. Но жизнь мою ты не сможешь забрать. Она крепко заклятьем примотана - крепче просмоленной нитки.
- Ты не можешь умереть? - воскликнула Анабель сердито.
- Думаешь, если бы мог, я не сделал бы этого сразу?! И всё же...спасибо, ты дара щедрее бы мне предложить не могла...
- Что толку в моей щедрости? - вздохнула она, - У твоих соотечественников, Иол, наказание бессмертием входит в дурную привычку. Что ж, бывай, Уттар.
И один за другим они полезли наверх, из душной теплоты колдовской ямы туда, где давно ждал их, обернувшись хвостом, сердитый Еши. Мерк, мерк и скоро совсем погас свет кроткой старой Игг, игравший на сводах пещеры, и проголодавшаяся тьма вновь заглотила белоглазое лицо.
Наверху сгущались сумерки, и прохладный западный ветер, пообтесавший бока об уступы гор, приятно обдувал лицо. Гвидо, заклевавший носом в полумраке пещеры, - какое птице дело до человечьих бед? - встрепенулся и сорвался в темнеющее небо. Иол растёр уставшее плечо. Друзья избегали смотреть в глаза друг другу, отряхиваясь, поправляя ремни и сползшую, набившуюся землёй обувь.
- Не могу поверить, что мы обошлись с ним так мягко, - не выдержала Анабель, - Он вам по душе пришёлся? Самолюбивый, злопамятный сыч, да и только.
- Мягко? Да ты же его убить собиралась!
- Она же не со зла! - Явор встал на её защиту.
- Я совсем бы не порадовалась, согласись на это старик. Такой уж он мерзкий, прямо страх берёт! Я и червей на рыбалку копала, и бабке головастиков сушила. Однажды даже обмывала покойника - и ничего. А этот...
- Точно, - покачал головой Сын Ячменя, - бурдюк то ли выбросить хочется, то ли вымыть с золою. Тот, из которого он пил.
На том все с облегчением и сошлись: несмотря на сладкий, как у бродячего сказочника, голос, очаровать колдун никого не смог. Может, дело в том, что на его лице не отпечатались ни доброта, ни воля, как это бывает на лицах тех стариков, кто живёт в правде с собою, и становится тем отчётливей, чем глубже морщины. Но у стихотворца Уттара в дряблых складках вокруг губ не запуталось ни одной, хотя бы стародавней улыбки.
И они потянулись цепочкою назад, подальше от этой крысиной норы. Может, даже чересчур поспешно, ведь трава, забывшая о серпах и косах, росла буйно и густо, а низкий кустарник с лощёными листьями был похож на груду зелёного боя на задворках стеклодувной мастерской и царапал не хуже. Из-под папоротников тянули сухие пальцы коряги, норовя зацепить за штанину и утащить в мшистую темноту. Игг, отдавшая весь свой свет в пещере, теперь едва ли была ярче куропатки, и путникам пришлось довериться слуху и осязанию. Уже кое-как, забрызгавшись и молясь всем богам, скрывающимся под пеленой ночи, чтобы ни одно зубастое создание не услышало плеска, они перебрались по гнилым брёвнам на другой берег реки. Уже и Гвидо, заплутавший в потёмках, с жалобным клёкотом вернулся к хозяину, но всё ещё никому из них не хотелось остановиться. Засыпать рядом с берлогой колдуна? Уж лучше в паучьей сетке!
Только когда утихло журчание речки и они вышли на небольшую прогалину, заросшую мягкими листьями манжетки, смятение ослабило свою склизкую хватку. Со стонами облегчения путники осели на землю, кое-как, рассыпая по земле пожитки и талисманы, выпростали из сумок тонкие, как платки, но тёплые одеяла. И тотчас же уснули, чтобы очнуться наутро с узорами лиственных прожилок, отпечатавшихся на замёрзших щеках.
Лиза проснулась, но шевелиться ни чуточки не хотелось - одно неверное движение, и тёплый свёрточек одеяла распахнётся, впуская свежий утренний воздух, и тогда прощай, утренняя нега! Возвращаться к бодрствованию значило вспоминать вчерашние события, и девочка так и осталась лежать, подобрав ноги, только смотрела, как качается от дыхания тонкая былинка. Прямо перед ней лежал Яворов деревянный божок, в стёганом халате и с головою, похожей на луковицу: вчера ей повезло, и равнодушный к холоду друг отдал ей своё покрывало. От земли тянуло сыростью, и левый бок фигурки напитался воды и потемнел, так что добрый покровитель огородов стал походить на коварное двуликое божество. Лиза виновато вздохнула: не уважили Хозяина Ячменя, бросили кое-как. Придерживая края одеяла, дотянулась до божка и забрала к себе в тепло, бормоча слова молитвы. Рубашка на груди отсырела, но ещё глубже, под кожей, разлилась нежность - ох уж эти обрывистые слова, которые она так часто бормотала в Кармине, вприпрыжку сбегая по лестнице и встречаясь глазами с обитателями домашнего алтаря! Нечасто доводилось ей вспоминать их в чужих краях, где казалось, родные боги не властны. Всё ещё прижимая к груди деревянное тельце, гончарка взглянула на небо, ясное, выцветшее: в самой вышине гуляли мелкие одинокие облачка, отчего небосвод походил на обтрёпанную подушку, из которой так и лезет гусиный пух. Что за утро! Потом скосила глаза на друзей и заметила, что Иол не спит.
Выражение его лица встревожило Лизу и огорчило. Учёный даже доброго утра не пожелал, только глядел строго, приподняв брови, будто девочка прервала давно начатый разговор. Дочь гончара недолго раздумывала, что могло так взволновать Иола: то, чем старый Уттар пытался сбить её с толку.
- Да, я делала это. Однажды.
- Что?.. - Иол зашептал, и голос его срывался, - то есть, зачем?
- Случайно.
- Случайно? Что же можно слепить случайно? Червяка?
- Нет, кокон. Сожми кусочек глины в ладони. Разожми пальцы. Вот и он.
- И что из него вылупилось? Какой у него был...изъян?
- Да не было у неё изъянов, Иол. Её крылья были бархатистые и тонкие, как яичная скорлупка. И тельце крепкое, как свежий жёлудь. Она была само совершенство - за тем исключением, что была неживой. Я отпустила её туда, где никто не сможет повредить кружевные крылышки, разве что белые северные лисицы.
Иол помолчал, раздумывая, виновата ли Лиза в чём-то страшном - таком, что роднило бы её с заточённым колдуном. По всему выходило, что нет.
- Это было приятно? - пораздумав, спросил он.
- Да. Но не стоит этим увлекаться. Всегда хочется узнать, как далеко ты можешь зайти.
- И ты не хотела бы это повторить?
- Ещё бы я не хотела! Но на самом деле моё правильное, честное призвание - делать миски и пиалы, солонки, круглые, как гнездо лесной сони, и шкатулки для пуговиц. Не двухголовых лошадей и даже не бабочек. Понимаешь?
Иол кивнул на всякий случай. Круглые солонки? Наверное, когда-нибудь он поймёт.
Длинные, плотные ломти теней, разбросанные между горных пиков, понемногу таяли. Ребята проснулись и, прошерстив траву, привели в порядок сумки. Лиза умылась росой, задержавшейся в чашечках листьев - та и свежее, и мягче, чем колодезная вода, третий день трясущаяся в мехах, жаль, не собрать достаточно для травяного чая. Иол распустил тюрбан и выбрал из поблекшей ткани репейник, мох и сухие веточки, которые сыпались со здешних облюбованных белками деревьев, а закончив с этим делом, достал крохотную щёточку и принялся обметать края одежды. Анабель впервые заметила, как отросли его чёрные, как дёготь, волосы, завились тяжёлыми кольцами у шеи, и даже крепчающий ветер еле-еле шевелит их. Только Явор валялся, утопая, как в перине, в купе густой травы. А небо затягивали низкие, насупившиеся облака, и утренняя прохлада не развеялась ни на чуточку. Анабель посмотрела на Еши, прижавшего лохматые уши, потом на накрепко сжавшиеся жёлтые бутончики манжетки, и не выдержала, пошла тормошить друга.
- Эй! Научили же спать на свою голову, теперь лежишь, как сурок под снегопадом! Разве что не урчишь! Вставай, о Сын Ячменя, и предреки нашу участь: это что, дождь собирается?
Явор, как всегда, очнулся рывком - ни осколочка дремоты в медовых глазах. Прислушался к чему-то неведомому, покосился на восток - и сам стал поторапливать спутников. Не дождь, нередкий в предгорьях, - грядёт настоящая буря.
Никто и не думал найти в здешних краях, и раньше-то глухих, а нынче и вовсе заброшенных, хоть какой-то дом. От мыслей о том, чтобы повернуть в Ушивари, спина взмокла безо всякого дождя - от холодного пота. На счастье, когда сырой ветер уже стал срывать с голов капюшоны и облизывать уши, друзья набрели на огромное поваленное дерево. Что это было за дерево! Толстые корни вывернулись, прихватив с собою такую великанскую горсть земли, что под ними образовался небольшой подёрнутый ряской пруд. Дерево лежало здесь не первый год: в любом другом месте его давно пустили бы в дело, не в стройку - так хоть на дрова, хотя Анабель намётанным глазом заметила, что что бы ни погубило лесного силача, это были не пакостники-древоточцы. Были бы крепкие, ладные доски! Но судьба распорядилась иначе, и теперь между сухими корнями вытягивались молодые деревца, а по стволу сверху вниз стелилась трава, похожая на вздыбленную шерсть на собачьем загривке. А между клубком корней, трав и слежавшейся почвы и стволом оставался тихий, сухой закуток, куда как раз могли, уткнувшись друг в друга коленями, втиснуться четверо напуганных путешественников и один пушистый лис. Кое-как заткнув щели валежником, - как знал Иол, даря черноволосой спорщице топорик! Да и Лизин бережно хранимый моток верёвки, повод для стольких препирательств и шуточек над запасливой горшечницей, оказался кстати, - странники прижались друг к другу и замерли, прислушиваясь к вою ветра: из лихого он стал угрожающим, потом разъярённым, низким. После забарабанили капли: дождь кружил вокруг наспех сделанного шалаша, искал лазейку, то норовил скатиться грязными струйками за шиворот, то пытался вломиться силою с новым порывом ветра. Еши забился под ноги к девочкам: от него нынче резко несло хищным, звериным духом - боялся. Лиза трепала тёплый, вздымающийся и опадающий бок - мол, гляди веселей! это же буря, среди которых жили сорок сороков поколений твоих предков, и ты не пропадёшь! - и пыталась, перекрикивая ветер, гром и дождь, вести беседу. Казалось бы, после такой встречи, после признаний старого колдуна она должна была упасть духом - но не тут-то было, и от её улыбки понемногу всем передалось спокойствие.
- И каковы теперь наши планы? - первым не выдержал Иол, невозмутимо и деловито, как будто не было этого проклятого Ушивари, не было старого, похожего на попавшего в клей таракана мага, да и не они сейчас сидели посреди беснующейся и рвущей листья бури.
- Ждать, пока ливень не утихнет, что же ещё! - фыркнула Анабель ему в ухо. А втихую порадовалась. Её частенько томила тревога: вот сейчас дойдут они до Ушивари, и Иол сочтёт свои обещания выполненными. А может, север ему разонравился оттого, что она так занудно рассказывала о своей родине? Или наоборот, рассказывала слишком много, так что он уже всё знает - зачем ещё ехать? Или просто надоест, или устанет, или из одного из своих долгих полётов Гвидо вернётся с запиской в лапах: возвращайся, мол, ты очень нужен в Школе. Но нет, вот он сидит рядышком и отнимает у попугая шкурку от вяленой козлятины - потому что птицам солёное вредно. Спрашивает, что дальше делать, - а значит, неудача его не разочаровала и он, этот школьный учитель с тонкими губами вельможи, остаётся с ними. На душе легко! Хотя что делать, она, Анабель, не представляет совершенно.
- Это-то ясно, - тот только отмахнулся, - Я имею в виду, что самое время ехать в ваше Королевство? Дорога, по которой мы пришли, должна продолжаться на восток до самой Нин-Таас, называемой ещё "Дверью на север" - хотя должен признаться, в наше время от этой двери осталась разве что щёлка. Но влажные заросли Леса там снова вступают в силу, а состояние дорог, я слышал, описывают как никудышнее. За день покроешь расстояние едва ли в половину того, что мы здесь проходим, а вы, получается, уже потратили немало времени впустую...
- Да уж, полмира объехали. А этот колдун-любитель, может, за соседней дверью развлекался...
- Яворчик, милый, невозможно же спрятать мантикору на заднем дворе. Мне почему-то кажется, кто бы ни был этот человек, он - или она - нерешителен или, может, неумел. Ведь всё, что мы видели, - это вновь поднятые к жизни остатки старинного Уттарова воинства, всякие ветровороты с облупленными носами, твари из такой светлой и проходящей сквозь мельчайшее сито глины, которая в наших краях и не встречается, к большому сожалению придворных мастеров. А его новёхонькую работу мы ни разу и не встретили. И я уверена, этот горемыка - не ровня Уттару! - хорошо спрятался. Представь, мы что, вернёмся и примемся прочёсывать леса и рыться в чужих подвалах?
- Ты чересчур легко сбрасываешь его со счетов! Ну а если он умён, если это его план? Посеять страх, свести людей с ума постоянным соседством с глиняными уродами, не тратя лишних сил, потом напасть?
- Даже если и так, перехитрить хитреца у нас бы точно не вышло, и именно поэтому я уверена, что время мы потратили совсем не зря. Подумайте, что получилось у одного - и у других будет получаться, причём всё чаще. Получилось у Уттара, теперь у кого-то нового, а стоит этому нашему земляку разболтать секрет, сколько станет горе-ваятелей...пучок за пятак! И что, за каждым гоняться? А теперь мы знаем первопричину. Надо обратиться к самому Глиняному Господину.
- Это к богу, что ли? - тупо переспросила Анабель.
- Почему нет? - Лиза дёрнула плечом, - Говорила же с богом Яворова мама? И ведь не зря же - посмотри, какой славный парень, и в одиночку держит наш хлипкий шалаш, пока его ветром срывает! А кроме шуток, я гончарка столько, сколько себя помню, и выделывать всякую посудную мелочь научилась раньше, чем читать. Я люблю её запах, люблю её прикосновение, я научилась сопровождать её от рождения в неприметной яме и до самой печи. Если б я только знала о существовании этого бога - моего, получается, бога - была бы самой преданной его последовательницей!
- Да Уттар же говорил, что он даже не человек!
- Глиняный Господин ответил Уттару, хотя тому никакого дела не было до глины. Глина, вата, люди, золото - он готов был выжимать свою желанную власть из чего угодно. Какой бог будет рад такому небрежению? И всё же он откликнулся - может, ему нечего было терять, но разве мы хуже?
- А если он разгневается?
- И что, нашлёт на нас глиняных зверей? Да они и без того топчутся на наших улицах, нашёл чем пугать!
- Идти к богу на поклон? По мне так это всё равно что засунуть голову в пасть спящему гавиалу, а потом пощекотать ему шейку....
Иол с Явором переглянулись над головами подруг. Один наполовину высчитывал, наполовину грезил о том, что боги отдаляются от дел, скоро покинут мир и более не вернутся, для другого боги были явственней и привычней, чем плюшка с сыром. И обоим, по этим разным причинам, было совершенно не тревожно. Как Лиза решит, так и будет - зато во всём остальном ей не придётся жаловаться на недостаток рвения с их стороны.
- И всё же, какой породы было это дерево? - спросил Явор своего наставника, уткнув палец в шелушащуюся кору...
К тому времени, как дождь затих, Анабель кое-как смирилась с задумкой подруги. Может, просто почувствовала давнюю, сиротскую почти тоску по покровителю, который, говорят, даже у мошенников есть - но только не у гончаров. Может, просто не нашла, что предложить взамен, кроме возвращения домой - а это было бы поражением. Или вспомнила, как обещала, отправляясь в путь, быть Перепёлочке верной защитницей и помощницей во всём, а обещания надо держать.
- Ты только помни, что боги не слишком хорошо понимают нас, и желания наши истолковывают чудно, - вот и всё, что добавил Явор к их разговору, когда они разбирали свой шалаш, вылезая навстречу просветлевшему и умытому миру, - будь осторожна.
- Будь спокоен, - девочка схватилась за предложенную руку и выбралась наружу, подставляя белокурую головку под тяжёлые капли, срывающиеся с листьев - последний привет ливня, - я буду не слишком жадной!
Несмотря на разгром, учинённый бурей, лес совсем не казался измождённым. Смятые, порванные листья, содранный с земли ковёр сосновых иголок, белые прочерки неба, появившиеся в густой зелени над головами - всё тонуло в солнечном свете, свежем и умиротворяющем. Над травой поднимался молочный парок, а птицы пели напористо, как будто пытались наверстать потерянное время. Лизе с Анабель сразу вспомнился большой зал Карминской ратуши наутро после праздников: конечно, он не смог бы вместить всех горожан, но каждый заглядывал на час или два, приносил угощений, подарков, разноцветных бумажных лент, и наутро солнце, протерев глаза, в изумлении глядело на груды смятой детьми бумаги, немытые тарелки, потерянные перчатки и башмаки и пару собак, вертевшихся всю ночь под ногами танцующих, пока не выдохлись и не заснули тут же без задних ног. Венки, платки, утиные и абрикосовые косточки, тряпичные мячи, разбитые на счастье стаканы - в предпраздничные дни Карл начинал работать затемно, чтоб налепить простенькой посуды, которая всё равно долго не проживёт. Следующим утром подруги обычно прибегали на площадь пораньше, чтоб быть в числе тех, кто первым входит в пёструю, усталую и счастливую - куда более счастливую, чем в те дни, когда здесь спорят о законах и податях! - ратушу. Сегодня их ратушей был весь лес.
- Знаете, чего б я сейчас хотела? - ни к кому особенно не обращаясь, спросила Анабель. Обхватив себя руками, она потирала озябшие плечи, - Свиных шкварок. Алиса зимой всегда покупала шматы сала - потому что в два раза дешевле мяса, а сил с него куда больше прибавляется. Перетапливала его, чтоб потом замешивать на смальце отменные рассыпчатые лепёшки, ну а шкварки мы сдабривали как следует солью и ели ещё тёплыми. Ох, вкуснота! Бабка - та ещё прожора, и нужен был за ней глаз да глаз, если хочешь, чтоб тебе хоть что-нибудь досталось... А в здешних краях и свиней-то нет.
- Я видел маленьких чёрных тварей, вислоухих и клыкастых. Дикие, наверно. Уморительные! Хозяин огорода только в дом шагнёт, а они уже под забор подкапываются, - возразил Явор, - но такие уж поджарые, как будто сало к ним и не пристаёт!
- Питаться этими разорителями помоек! - Иол сморщил нос, - Ну что вы как последние деревенщины...
- Дааа, - девочка потрясла перед носом учёного похудевшей и обвисшей сумкой, - у деревенщины в подвале припас разложен, а у нас что? Так что давайте-ка поспешим назад. Я готова обнять того селянина, который содрал с нас втридорога, и лечь спать на один тюфяк с его крикливыми, как выдры, детьми! Да здравствуют человеческие лица, крыша, в которую не приходится вцепляться, чтобы удержать её на месте, и, быть может, даже горячая еда!
И они действительно поспешили, и вскоре вышли на дорогу, а та привела их к дому предприимчивого селянина. Тот поражённо уставился на них красными, подслеповатыми глазами - только-только вышел из сараюшки, где коптил перец и яйца скальных голубей, - и пустил переночевать на сеновал только лишь за то, что они как следует напугали рассказами про Ушивари его голосистых отпрысков. Чтобы неповадно было самим туда ходить, - объяснил заботливый отец. А наутро друзья продолжили путь на восток.
- А куда, собственно, мы путь держим? - поинтересовался Иол. Всё утро он рассматривал эту невысокую белобрысую девчонку, шутки ради поддевающую носками сандалий облачка дорожной пыли, и гадал, как умудрился увязаться за ней и следовать её...приказам? Нет, приказывать она не умела. Следовать её чутью, как узкой стрелке компаса, - скорее, так, подумал он, когда она обратила к нему своё личико, веснушчатое, как драгоценные ракушки-ужовки, которые ходят вместо монет на южных островах. - Ты ищешь...глиняное месторождение? Как это называется? Я мог бы помочь со своими небольшими знаниями о залегании пород...
- Глинокопня? Нет, зачем оно мне? Ты не подумай, я б с удовольствием взялась лепить сейчас, да время неподходящее, - она улыбнулась ему, как дурашливому ребёнку.
- Но...как же ты собралась связаться с Глиняным Господином? Я думал, прибегнешь к способу Уттара?
- Я не колдунья, так что мне он навряд ли подойдёт, - она развела веснушчатыми руками, - есть у меня одна затея, но тебе она вряд ли придётся по душе!
- Почему? - опешил Иол. Тут и Явор с Анабель навострили уши, - Разве я тебе перечил хоть раз?
- И тысяча сладостных гимнов Пряхам от меня за таких попутчиков! - Лиза благочестиво склонила голову, но уголки губ, остренькие, как листья подснежника, всё ещё лукаво улыбались, - А не понравится она тебе оттого, что всё в ней не по науке!
- Давай-давай, просвети нас! - вставила своё слово Анабель, и даже Еши ткнулся под коленку обветренным носом - тоже, видно, хотел знать.
- Ладно. Помните о нашей книге, в которой всё сбывается? - дочь гончара подёргала ремень сумки, в которой, надёжно обёрнутая, лежала их путеводная рукопись, - И я подумала, не зря же одна сказка осталась у нас пропущенной.
- О крылатом царевиче? Точно-точно... - припомнила Анабель, - но только летучий народ нам посетить не хватало! Муравьи, призраки, Абадру, а теперь вот это...
- Спасибо, что так тепло и с уважением отзываешься о моём городе, что даже поставила его в этот ряд, - съязвил Иол.
- Ой, не пойми неправильно... - девочка даже немного покраснела. И она ещё бралась учить его придворному этикету!
- ...но для нас всё это - вещи одного порядка! - весело закончил Явор. - Не томи, Лиза, и чего с этими крылатыми людьми, как их найти и зачем?
- Не переживайте, я думаю вовсе не о них. А о том храме, что исполнил их желанья и отправил, куда они попросили. Может ли чудо доставить к божеству? Ну, я думаю, надёжней и быстрее, чем свои две пятки.
- И как его найти? Высоко в горах, которые ещё и выросли за минувшие сотни лет?
- По цепочке красных холмов. Помните, это следы сестры царевича, а значит, там, где они упираются в скалы, и лежит наш храм. И цветы...
- Такие бесстыжие пёстрые цветы, будто вырезанные из крашеной бумаги? Которые в какой-то день вдруг запрудили всё, сколько глаз хватало? Я ещё подумал - не те ли это хвалёные анемоны? Что за крылья должны были быть у того небесного паренька, загляденье...
- Я думаю, не слишком ли много в этой истории всяких божеств? - с сомнением заметила Анабель, - Повторю вслед за Явором: это опасно.
- Знаю-знаю. Но это не оттого, что я слишком беспечна, а оттого, что другого плана у меня нет. Кто знает, как оно там сейчас, в Кармине? Сколько у нас времени в запасе? Нужно ли спешить? Или спешить уже бесполезно? А может, всё само собою разрешилось, и мы, лазая по этим лесам, просто нелепы?..
- Я согласна стать настоящим посмешищем, если так, - вздохнула Анабель, вспомнив свой свежий, пахнущий стружкой дом. Как там сейчас, весной? Птицы повыдёргивали небось изрядно пакли на гнёзда... Ворчунья Алиса - хотя на кого ей теперь ворчать? - всё так же прикармливает чахлую сливу, зарывая под неё птичьи да рыбьи косточки, а ушлые уличные коты ночами их выкапывают. Если в Кармине ещё щебечут живые птицы да дерутся живые коты - глиняным игрушкам не надобно ни гнёзд, ни пищи. Да, Лиза в поисках решения просто тычется вслепую - но может, так и надо?..
Холмы вздувались над равниной, подставляя солнцу поросшие редкой жёсткой травой бока. Цепочки глубоких следов, которые они оставили несколько дней назад, совершенно изгладились - как, впрочем, не было и любых других следов, как будто в эту пуховую землю и не упиралась с двух сторон веками натоптанная дорога. Пыхтя и отдуваясь, путники взбирались на холм - солнце, раскрасневшееся, почти по-весеннему жгучее, пекло немилосердно, так что даже Еши вывалил язык, а двое пернатых предателей и вовсе предпочли сократить трудный переход, взмыли ввысь и скрылись за покатым склоном. Явор, от которого нечасто услышишь жалобу, опустошил бурдюк с водой и ворчал:
- Ну, если уж я теперь высохну, как щепка, то хотя бы перестану уходить в землю по колено на каждом шагу!
Остроглазая Анабель то и дело замечала в кучках сухой земли необычные камешки: синие с золотыми отсветами, по словам Иола, назывались "лампадками", зелёные, как хвоя - отчего-то "волчьей слюной", а красные - "битым перцем".
- Видишь, необработанные они и за ценные камни не считаются, так, детская игрушка! Лучшая забава тех, кто живёт близ холмов, - некоторые ребята не могли расстаться со своими сокровищницами в полотняных мешочках, привозили в Школу тайком. Это только умелец может сказать, будет ли он мерцать, как положено, нет ли трещин внутри или цветных вкраплений. Обычно камень с примесями идёт на бой, драгоценную крошку, которой покрывают вазы и пояса, или на мозаику, но бывает и наоборот - откроется сочетание редкостной красоты. Я как-то видел сапфировый перстень, в котором будто расправляла крылья настоящая огнептица - яркая, как пламя, не в пример вашей. Прости, Игг! А уж сколько стоит такое кольцо! Большинство горожан могут только любоваться им на прилавке. Или камни с тёмным насыщенным центром - эти зовутся ювелирами "ягодой", будто с косточкой. А слегка затуманенные, будто с лёгким дымком - "колбы", их берут почти что одни алхимики, на удачу. В общем, так на первый взгляд и не скажешь, ценны ли твои находки.
Анабель не слишком верила в своё чутьё, но все разноцветные камушки оставила там, где нашла. Боялась суеверно: это ведь тоже дар хозяйки храма, хоть и стародавний, вдруг та пожадничает, скажет - с вас и камней достаточно? А потом она и жалеть о них забыла, потому что путешественники перевалили за гребень холмов, и глаза им застила красота, которую не надо было ни гранить, ни полировать. Тысячи анемонов, алых и бирюзовых, лиловых и белых, и сверкающих как яичный желток, и медных, и палевых, качали головами, засмотревшись на солнце, и тысячи чернобрюхих пчёл, поднявшись с гречишных полей, танцевали над ними свой сложный танец. Что бы ни ждало путешественников там, в укрытых синими тенями горах, идти к ним они будут по самым прекрасным лугам на свете.