Глава 14. Город мудрецов
Им оставалось только вертеть головой, пытаясь понять удивительный город. Здесь не было ни единого клочка сырой, непокорной, чёрной земли: изящные деревца, в самую меру разлохмаченые ветви которых выдавали руку мастера-садовода, росли в высоких кадках. Улицы же от стены до стены были вымощены круглобокими камешками - Лиза сначала решила, что это галька, и присвистнула: если отсюда до побережья идти напрямик, это дни и дни пути по кишащим змеями трясинам и буреломам, а долгий кружной путь, которым друзья и пришли, любому волу хребет переломит. Но чуть погодя девочка поняла, что не солёные волны выгладили их, а мягкие полусапожки здешних щёголей. Тонкая бархатистая кожа была выделана ничем не хуже тех тряпиц, которыми ювелиры любовно полируют драгоценные камни, чтобы придать им живой маслянистый блеск и влажность звериных глаз.
Дочь гончара так и глазела по сторонам. Одетые попроще прохожие оказывались мастеровыми, торговцами и разносчиками, которыми так и полнился Абадру: свёртки, завернутые в коричневую бумагу, запечатанные бутыли в светонепроницаемых мешочках, шкатулки, которые несли с величайшим почтением, и даже грузы посерьёзней на маленьких изящных тачках - всё это мелькало перед глазами. Но те, которые и ходили медленней, и одеты были как баловни Прях, - у тех с расшитых бисером поясов свисали записные книжечки и чернильницы с секретом, не позволяющие драгоценной "чёрной крови" протечь. Ароматные масла, втёртые в кожу рук, всё же не могли скрыть синие кляксы, глубоко въевшиеся в ложбинку между большим и указательным пальцами. Вот старик застыл то ли с рассеянным, то ли с растерянным выражением лица: очки в золочёной оправе сползли на кончик носа, бородка хоть и пушистая и ухоженная, а редкая - увидишь и сразу поймёшь, что это всё давняя и дурная привычка теребить её во время размышлений. И вдруг морщинистое лицо осенила улыбка - как круги разбежались по воде, - и он поспешил куда-то, по пути пытаясь поймать и отстегнуть крючковатыми пальцами от пояса крохотную книжечку. Вот молоденькая девушка - наверняка недавняя выпускница - сидит на скамейке, на измочаленном листочке в её руках распадаются, как леденцы из коробочки, цифры и буквы формул. Поглядишь на мягкие, горчичного цвета ботиночки и увидишь, как она от досады и нетерпения поджимает пальцы ног - не даётся решение! А взглянешь ей в лицо, наполовину скрытое шёлковым покрывалом, - заметишь сгоревшие брови и опалённые жаром тигеля щёки.
- Смотри-ка! Храбрая малая, - пихнул Лизу в бок Явор, и та вспомнила, что опыты, грязное дело, в Абадру не в чести. Девчонка будет всю жизнь доказывать нужность своих работ - честолюбивые здесь в химики не подаются!
А вот две дамы, чьи лица можно было бы назвать постными, если б не густо-красная, как бычья кровь, помада на губах. Эти госпожи точно не держали в руках ничего тяжелее пера: в пылу спора о стихотворных размерах они схватили чашечки разносчика воды и выстукивают ритм, пока бедняга стоит, растерянный, и не смеет ни отобрать чашки, ни двинуться дальше. А вот густой, низкий мужской голос вырывается из окна лавки и грохочет, катясь вниз по улице: новенькие весы, дескать, оказались неточными, а известно ли ему, продавцу, что лишняя крупица превращает лекарство - в яд, а драгоценную лазурную краску - в плевок едкой грязи на дне миски? Потом хлопнула дверь, и показался сам разгневанный покупатель. И даже несмотря на то, что он обмахивался широким, расшитым парчовыми звёздами чёрным веером, от него повеяло такой яростью, что друзья поспешили обойти стороной.
Над широкими улицами, которым не хватало тени от крыш, были растянуты навесы. Тонкие и бледные, как лепестки пещерных орхидей, они не скрадывали свет, а лишь смягчали его. Лёгкая ткань раздувалась на ветру, и на лица прохожих ложились странные отсветы, - то фисташковые, то розовые, то нежно-жёлтые, как лимонный щербет, - превращая их в маски. А чем глубже забирались путники в лабиринты улиц, тем чаще мягкий цветной полумрак сменялся кругом совершенной, густой тени: это высоко над головами венчал башню белый купол, похожий на оброненную с неба каплю тягучего молочного сиропа.
Явор первым обратил внимание, - кому, как не ему! - что деревья всюду посажены разные. Наверное, чтобы напомнить замечтавшимся школярам и почтенным магистрам, где они оказались. На каждом свободном каменном пятачке стояла, тускло поблескивая медными ободами, большая кадка, а там... То светлые, как змеиное брюхо, стволы платанов, то наливающиеся спелостью ягоды алычи, мелкие, как перепелиные яйца. Смолянистый ореховый дух, серебристый шелест миндаля, цветы акаций, тяжёлыми розовыми гроздьями свисающие с веток... В рассеянном свете, заплутавшем в городском лабиринте, деревья были невысокими и крепкими, словно росли с осторожностью, и не пытаясь прорвать тонкую плёнку навесов, отделяющую их от солнца.
Но Иолу было не до толстых шмелей, тычущихся в приоткрытые цветы акации, не до перистого листочка, который слетел с ветки и удобно устроился в складках его тюрбана, не до попугая, вертящего в клюве сладкий и хрусткий стручок. Даже Анабель исчерпала своё любопытство и замолкла - а казалось, этого не произойдёт никогда. На углу, под платаном, где смиренная тётушка крутила ручку странной, обросшей затупившимися шестерёнками машины, она купила ковшик тростникового сока и выпила сладкое зелёное зелье с привкусом ржавчины одним долгим глотком. А потом притихла: то ли сахар слепил её губы, то ли просто задумалась, то ли бок давал о себе знать. Иол осторожно кинул взгляд на её рубашку: нет, кровь не выступила. И то хорошо!
Прочитай Явор сейчас его мысли, понял бы, что был не так уж далёк от истины: юноше совсем не хотелось показываться на глаза собратьям по учёным трудам. По крайней мере, пока у него не будет хоть плохонького плана. Куда, к кому он, Иол, мог отвести гостей-чужестранцев, таких бесцеремонных, молодых и пылких? В конце концов, он не был и мало-мальски значительной фигурой: просто один из сотен юношей и девушек всех мастей, претендующих на то, чтоб не закончить жизнь деревенским старостой в захолустье. У него не было влиятельных родственников, а покровителей он ещё найти не успел - так, растение без корней. Он не был близко знаком практически ни с кем старше себя - а возраст тут, в Абадру, значил очень много. Поразмыслив, он решил начать со старика-соседа: за собственными причудами тот, может, и не сразу заметит, какой дерзостью веет от расспросов Лизы.
Точно, решил Иол, так он и поступит: отведёт их к себе домой, накормит, заставит - особенно Анабель! - хорошенько отдохнуть. Всем им, как и ему самому, не мешает показаться цирюльнику, а может быть, и спорому портному: ладно скроенное платье прибавляет очарования, а Явору ещё и ой как необходима залихватская шапочка - скрыть волосы, такие зелёные, что вот-вот заколосятся. Хорошо, что нынче как раз такие в моде, продолговатые, как рыбий пузырь, и с плетёной оторочкой... Кроме того, можно перетряхнуть кой-какие книги: если найдётся вдруг печатное упоминание о Глиняном Господине, мудрецам будет куда сложнее отпираться - уважение к книжному слову у многих стало безотчётным.
Так что друзья покинули широкие главные улицы, увязая в сети переулков и совсем уж маленьких лазеечек, где деревья на перекрёстках были крохотными кустиками барбариса, стоящими в нишах стен, а стрехи почти сходились над головами прохожих, увешанные тонкоголосыми стеклянными колокольцами.
Прохожих было мало. Да и то сказать, - подумала Лиза, - где им тут гулять, не в померанцевом же лесу, красивом, но однообразном и жарком, похожем отсюда, сверху, на горох, рассыпавшийся из опрокинувшейся банки города. Неудивительно, что учёные горожане предпочитали развлечения, которым можно предаться, не поднимаясь из-за заставленных чайными пиалами столов. Иногда из окон и с затенённых крыш доносились высокие звуки ситара или перестук шашек да фишек, а на повороте, где сгибалась под тяжестью дымящихся цветов скумпия, Явор ойкнул, потому что кусочек розового мела ударил его по макушке. Из-за перил балкона выглянула перепуганная мордашка, но убедившись, что симпатичный незнакомец ничуть не пострадал, маленькая художница помахала ему разноцветными пальцами. Явор посмотрел на обкрошившийся камешек на дороге, потом сорвал с куста мягкий, как совиный пух, цветок, и с широкой улыбкой протянул его девушке.
- Гляди, ты точь-в-точь подобрала цвет!
- Ну и ну, не успел в ворота зайти, а тебе уже девушки машут, - то ли шутя, то ли завистливо бросил ему Иол, - Ячменный человек знал, что делал, когда лепил это лицо, а ты, верно, и не покраснеешь, дружище, потому что не можешь!
Так они забрели в совсем уж узенький проход: с одной стороны на добрых четыре этажа возвышалась глухая оштукатуренная стена, а с другой - гладкая, молочно-белая, мягко изогнутая...
- Ой, мамочки... - невольно выдохнула Анабель, догадавшись, что перед ней, и запрокинув голову. Это было одно из огромных рёбер телёнка, но если издалека оно выглядело обоюдоострым клинком, то теперь, когда они стояли прямо под ним, казалось окостеневшей волной, гигантским валом, чудом застывшим за секунду до того, как обрушится.
А пока друзья, сами себе не веря, поглаживали светлую, прохладную кость, перед ними появились - словно из-под земли выросли, - трое мужчин. Лиза, Явор и Анабель перевели на них взгляд - и почувствовали, как в груди что-то оборвалось. Словно тягостный морок, словно они вернулись на ту сонную синюю дорогу, где чуть не истекла кровью ведьмина внучка. Нет, эти трое были обычными людьми, пусть и непохожими на жителей Хунти, - высокие, поджарые, желтокожие, словно кунжутным маслом облитые. Но их бесстрастные лица и скупые движения не сулили ничего хорошего. Это были лица старых воинов, и они стояли у них на пути.
Лиза проскользнула вперёд раненой подруги - в этот раз она не будет стоять в стороне, плаксивая и бесполезная! Да и страха не было: только сердце забилось чаще, глаза стали зорче, будто это сдвинутые брови помогали увидеть свежий шрам над ухом незнакомца, шатающийся камешек мостовой под его ступнёй, тугой пучок красноватого вечернего света, прорывающегося в щель между навесами чуть ниже её собственной головы. Медленно, тщательно - как будто не оцениваешь противника, а ощупываешь почти готовую посудину, проверяя на недостатки. Не заметишь воздушный пузырь - взорвётся в печи, разлетится на осколки, и прощай, долгий, кропотливый труд... Это тебе не горшок, Перепёлочка, здесь будет больно, - пыталась убедить и предостеречь она сама себя, но как тут быть убедительной, когда ничегошеньки не знаешь о боли!..
Девочка напала первой - нечестно, но это была её единственная возможность достать здоровяка. Она посмотрела ему в глаза - долго, с вызовом, чтобы он поймал её взгляд, а потом отшатнулась так, чтобы в лицо ему брызнул солнечный свет, и с размаху ударила ногой по коленке. Всё вышло, как она и ожидала: белый камешек под ногой мужчины провернулся, вылетев из лунки, и он, пошатнувшись, упал. Не рухнул, конечно, опустился мягко, упершись ладонями в землю, тут же собрался, начал разворачиваться, чтобы сделать подсечку, но Лиза вложила остаток сил в маленький, засыпанный веснушками кулачок - и припечатала точнёхонько в то место, где в волосах у виска проползала розовая змейка только-только затянувшейся кожи. Незнакомец утробно взвыл, пряча от девчонки звенящую голову и не зная, с какой стороны ожидать следующего удара.
Что делать теперь, Лиза не знала, но понадеялась на своих спутников. И впрямь, Явор понял её без слов. Он тоже ударил - безыскусно, прямо в грудь противнику. Успел разглядеть его лицо: седеющие волосы, тяжёлая, напряжённая челюсть. Яворов выпад уже не стал неожиданностью, и воин легко поймал его руку, а потом одним лёгким шагом оказался у паренька за спиной, всё ещё держа его за запястье. Заломил руку так грубо и сильно, что сразу стало понятно: не для того, чтобы обездвижить, а чтобы исковеркать, смять. Так ломают податливые ветви орешника, пригибая их к земле, чтобы вплести в живую изгородь.
Но этот житель юга и не ведал, с какой буйной силой пускается перекрученный орешник в рост. В руке Явора что-то хрустнуло, локоть вывернулся из сустава, выпятившись буграми под белой кожей. А потом Сын Ячменя обернулся к противнику и осклабился гнуснейшей из ухмылок, на которую только был способен. Безо всяких усилий выкрутил руку ещё сильней, а свободной вцепился в оторопевшего мужчину. Они походили на пару, слившуюся в танце, но это была мёртвая хватка, и вырваться из неё можно было бы разве что сбросив кожу. Старый охотник со страхом понял, что паренёк не прилагает ни малейших усилий, как будто это не пальцы сжимаются, а захлопнулся надёжный, загодя поставленный капкан. А в следующий момент бледный мальчишка швырнул его на ребро Телёнка, перетряхнув хребет и вышибив воздух из груди. И ещё раз, и ещё.
Третий, со взглядом тусклым и опасным, как булатный клинок, переступил через оглушённого товарища, отшвырнул Лизу и потянулся к Анабель. И тут же что-то яркое и горячее метнулось ему в лицо, и прежде, чем пришла боль, он ощутил на щеках влагу. Шесть длинных порезов закровоточили, а Игг снова бросилась на него, размазывая кровь жёсткими перьями, покрывая ему лицо диковинным алым узором. Одной рукой он пытался отогнать разъярённую летунью, другой наугад цапнул Анабель за ворот, желая подтянуть поближе...и вскрикнул. Анабель почувствовала, что он вроде бы уколол палец об острие булавки, но это был возглас удивления, а не боли. Мужчина отшатнулся, крича что-то гортанным голосом, и его соратники отступили следом за ним. Все трое стояли, тяжело дыша, и вид у них был неважный: побитые и пристыженные. Наконец, их предводитель склонил голову и произнёс - видимо, чужой язык давался ему нелегко, - приветствие.
- Прости, светлая, мы не знали, что ты идёшь.
Друзья замешкались, недоумевая, к кому они обращаются. Иол даже обернулся, но улица за из спинами была всё так же пустынна. Нет - незнакомцы склонились перед Анабель.
- Отчего вы напали? - голос её прозвучал хрипло от волнения. Но если уж они думают, что у неё есть какое-то преимущество или власть над ними, так она воспользуется этим!
- Прости нашу дерзость, светлейшая! Еши шёл за вами, и мы по скудоумию решили, что он гонит дичь, а он просто сопровождал госпожу...
Было страшновато видеть, как трое огромных воинов пресмыкаются перед растрёпанной девчонкой, - страх не того рода, который заставлял их сердца выпрыгивать из груди всего несколько вздохов назад, а другой, стыдный, противный, ползущий по коже. Друзья не успели ещё даже отдышаться и уж точно не испытывали добрых чувств к недавним неприятелям. И всё же было в этом что-то неправильное...
- Вы всё ещё что-то хотите от нас? - Анабель передёрнула плечами. Ей явно не терпелось побыстрей закончить этот разговор.
- Вы наверняка пожелаете лицезреть Царицу... - неуверенно предположил предводитель. Кровавые разводы засыхали, бурея, на лице и рубашке и трескались у губ, когда он говорил. Анабель оборвала его:
- Что ж, веди нас к ней.
Следом за незнакомцами друзья обогнули ребро: позади, между костью и домом, была крохотная щель, куда человек мог протиснуться только боком. Неудивительно, что воины появились как из ниоткуда! И вот так же быстро скрылись в чреве города. Четверо приятелей пролезли за ними следом и оказались в маленькой каморке, где на них дохнуло холодом, удивительным для знойного дня, и зимней, хрусткой, почти забытой ими за время путешествия свежестью. Один из проводников, чёрными тенями метавшихся подле них, зажёг факел и пошептал что-то в замочную скважину. А потом дверь распахнулась, и друзей ослепил жёлтый, как масло, блеск золота.
В путаницу камня и кости, наползающих друг на друга, были вплавлены золотые узоры: угловатые - ни дать ни взять оскал хищной пасти, - повторяющиеся и всё же каждый раз новые, как танец у полуночного костра. Блики факелов крошились и множились, скатывались под уклон, в чёрное жерло, куда уходил путь: мелкие, лёгкие, что бисер в дождевой флейте.
Иолов попугай рванулся было к выходу, но дверь уже закрылась, и тени проводников проскользили вперёд, так что птица только неуклюже извернулась, мазнув красными перьями по сползавшему с потолка на стены инею. Лиза перехватила её в полёте и, кое-как успокоив, вернула хозяину.
- Первый раз видел драку? - участливо шепнула она, скорей догадавшись, чем рассмотрев в полумраке его понурое лицо.
Глаза юноши позеленели, как от яда, - вот же варвары! Пусть только попробуют его в этом упрекнуть: разве не захлестнувшее Хунти насилие привело некогда эти земли к упадку и разорению, к потопу, о котором вопиют кости Телёнка, и ни в коем случае нельзя позволить этому повториться? Он, Иол, не потому не видел драк, что трус, а потому, что они не в чести на его просвещённой родине. Вот и сейчас на них кто напал? Чужаки! Но как это всё объяснить? Так что он лишь обуздал свой гнев и кивнул.
- Не ругай себя! - Лиза поняла это по-своему, - мне так было страшно в прошлый раз, когда белокожие стали подступать. Я пятилась, пока не упала на спину, и всё равно пыталась отползти подальше. Я чувствовала себя жалким заморышем, вот и всё.
- Ты знаешь, - в ответ на такое Иол тоже не смог кривить душой, - мне просто стыдно. Я бы рад сказать, что мне стало страшно за руки, это главное орудие учёного. Но я испугался за своё лицо. Всё это проклятое тщеславие. Я не Явор, который вчера ещё походил на храмового танцора в своей ужасной маске испепелённой кожи, а сегодня уже перемигивается с девчонками. Хотел бы я быть как он - ничего б не боялся.
Лиза рассмеялась тихим, мягким смехом - чтобы он не долетел до тесных стен и не отскочил в уши суровым провожатым.
- Не перехвали Явора! Он совсем не создан для боя: хоть и сильный, но пока ни чуточки не научился лгать.
- Если ты про то, как одолела этого здоровяка, это разве ложь? Я назвал бы это блестящим расчётом.
- Хотела б я никогда не делать такого! - коротко улыбнулась девочка и, взяв друга за руку, увлекла вниз, где плыли, приплясывая, огни факелов.
Проход опускался ниже и ниже, воздух становился всё холодней, нагоняя на Явора приятную зимнюю дремоту, и кое-где стены подёрнулись голубоватым льдом. Перед глазами проплывали золотые картины, искусно исполненные, но отталкивающие, едва толком различишь их в полумраке: вот вроде детская головка, но из темечка прорастает, кажется, камнеломка. Вот, может, тяжелогрудая женщина - если б не получалось, что выползает она из пасти издыхающего волка. Вот воин держит щит - а супротив него огромная бескрылая птица с клювом, что кузнечный молот. И несмотря на греющий блеск жёлтого металла, всем четверым стало не по себе, а тёмный лаз показался катакомбным ходом. И что за безрадостный народ создал его?.. Иол смотрел в спины проводников и только качал головой. Кто бы знал, что за мурашки пробежали у него по спине: под его любимым, так разумно устроенным Абадру оказался второй - и дикий!
Скоро чёрная глотка прохода распахнулась и вытолкнула их в огромный зал. Потолок терялся в темноте. Фигуры женщин с жабьими лицами расползлись по стенам и теперь таращились друг на друга издалека, укрытые шапками изморози. В схлестнувшихся узорах, где звери и люди бились не на жизнь, а на смерть за незавидное место на камне, загорелись красные сполохи рубинов. Анабель сделала шаг вперёд - и под ногами зашуршало. Пол был устлан сухими листьями, листьями всех деревьев, какие они только видели в Абадру: платанов и жасмина, акаций и граната, листьями оливы, плотными, как рыбьи чешуйки, и душистыми листьями чая. У стен намело жёлто-бурые груды, словно неведомый ураган вломился в неприметную дверку, просвистел по коридору и раскидал тут охапками свои сокровища - да только не бывает таких ураганов!
- Что это?.. - выдохнула Лиза, ошеломлённо озираясь.
- Это система охлаждения города, - раздалось откуда-то из сумрачной глубины, - и она так славно работает, что о ней лет триста никто не вспоминал. Кроме нас - но мы здесь никому не мешаем. Там, под потолком, - небольшие щели, через которые обращается воздух. Так и листья сюда попадают.
Из темноты показалась тонкая белая ладонь и подхватила падающий лист. Пальцы сжались, раздался хруст, и по залу разлился сухой, бодрящий запах лавра.
- Оставьте нас, - мягко проурчал тот же голос, и воины с факелами скрылись - быстро и тихо, как скользят водомерки по озёрной глади. Удивительно, но в подземной палате не стало и на малость темней.
Друзья подошли ближе, вздрагивая от шелеста листьев, оглушительного в совершенной здешней тишине. И увидели женщину, которая говорила с ними. Она вырастала из вороха красных, как гранатовый сок, парчовых, расшитых золотыми брызгами одеяний. Из полудюжины воротников, отороченных чёрным мехом и раскрывающихся, подобно огромному бутону, вытягивалась точёная бледная шейка. Потом они подняли глаза на лицо: маленькое, набеленное, прекрасное и усталое, с капризным изгибом губ, ярких, как у кровопийцы, и влажными чёрными глазами, привыкшими играть в гляделки с темнотой. Она чуть покачивалась под тяжестью причёски: чёрные косы, переплетённые лентами и закрученные, словно рога архара, заканчивались металлическими наконечниками, щекочущими ей щёки, а надо лбом и ушами висели сотни крохотных подвесок из коралла - точь-в-точь то птичьи, то растопыренные обезьяньи лапки. Когда она опустила руку на пол, глухо цокнули тяжёлые браслеты. Госпожа подземного зала была маленькой, как ребёнок, и хрупкой, как заледенелая ветка. Но когда она раскрыла ладонь, её гости увидели, что от лаврового листа осталась лишь труха, а когда она взглянула на них, то поняли, что она не стара и не молода: они с тем же успехом могли б говорить с летучей мышью, родником, лозой, с жадностью раскалывающей камни, - это просто обличье.
- Подай мне свою брошь, девочка, - голос у неё был неожиданно глубокий, будто всё её тело и даже камень под ним подрагивали в такт словам, - а вы устраивайтесь поудобней. Не бойся, земляной гость, садись подле меня, я же знаю, что нас тянет друг к другу, как мёд к молоку.
Путники, очнувшись, поняли, что Царица сидит прямо на голом полу, разметав красные подолы по листьям, но это ничуть не умаляло её величие. Странное дело, - едва успела подумать Лиза, - хрупкая девушка, сидящая посреди сырого и грязного подземелья, внушает ей больше трепета, чем все чудеса и диковины, все храмы и скалы, вся удобная пышность Абадру. Пусть Царица и не добра, если б северянка шла сюда только за чудом - она остановилась бы перед нею и не сделала бы ни шагу дальше.
Иол не искал чудес - только знаний. И он ждал, когда - если останется в живых - сумеет схватиться за бумагу и карандаш и описать всё, что видел, потому что когда-то, в храмах северных деревень, он видел это лицо, полустёртое дождями и временем. Что до Явора, он чувствовал тяжёлое тепло в груди и слышал бормотание разукрашенных стен. И его совершенно не смущали слова госпожи. Кто бы ни была эта женщина, она была близка своему богу так же, как Сын Ячменя - своему создателю, и его действительно тянуло к ней, как мёд к молоку, как колос к колоску.
- Вот, - Анабель отстегнула с воротника булавку и положила в протянутую ладонь. Золотой лисий нос больше не утыкался в ямку между ключиц, и под рёбрами стало зябко и гулко, как в зимнем лесу. У девочки пересохло в горле, - Думаю, произошла путаница...
- О да, - склонила голову госпожа, и кораллы звякнули о серебро цепочек, - брошь воеводы. Таких давным-давно уже не делают. Грубая, но щедрая работа, тех времён, когда наши кладовые ещё ломились от золота. Полагаю, вы нашли её, а может, купили на барахолке...но Еши всё равно решил проводить вас: этот мальчик всегда был очень прилежным. А воины сочли, что он выслеживает преступника или врага, как обычно, потому и доставили вам неудобства.
- Еши? - переспросила Лиза, - Да, ваши солдаты упоминали это имя. Кто он, мы с ним встречались?
- Полагаю, и не раз. Еши - это лис.
- О...тот улыбчивый зверь с пыльной мордой - теперь понятно, отчего он жаловал Анабель. Он волшебный?
- Отчего ты так думаешь? - в голосе Царицы промелькнул намёк на улыбку.
- Он хитёр как человек, - призналась Анабель, - он устроил мне разговор с призраком.
- Он грустил, как человек, - сказала Лиза, - когда Анабель лежала в беспамятстве, раненая. Он склонялся над нею и ждал.
- Какие внимательные ребята, - подняла брови Царица, - в нашем народе нечасто такие рождаются: слабая кровь. Что ж, пожалуй, нет ничего дурного в том, чтобы доставить вам и себе горькое удовольствие и начать с начала...
Северные горы, отделяющие земли Хунти от чужаков, были всегда - сколько мир себя помнил. Но не всегда они были отвесной громадой, вспарывающей брюхо облакам: когда-то это была хитроумная паутина хребтов, троп, расщелин и долин, и мой народ знал их так же хорошо, как линии на своих ладонях. Горы давали нам достаточно места, чтобы выращивать урожай, достаточно, чтобы поклоняться Богине: Старой Волчице и Матери Стад, пожирающей самое себя. О, были времена, когда наша владычица была сильна, и наша воля была тяжёлой, как железо, быстрой, как ветер. Никто не смог бы растолковать нам, что такое смирение.
Но потом стало происходить...странное. Наши посевы стали чахнуть. Наши охотники стали возвращаться с пустыми руками. Наши лисы - о, с нами всегда были лисы - перестали линять по весне. Наши женщины умирали в родах: то ли силы им не хватало, то ли воздуха. И ещё пришли призраки: ночами они шныряли по мёрзлым скалам, где не прошёл бы ни один человек, жгли тусклые, синие огни, и мы видели их огромные, исковерканные морщинистыми склонами тени. Косматые, серые, опухшие. Не то чтобы это произошло в одночасье: о нет, сменилось не одно поколение. Сначала бабки ещё шамкали, что раньше было тепло, была трава по пояс, а озёра не промерзали до дна, так что там водилась рыба. Пытались вбить это внукам в головы накрепко, чтобы знали, как жить, если "солнце вернётся". Потом состарились и умерли и сами эти внуки, а рыболовные крючки выкинули, потому что проку с них никакого, а если о такой уколоться, придётся вырезать ножом.
И вот настал год, когда к нам не пришли торговцы с низин. Трое, четверо - они приходили всегда, выменивали свои безделки на соль, хрусталь и небесное железо. Их не было и на следующий. На третий год, прождав положенный срок, храбрецы из наших людей сами спустились в предгорья. Земля успела не раз посмотреться в лунное зеркало, пока они вернулись - тяжёлой, кружной дорогой, потому что путь вниз оказался вдвое длинней, чем твердили наши предания. И как раз на середине этого злосчастного пути кончались привычные утёсы и перевалы: там был край крутого обрыва. Гладкая скала - ни трещин, ни борозд, какие оставляют косой дождь и щетина ветра. Новёхонькая. Как будто наши горы, что зайца, ухватили покрепче за уши да выдернули из норы!
Потом мы поняли, что подземные твари, те серые тени, выращивали себе горы, как упитанного телка. Теперь я думаю, что винить их не в чем: каждый заботится о себе, как может. Тогда мы считали иначе и от отчаянья даже пытались с ними воевать - но они всегда исчезали, бесшумно, с удивительным для их безобразных тел проворством, как будто умели просачиваться прямо сквозь камни. Мы не смогли поймать ни одного: ни живого, ни мёртвого. А горы всё росли. Когда наши люди стали слепнуть от холода, мы собрали угли в очагах старых храмов и ушли. Сказать честно, больше нам брать было нечего: животные несколько зим как пали, одежда истлела, посуда прохудилась, дерево рассыпалось в прах. Ну, конечно, с нами ещё были последние из лисов.
Но наша Богиня тогда ещё была сильна, и её милостью мы спустились с гор и расползлись по землям Хунти до самого океана, как саранча. Не любя этот край, мы всё же взяли от него всё, о чём и не смели мечтать наверху: густая кровь в наших жилах толкается медленно, как сытая змея, обласканная солнцем кожа становится золотой, как пшеница. Сон прикрывает нам веки тёплым платком, и не надо больше бояться, что проснёшься от пляски подземных дьяволов. И всё же лучше бы мы умерли там, наверху.
Потеряв свой дом, мы потеряли и честь, и гордость. Мы просачиваемся туда, где есть незанятое место, заброшенный дом, никому не нужные переходы - как здесь. Не люди - вода. И это уже в крови: наши младенцы глядят из люлек с грустным недоумением. Наши лучшие воины - как Еши - норовят превратиться в лисов. Молодые выковыривают рубины из стен и бегут к удовольствиям большого мира: потом возвращаются, осунувшиеся, понявшие, что горечь под языком так никуда и не денется. Старые...старые идут в горы: счастливей всего те из них, кто успел увидеть пики на горизонте, но так и не дошёл.
И всё же заброшенный дом не может просто встряхнуться и разметать своё тело на камни. Столетнее дерево обречено выпускать листья, даже когда его нутро сгнило до черноты. Старый человек покорно взваливает на себя день за днём, пока они не переломят ему хребет. Мы тоже обязаны ждать своего конца с достоинством, и у нас ещё много времени, чтобы распробовать смирение на вкус. А я...что ж, я отвечаю за то, чтобы мой народ это выдержал.
- Вы говорите так, как будто видели всё это своими глазами! - выдохнула Лиза, прервав повисшее в подземном чертоге угрюмое молчание, - Но это же столетия...
- Нет, разумеется, я этого не видела, - Царица раздвинула красные губы в улыбке, - моя предшественница рассказала это мне. И если наш народ протянет достаточно долго, и мне повезёт иметь наследницу, я тоже поведаю ей старые истории - а также новые, которые произошли, пока я вела людей. День за днём, час за часом - пока она не запомнит. Она узнает и о вас, о каждом слове, которое вы сказали.
- Как мы можем помочь вашим людям?
- Девочка, только что ты их била, а теперь собираешься спасать! Ты из тех, кто подбирает лисят в паводок и выкармливает упавших птенцов? Отчего ты вообще решила, что нам это надо?
- Но зачем-то же вы рассказали свою историю... - смутилась Лиза. Может, она и впрямь слишком много на себя берёт? Да и вообще, вдруг весь этот поход, который она затеяла - сплошное самодовольство? Какая-то пигалица выручает весь Кармин!
Царица выдохнула и опустила плечи. На чёрных мехах воротника взметнулись и опали золотые искринки.
- Пожалуй, даже у голоса Богини могут быть свои желания, не так ли? Даже если они противоречат всему, что я делаю. Порядок, подчинение, ритуал. Скрытность. Ничто лучше не поддержит теплящуюся жизнь в той трухе, которая осталась от моего народа: этот огонь поздно раздувать. Чтобы сохранить гордость, чтобы смириться с жизнью изгнанника - надо затвердить назубок, что ты лучше их. Не переспрашивать. Вы, - она гордо подняла подбородок, - нам отвратительны.
Госпожа сцепила крохотные белые пальчики и подождала ответа, но путники боялись выдохнуть. Может, это проверка на хвалёное смирение? Если так, они её пройдут.
- Но мы скоро сгинем, как весенний снег, - вы, северяне, наверняка видели снег, хоть и не такой колючий, не такой сизый, какой он в горах на весеннее равноденствие, похожий на охапку синеголовника, - а отвратительный мир и не узнает. И что бы я ни говорила моим глупым, храбрым воинам, - меня пугает эта мысль. Я хочу прокричать о себе так, чтобы земля содрогнулась до основания. Это себялюбивое желание. Ты выполнишь его, юноша, - красный ноготь указал на вздрогнувшего Иола, - Я сразу поняла, когда увидела тебя: у тебя мозоль на указательном пальце, так редко ты выпускаешь перо из рук. У тебя зрачки черны, как пара пиявок, плывущих на тусклый свет лампы. И сейчас ты дрожишь, как олень в пору гона, мечтая достать свою тетрадь.
- За что ты так невзлюбила меня, госпожа? - усмехнулся Иол, хотя по спине его заскользили холодные капельки пота.
- О нет, мальчик, ты всем хорош! Но каждую ночь я слышу вздохи таких, как ты, - она чуть повела головой туда, где в темноте под потолком скрывались щели, гонящие воздух из города, - ваши страхи, надежды, вашу детскую, липкую, как измазанные мёдом руки, любовь. Я устала от вас.
Царица опустила намазанные охрой веки и сама как будто стала ещё меньше под ворохом одежд.
- Сложно говорить с пришельцами, - прозвенел её чистый, лишённый примет голос, - мои люди понимают меня с полуслова. Читают по движению пальцев. Я устала. Зачем вы пришли в этот богомерзкий, кишащий книгами город?
- Мы хотели узнать про Глиняного Господина, Царица. Нам пригодилась бы любая помощь...
- Хха! - не открывая глаз, она запрокинула голову и рассмеялась, - У северян чутьё - как у лисы, нанюхавшейся табака! Чем тебе помогут эти несчастные, которые даже Уттара не смогли добить?
- Не смогли добить?! - Лиза дёрнулась, как от пощёчины, - Но ведь нашествие глиняных тварей остановили, ведь всё же у них получилось...
- Вот скажи мне, девочка, если человек ногу сломает и будет орать от боли, а другой станет пускать болящему кровь, пока тот не сомлеет и не замолчит, ты считаешь, вылечил он его? Хороший лекарь?
- Нет, конечно... - Лиза растерялась, - только хуже сделал.
- Над нашими головами, в сверкающих шпилях, сидят такие коновалы, убелённые сединами. Они совсем не хотят, чтобы им напоминали о неудачах. И не побрезгуют позвать стражу.
Лиза вспомнила тонкие фигуры в ореховых масках. Гибкие и хищные, как ветровороты, и даже по глазам не прочитать, куда они ударят через мгновение...
- Сомневаетесь? Да отправляйтесь в гнездо этого несчастного колдунишки и сами посмотрите. Еши вас проводит. И полно разговоров - вы утомили меня.
- Госпожа, - спешно начала Лиза, пока их не отослали прочь, - вы сказали, Еши был воином. Выходит, он оборотень? Никогда не верила в эти предания...
- Оборотень? Милая, он лис! Ловит мышей и чешет лапой за ухом, и всё другое, что делает дикий зверь.
- Но как же тогда...
- Ох...ну хорошо, если б любопытство было пороком, вы бы сюда и не добрались, я полагаю, - Царица неожиданно улыбнулась, но на этот раз озорно, сверкнув глазами, - Я говорила, что лисы всегда жили бок о бок с нами. Но воздух низин им пришёлся не по нутру, и после Нисхождения лисята как будто отказались рождаться. Это...было немыслимо - жизнь без наших помощников, без живых посланий Матери Богини. И тогда моя предшественница разработала ритуал, который помогал бы людям превращаться в лисов. Совершенно добровольно, конечно же. Юноши, слишком слабые или увечные, чтобы стать хорошими воинами. Иногда девушки, чей колдовской талант - просто насмешка, и отдать их в жрицы Богине было бы оскорбительно, - но это случается много реже. Но Еши не был калекой, о нет! Он был умён, как девчонка, и при том рука у него никогда не дрожала. Всё случилось из-за несчастной любви, я полагаю: в его избраннице было не больше талантов, чем воды в куске гранита, и в свой срок она превратилась. Кто же знал, что он последует за ней? Я б тогда нашла девчонке место, лишь бы не терять такого воина. Грустно, но забавно, что теперь, в мохнатом обличье, они друг на друга и не смотрят. У зверей, верно, всё по-другому...
- Ох ужас... - протянула Лиза, - и что же, он ничего не помнит о том, как был человеком?
- Если и помнит, то виду не подаёт. Утешься, девочка: опыт говорит, что у превращённых жизнь и легче, и счастливей, чем у нас, двуногих. А теперь довольно, идите.
Трое поднялись, зашуршав листьями, и поклонились Царице, стараясь вложить как можно больше почтения в этот поклон. И только Явор, наоборот, сел рядом с нею лицом к лицу и взял крошечные ручки в свои широкие ладони.
- Хозяйка, позволь мне вернуться сюда?
- Зачем, божий сын? - Лиза и Анабель переглянулись удивлённо. Надменная женщина даже не рассердилась?..
- Я видел, как на площади продают пещерных соловьёв. Позволь мне принести тебе парочку, и они будут петь тебе ночью, заглушая бормотание школяров!
- Ты много знаешь о бессонных ночах...
- Я научился засыпать.
- О. Тогда приходи. Приходи, я буду ждать тебя.
И он действительно пришёл ночью к этой женщине, чьи тяжёлые косы были скручены, как рога архара. И принёс в плетёном коробе двух слепых, белоглазых птиц, чьё пение усыпляло, как маковый отвар. Но о чём они говорили в ту ночь, он не рассказал ни Лизе, ни Иолу, ни Анабель.
Высокий мужчина провёл их к выходу - другому, открывающемуся в проулок, густо заросший красными листьями винограда. Открыл дверь осторожно, стараясь не наступить в полукруг ясного, смеющегося солнечного света.
- Еши будет ждать вас у городских ворот, - и дверь захлопнулась с сухим щелчком.
Горячий воздух верхнего мира, бойкого, нетерпеливого, изнывающего по завтрашнему дню, нахлынул на них, сбивая с ног.
- И что, можно ей верить? - без проволочек начала Анабель. - Она только что отправила нас искать правды за тридевять земель, напугала и запутала. Мы что, действительно должны сорваться с места, потому что она так сказала?
- По мне так их народ просто не научился лгать, - вступился Явор, - иначе не так бы они с нами обошлись. Сделали бы вид, что не заметили брошь, - ну в самом деле, не можешь же ты быть их древним запропавшим военачальником! Это всего лишь нелепое совпадение - а всё же они не смогли на него глаза закрыть.
Они немного постояли, и каждый пытался про себя подсчитать, что ждёт их здесь, в Абадру, и что сулит путешествие на родину Глиняного Господина.
- Вот, значит, о какой богине шла речь, - напитавшись вдоволь теплом и счастливо щуря глаза, заметила Лиза.
- Ты о чём?
- Ну...гимн в твоей книге, на последней странице. Мы ещё понять не могли, к чему он.
- Ну надо же, и впрямь похоже! Мне бы твою наблюдательность, воистину достойную учёного, а я...меня эта почтенная госпожа как будто головы лишила. До сих пор не могу прийти в себя, - Иол сжал виски пальцами, как будто подтверждая свои слова.
- Ты такой не один, - протянула Анабель, и друзьям сразу пришло на ум, что там, в пещере, она и двух слов не связала, - у меня мурашки от неё как от чего-то, что не должно принадлежать нашему миру. А ты чего к ней ластишься? И всё-то знаешь о её народе, как он хорош!
Она вдруг накинулась на Явора, не на шутку сердитая. Но он только поднял ладони, прося мира, и улыбнулся своей бледной, похожей на долгое эхо улыбкой.
- Она, конечно, дитя человеческое, но её так растили, так учили, так гранили, как гранят неподатливый камень, что в ней уже больше от её звероокой Богини, чем от тех мужчины и женщины, имена которых она наверняка забыла. Отрадно встретить того, кто понимает, что это за тяжкая ноша, даже если он совсем ещё мальчишка-несмышлёныш.
- Погоди, - Анабель схватила его за запястье, - ты хочешь сказать, эта изукрашенная девчонка там внизу - старше тебя?! Вот отчего ты склонен ей верить?
- Много, много старше. Когда она упомянула, что её предшественница спустилась с гор со своим народом, - думаю, она имела в виду в точности то, что сказала. Та, что учила её, сама став старухой. И она, - Явор показал на землю, туда, где в глубине, в золочёной норе, сидела маленькая женщина в красном, - оказалась первой и последней, наверное, Царицей в изгнании. Незавидная участь!
- Она должна быть сильно обижена на свою Богиню, - вздохнула Лиза, - кто захочет вести свой народ во тьму...
- И зря обижается, ведь Богиня умирает вместе с ней. Она была самой сутью их гордости, вишнёвой косточкой в их горячих сердцах, и одно без другого не может.
- Вот! - лицо Анабель исказилось, как будто она пыталась поймать убегающую мысль, - вот почему мне так не понравились те здоровенные муравьи! Не потому, что у них уродливые челюсти, которые схватятся да перекусят пополам. Не из-за колючих лап, похожих на сухие вербные веточки. А потому, что они - ошмёток прошлого, вылетевший из неряшливой пасти времени. Да их просто не должно быть! Видят Пряхи, я люблю мифы: они едкие и мудрые и никогда не забывают подсолить правду. Но как раз поэтому ни на час я не хотела бы оказаться в их мире... Эй, Лиза! Помнишь страшилки о порядках Старого Королевства? А ведь всего столетие с небольшим прошло с тех пор, как они отмежевались от нас, чтобы, дескать, не растерять древнюю доблесть и драгоценные традиции. И теперь жизнь, какой она была какие-то сто лет назад и какой она там осталась, внушает нам ужас. А что говорить о долгих эпохах, о тех временах, что были бесконечными, ибо люди не придумали ещё даже часов? Да мы не переживём её, такой древности. Эти муравьи, и эта Царица, и если уж на то пошло, то и твари Глиняного господина, - создания не нашего времени, и лучше б они так и оставались на сухом пергаменте!
Редкие прохожие оглядывались на четверых приятелей: взволнованная девчонка, худенькая и широкоплечая, доказывала что-то то ли спутникам, прислонившимся к высокой ограде, то ли самой себе. Свет стекал по пурпурным виноградным листьям и брызгал на белые Лизины волосы, заставляя их мягко светиться, а вокруг носились, радуясь простору и тонким, как змеиные языки, струйкам ветра, две дивные птицы. Иноземцы! - пожимали плечами прохожие и скользили дальше по своим давно намеченным делам.
- И я, - взмахнул зелёными, как еловые иголки, ресницами Явор, - тоже тварь, какая должна исчезнуть.
- Что?.. Эй, не говори так! Ты мне настоящий друг...
- Ну да как же! Боги не слишком изобретательны. Погляди на меня, погляди на горную Царицу. И кстати, мастерица семиградских игр, вспомни-ка миф про Кеика. Пряхи, может, делали его на пьяную голову, но в остальном он - то же, что и я.
- Ох, Явор...Но ты же добрый человек!
- Да, только не человек...
- Полно вам, ребята! - воскликнула Лиза, чувствуя, как разговор заходит в тупик, - теперь-то мы уже знаем, как победить Кеика, ужели с Явором не совладаем?
И все трое неловко рассмеялись, вспомнив, как в промасленной закусочной, на исцарапанной ножами столешнице Икел закончил-таки своё многотрудное путешествие. Даже Иол улыбнулся - да только своим заплутавшим мыслям. Как голос этой маленькой забияки с севера был созвучен его мыслям! За спиной у них сказки, хаос и чудовища, впереди...впереди столько всего, чтобы это постигать и созидать! Что именно - он ещё не знает, но точно узнает, когда опишет в трактате. Следующем после того, из которого будут прямо-таки торчать черепичные крыши Кармина! И, - без особого удовольствия напомнил он себе, ибо горький был у этого знания привкус, - после печальной истории народа, который зачах, как пересаженное дерево.
- Дел-то невпроворот, - промурлыкал он в усы и, подставив согнутый палец попугаю, повёл гостей в свой милый домишко.
Иол занимал две комнаты на втором этаже старого домика, да ещё балкон, увитый диким огурцом. Снаружи дом казался неопрятным даже в ряду таких же обветшалых построек: желтоватая штукатурка облупилась на углах, обнажив деревянные балки, над узкой тёмной пристроечкой, служившей некогда кухней, и вовсе прохудилась крыша, так что косые полоски света пробивались внутрь и будили обжившееся там семейство мангустов, - у троих соседей было достаточно забот, чтобы заниматься ещё и стряпнёй в городе, полном лавчонок и харчевен. Внутри же дом был сумрачным и прохладным: сразу после полудня на него ложилась густая тень от школьных башен, и пока снаружи, на улице, люди ещё ходили, прячась от солнца за кружевными зонтами, Иол уже засвечивал лампу-другую: масло, признавался он, обходится в целое состояние, но и думается ему в сумерках куда свободней.
Комнаты по соседству с Иолом занимал его бывший однокашник, долговязый и тощий, с вечно зажатой в зубах кисточкой, а нижний этаж был весь во владении косматого старика, из бороды которого топорщилось множество косичек, а глаза почти терялись под изумительно кустистыми бровями. Он был в доме старейшим жителем и, казалось, пустил здесь корни, настолько редко его покидал. Зато дверь в его обиталище, прямо рядышком со входной дверью, всегда оставалась приоткрытой, и, разуваясь, гости видели горы свитков, края которых посохли и крошились от старости, кренящиеся стопки книг и груды гипсовых слепков: будто безымянный древний царь прятал и перепрятывал свою драгоценную библиотеку, а потом взял и умер, не дав наследникам ни единой подсказки, как её искать, и теперь они одним глазком заглядывают в эту сокровищницу старозаветных знаний.
Эти двое чудаков сначала как будто и не заметили, что в доме прибавилось народу. А когда всё же поинтересовались и узнали, что это приятели Иолова отца, только позавидовали: им, потомственным учёным, чьими первыми игрушками были обломки мела и линейки, жизнь странствующего торговца казалась полной чудес и счастливых соблазнов. И их товарищу, как они считали, Пряхи сполна отсыпали этого добра.
- Н-ну, Йол, п-прохвост, мы думали, т-ты такой же, как мы, а т-ты жизнь знаешь! - выпалил его приятель, столкнувшись с гостями, и унёсся в свои комнаты. Сквозь кисточку слова неслись кое-как, кувырком, но по лихорадочному румянцу Лиза с Анабель догадались, о чём он.
- Думаю, вы первые девушки, посетившие этот дом, - развёл руками Иол, словно извиняясь перед северянками. - Конечно, сегодня этот бедняга промучается от зависти, завтра скажет, что это распущенное прошлое вольного торговца сыграло мне на руку!
- Я не поняла, - нахмурилась Лиза, - вы же все совершаете путешествия, исследования в отдалённых краях, каждый из вас должен испытать вдоволь дорожных радостей и неудобств...
- Ну не все же по болотам бродят с посохом, - улыбнулся учёный, - этот парень - художник от бога. В школе злословили, что его матери пришлось изрядно помучиться, ведь он так и родился с кисточкой во рту! И хотя его самолюбие требует большего, думаю, в конце концов он и займётся тем, что будет сопровождать рисунками справочники, атласы, путеводители... Так что отправляясь в путешествие, Ладу берёт сундучок с рисовальными принадлежностями, большую папку с рыхлой, хорошо берущей краску бумагой, и несколько бутылок с очищенной алхимиками водой - простая, он верит, портит кисти и искажает цвета. Садится в крытую повозку, запряжённую волами, и почти не высовывается из неё, пока не доедет, куда требуется. А волы, заметь, животные медлительные...
- Ну старикан снизу-то наверняка мир повидал! - безо всякого уважения заметила Анабель. - Такую кучу старья на барахолке не соберёшь. Он даже дверь подпирает замшелым камнем...
- Да, в молодости Капишвар не гнушался долгих прогулок. Обходил храмы, подвергавшиеся расширению или ремонту, чтобы спасти фрагменты, представляющие научный интерес. Жрецы хлопочут об удобстве, прихожане мечтают, чтобы храм радовал глаз - и был нарядней, чем в соседнем городе! - а старые камни с непонятными символами надобны одному Капишвару, и без него они быстро окажутся в стене храмового коровника. Так что подчас ему приходилось бывать чуть ли не в двух местах одновременно. Но это когда было-то! Он же старый, как разлапистый баньян, и да даруют ему боги ещё столько лет жизни, хранителю нашего дома. Теперь возраст и известность работают на него, и новые находки прибывают к нему с посыльными. Когда мы к нему подселились, он и на рынок-то перестал выходить, и в библиотеку нас гоняет со списком, пользуясь правом старшего. Настоящий затворник.
Затворник, правда, оказался человеком радушным. Даже принёс к чаю кое-что из сокровенных запасов.
- Уж наверняка вы, ребята, скучаете под дому, даже если не признаётесь, - пробасил он, - так хоть поешьте ваших северных лакомств.
В мешочке оказалась засахаренная земляника, сморщенная, побуревшая и облепленная сухими травинками, - её, думается, любовно берегли не один год. Но когда девочки из вежливости взяли по одной ягодке, лёгкая, душистая сладость накрыла их с головой, а дробинки косточек свежо и весело захрустели на зубах, как будто ягоды, разморенные солнцем, вот только что собрали. Капишвар скормил им весь свой запас, улыбаясь, как будто это не путешественницы, а мохноногие голуби, слетевшиеся на подставленную ладонь. Он даже Явора заставил съесть несколько штук: тот, побоявшись обидеть щедрого старика, набил щёки, как бурундук, и остаток вечера просидел молча.
- Умение слушать - первая добродетель молодого человека, но ты, парень, смотри не переборщи! - потрепал его старик по плечу перед тем, как скрыться в своей чудесной пещере. Вот и будь после этого вежливым!
За время, проведённое в путешествии, друзья научились отсыпаться и отъедаться впрок, собираться быстро и не слишком привязываться к вещам, так что дни, которые они провели в Абадру, не прошли даром. Явор вставал ни свет ни заря и шёл к огромной белой чаше, которая некогда служила Телёнку суставом, а ныне стала городским прудом, и плавал всласть, ловя губами покачивающиеся в зеленоватой толще воды солнечные блики - это было и упражнение, и наслаждение, и завтрак. Анабель, стряхивая капли росы с ворсистых листьев, срывала на балконе несколько огурчиков, мелких, горьких, с жёлтыми цветами на макушках, и похрустывала ими, взбираясь на плоскую крышу. Там, среди старых ободов от бочек - поцарапанных, но не ржавых, потому что Абадру обходился без дождей, питаясь туманом окрестных болот, - и старых тюфяков, из которых птицы таскали клоки шерсти для гнёзд, она тренировалась, пока солнце не начинало палить слишком сильно. Странное это было чувство - стоять на крыше, но не видеть чистого неба. Даже когда она прогибалась в какой-нибудь сложной стойке и замирала, уставившись вверх и стараясь не обращать внимания на пот, струящийся по лбу, на только-только сросшиеся и ноющие мышцы, она всё равно видела то деревянные громады башен, то белые в золотых прожилках рёбра, склонившиеся над нею, как родители над колыбелью.
Лиза начинала день с того, что с трудом отпирала дверь в пристройку - та совсем рассохлась и с трудом выходила из рамы, - и, присев на корточки, вкатывала в полумрак два сваренных вкрутую утиных яйца. Скоро тишина сменялась деловитым шуршанием, и девочка любовалась тремя парами чудных жёлтых глаз, похожих на замочные скважины, пока мангусты лакомились угощением. Потом она запирала дверь, сворачивала в трубочку длинный список того, что могло бы пригодиться им в пути, - все их запасы, кроме разве что кресала, промокли, порвались, износились или истратились, - и в сопровождении Иола шла на торговые улицы. О, учёные Абадру были слишком благовоспитаны, чтобы торговаться, и у здешних торговцев брови так и взлетали вверх, когда беловолосая девчонка смотрела на их лучший товар сквозь опущенные ресницы, называла цену вдвое меньше или делала вид, что сейчас уйдёт, капризно дёргая зардевшегося спутника за рукав. Давненько они такого не слышали! Что делать, самой было противно, но запасы из Карлова тайничка медленно, но таяли, и Лиза чувствовала себя виноватой каждый раз, когда очередная монетка поблескивала ей на прощанье из чужой смуглой руки.
Зато покончив с неизбежными хлопотами, дочь гончара до вечера пропадала в пещере чудес и сокровищ - а по большей части, как признавал сам Капишвар, старого и бесполезного для науки мусора, выкинуть который не позволяло сердце.
- Вот единственное, что ещё напоминает мне, что когда-то я был молодым! - по тому, как топорщились его усы, Лиза понимала, что старик улыбается, - Теории, которые завели меня в тупик. Идеи, которые принесли мне славу болтуна и фантазёра. Но какие были годы! Какие города я посещал, сколько было товарищей!
Капишвара интересовали знаки, символы - обрядовые, религиозные, может даже оставшиеся только в детских играх, когда малыши, ещё не умеющие писать, уже выводят что-то палочкой на мокром песке. Какие они там, на севере, похожи ли на здешние? Лиза вспомнила немного: те, что рисовали на воротах в лютые холода, и те, что были на кузнечных клеймах, ещё узоры, похожие на незнакомые буквы, которые вышивали на тесьме. И то солнышко в круге, которое вырезала её мама на пироге, прежде чем отправить в печь. Сюда бы старую Алису - ей нашлось бы, о чём рассказать! Но Капишвар был доволен и малым.
- Милая, не волнуйся! Даже если вдруг ты что и не так нарисовала. Я работаю больше для собственной радости. Ну и потому что пущенную стрелу уже не остановишь - а мою пустили добрых семьдесят лет назад, когда я, ещё мальчишка, мёл пол в храме и увидел в тёмном углу, не выше пяди над землёй, какие-то свивающиеся змеями знаки. И я им отдал всё своё сердце, как иные влюбляются в соседскую девчонку и, даже попав в большой город, знать о других не хотят. Наши светила науки обо мне невысокого мнения - какой-то, дескать, чудак. Есть и единомышленники, конечно, такие же одержимые! Но они все моложе меня, мне с ними, честно признаться, скучновато. Так что это всё, - он обвёл рукой комнату, - моя единственная утеха. Славы она мне не принесла, да и денег, между нами говоря, тоже - живу я на кой-какие скопленные средства, и вся моя забота - проесть их ровнёхонько к тому дню, как я умру. А вот удовольствие...ну, это море удовольствия, малышка, - смотреть в лупу на очередную находку. Аж сердце заходится! И твой заморский подарок ох как порадовал старика! Полезу по справочникам, буду сравнивать, сверять...
Какой он неизменно благодушный! Лиза вспомнила маленькую подземную царицу: невесть что она там себе навыдумывала про смирение, а лучше бы поучилась у этого деда.
Капишвар, наверное, немного кривил душою: Лиза годилась ему во внучки, не то в правнучки, однако с ней ему совсем не было скучно. Может, потому что она не была учёной, и все мысли об этикете, о старшинстве и рангах, о том, какие сплетни пёстрой змейкой обовьют башни Школы, просачиваясь во все окна, были ей неведомы... Так или иначе, он наслаждался обществом девочки: как же ещё объяснить то, что он разрешил ей читать свои обожаемые книги?.. Одни с богатыми киноварно-красными обложками, другие - с деревянным, рассохшимся и потускневшим, как забор с подветренной стороны, переплётом, третьи - вовсе перевязанные крест-накрест бечевой... И где он только собрал их все? - думалось ей. Лиза совала нос то в одну, то в другую, как любопытный зверёк, пробравшийся в кладовку, но всё чаще разочарованно - и озадаченно - откладывала толстые тома. Буквы были такими же, как и те, что она затвердила в детстве, но складывались они в странные слова, то тянущиеся, как ириска, то шуршащие. Немного подумав, дочь гончара решила, что они похожи на здешние имена: того же Капишвара, или Харракута.
- Да, - подтвердил её загадку старый учёный, - язык магов и жрецов. Вообще-то были времена, когда на нём болтали все, кроме совсем уж дремучих невежд. Обсуждали на нём урожай кукурузы или соседскую свадьбу - подумать страшно. Ведь в этих словах заключена нешуточная сила: вся наша магия построена на их созвучии. Кто-то может найти обронённый свиток, а другой, талантливый, просто нащупать нужную форму - так, как создают стихи. В общем, бед от этого случалось немало. И после потопа старейшины Абадру посоветовались и постановили: отныне детей этому не учить под страхом наказания! Если в храм придёт или к колдуну попадёт в подмастерья - другое дело, тут дитя будет под присмотром. Сейчас каждый город живёт своим умом, но тогда Абадру был единственным, выстоявшим после наводнения, а прочие - всего лишь его отпрысками, так что решение было единодушным. И к сегодняшнему дню всё, что осталось обычному жителю Хунти от величавого второго языка - имя. Его выбирают вместе со жрецами, по священным книгам.
- А как же вы? Или учёным можно?..
- Нет, девочка, я получал особое разрешение и обучался под руководством колдунов. Как ты понимаешь, мои изыскания неразрывно связаны с древними языками, с культами и обрядами... Такое же разрешают иногда исследователям литературы и религии, но далеко не каждому. Обычно - даровитым и доверенным переводчикам при нахождении новых текстов: чтобы перевели на общий язык и закрыли этот вопрос раз и навсегда. Возможно, мне дали позволение только потому, что я в волшебстве не больше смыслю, чем сухая коряга. Хотя, говорят, старый язык - сам по себе как спичка, стоит только чиркнуть, произнести, даже если ты и не волшебник, - и сработает!
- Я знаю, Иол написал книгу гимнов. Ему тоже давали изучать древние тексты?
- Неет, беляночка! - Капишвар закряхтел, как будто услышал хорошую шутку, - Иолу приоткрывать тайные знания - это всё равно что оставлять ребёнка стеречь горшочек мёду! Сначала палец туда сунет - пробу снять, а потом глядишь - уже по уши увяз! Иол отличный малый, но не знает, когда остановиться. Впрочем, разве это не свойство настоящего учёного?
- Так это правда, что его дела идут не слишком удачно? Он ведь совсем не лентяй, а уж сколько знает...
- Удачно, неудачно... Это как посмотреть. Что до меня, я считаю, если уж нутром чуешь, что нужно делать и как день прожить, - так и поступай. Жизнь - она одна, и без сожалений её не провести. Но когда Пряхам остаётся распушить бахрому на твоём плаще, удача - это вздохнуть лишь о том, что приходится ютиться в такой развалюхе со вчерашними школярами и держать вот эту парочку под рукой, - он махнул ручищей туда, где у изголовья кровати валялись два тяжёлых деревянных башмака, - чтобы ночами кидаться в мышей, запускающих зубы в книги. А не о том, что всё важное, что день за днём откладывал, тебе не наверстать уже никогда. Ээ, да что я! Вам, молодым, кажется, что уж вы-то ничего не упустите! И дайте боги, чтоб так и было...
Лиза призадумалась. Ей нравился жар, с которым старик оправдывал свою жизнь, пройденную заросшими, окольными тропками. Ей нравилась его немного воинственная добродетель: если уж он и совершал ошибки, то не корысти ради, и не из трусости - такой, какая надёжней лихорадки-костоломки закрутила многих карминцев. Она понимала его, когда он толковал о любимом деле. Но в то же время убеждения Капишвара казались девочке немного наивными. Неужели все почтенные магистры - какие-то несчастные, бесталанные либо упустившие своё предназначение? А может, наоборот, почёт и богатство дают больше возможностей? Или она, Лиза, - как раз из желторотых мечтателей?.. Эх, хорошо, что гончарное ремесло - дело одинокое! Она не стала расстраивать учёного своими сомнениями, а вместо этого спросила:
- Как думаете, если он с нами на север отправится, станет ещё хуже?
- Так вот что ты задумала! - Капишвар пристально поглядел на маленькую собеседницу, - Нет, есть в Абадру и кое-что хорошее: мы, прошедшие Школу, своих не бросаем. Над тобой могут потешаться, могут перешёптываться за твоей спиной или запирать кабинет на ключ, когда ты заявляешься в гости, но от тебя не отвернутся. Найдут какое-никакое местечко, замолвят слово, накормят, обогреют... Так что если лишён честолюбия, то можно и съездить: пожурят за потерянное время да и примут назад. Гм, не пойму только, и что он собрался делать в ваших краях - гусей пасти?
Девочка подавила вздох. Каким бы ни был Капишвар сердечным и открытым человеком, а её родное Королевство кажется ему, как и всем его сородичам, медвежьим углом, где по полгода рядит серый дождь, а люди путают правый лапоть с левым, не говоря уже о чём-то большем...
- Ладно, девочка, предоставим Иолу самому решать свою судьбу, а у меня тут гипс в формах сейчас застынет. Не поможешь мне вычертить пару знаков? Глаз у тебя острый, не то что мои - две прошлогодних горошины. А уж где ты так научилась обращаться с резцом, даже не знаю...
Где, где...Дочь гончара вспомнила, как перемятая глина причмокивает под пальцами, вспомнила, как костяной ножичек вспарывает гладкий бок необожжённого ещё кувшина, покрывая его узором мягких совиных перьев... А потом лёгкими росчерками нанесла рисунки на сухой, бесчувственный гипс - и так и не рассказала старому учёному, где же научилась обращаться с резцом.
Через три дня над Абадру по-прежнему стояло солнце, круглое и тяжёлое, и если бы не зыбкие тени навесов, играющих с прохожими в обманки, если бы не искусно проделанные в домах воздуховоды, сообщающие оживлённый город с сумрачным подрёберьем Телёнка - ах, думала Лиза, знали бы здешние обитатели, кто слушает ночами их шёпот! - если бы не деревянные трубы, спрятанные под мостовыми, - днём тихое журчание замечал только Явор, но вечером не надо было напрягать слух, чтобы уловить, как они гулко отзываются на шаги припозднившегося гуляки, - давно бы зачахли и иссохли не только платаны на перекрёстках, но и сам Город Куполов. На расспросы Лизы о причинах странной погоды Иол отозвался неохотно - какому же учёному охота признаваться, что он толком не знает ответ?..
- Кто знает...может, наши предки после Потопа больше не хотели ни знать, ни видеть дождей - их можно понять! А вот более правдоподобная версия: это сделано уже позже, ради сохранения старинных деревянных зданий - в отличие от простых домов, башни и переходы Школы никогда не были штукатурены или крашены, и если присмотреться, можно увидеть давнишние следы обветшания и тонкую, любовно проведённую починку. Видимо, в какой-то момент мастера испугались и пожелали оставить облик города неизменным, пусть и такой ценой. В любом случае, это заклинание было прочитано века назад, и Абадру иным уже не представить. А если подняться на башню, подобную той, в которой я преподавал, - добавил он, - куда ни глянь, видны мягкие груды облаков, зависших над болотом, у самой черты города. Необычное зрелище!
- И как ты так живёшь...
- Не жалуюсь, по правде! Разве что радуги здесь не появляются почти, дети по ним скучают - и я в своё время скучал...
Иол перевёл дух. Ну и кислые же лица у друзей-чужеземцев! Для деревянных зданий жара и сушь, может, были и хороши, но северянам они докучали хуже роя оводов. Разве что Игг разгорелась и похорошела: пёрышко к пёрышку, коготок к коготку, она сияла так, что мешала спать, и хозяйка с извиняющимся видом выносила птицу на ночь в прихожую. Сама Лиза обгорела, пока ходила за покупками, - не спасли даже навесы - и теперь была похожа на линяющую ящерку, а Явор высовывался из дому, только заслышав звяканье тележки ледовщика, и снова устраивался в тёмном углу, хрупая ледяными осколками. Анабель ещё держалась, но исхудала так, что её коленки стали похожи на два острых камешка, - а ведь девочка только-только оправилась от раны! Так что Иол вздохнул и добавил:
- Ну, полноте! Выдвигаемся завтра. А там попадём в предгорья, где и прохладно, и не слишком сухо: морские ветры спотыкаются о горы и проливают весь свой немалый запас дождей. А уж сколько рек: можно даже припасов не брать и каждый день обедать рыбной похлёбкой.
Наконец-то! Тут уже закипели сборы. Сумки спутников показались Иолу слишком уж распухшими. Лиза купила на всех местных нарядов, поношенных, но чистых и ещё крепких: плотные байковые шаровары, окутывавшие ноги не хуже одеяла, что будут особенно хороши прохладной ночью, просторные рубахи, плащи с капюшонами, которые, что ни говори, куда удобней, чем разубранный тюрбан, когда пробираешься сквозь чащу. Но, к удивлению Иола, все трое не выбросили свою старую, никуда не годную одежду, а выстирали и сложили на дно сумок. На его расспросы - и кому нужна лишняя тяжесть в пути? - Лиза ответила бодро: "Хочу, чтоб родители меня узнали, когда вернусь!", Анабель развела руками: "Лиза на меня тратится, а я разбрасываться вещами буду? Ну уж нет! Вот приеду в Кармин, там сочтёмся...", а Явор улыбнулся, как он один умеет, светлой и непроницаемой улыбкой, похожей на блики на воде, и вывернул рубашку наизнанку: швы были кривые, узелки путались и торчали во все стороны - сам, значит, шил, и оттого ему она и дорога.
Иол отвернулся, чтобы друзья не увидели на его лице досаду, а то и что похуже - нерешительность. Эти трое думали о доме. Даже не Глиняный Господин был целью их путешествия, а дом: всё сделать и благополучно вернуться к черепичным крышам своего Кармина. И с каждым шагом эти трое к нему всё ближе. А он? Он только собирается покинуть свою обитель: книжные полки, чудаков-соседей, огромные брёвна в срубах башен, которые он вечно пересчитывал, поднимаясь по лестнице. Хочет он этого? Никогда не узнаешь, пока и в самом деле не ступишь за порог. А как тяжело собирать сумку - всего не унесёшь!
- Эй-эй! - вывел его из оцепенения голос Анабель, - ты чего закис, мудрец? Не хочется из гнёздышка вылетать? Но мы когда с тобой только встретились, ты уже куда-то собирался!
- Точно, - поддакнула Лиза, кладя маленькую, но на удивление крепкую ладошку ему на предплечье и заглядывая в хмурое смуглое лицо. Привязчивая, как пятилетка! - Ты ведь бывалый путешественник!
- Другая страна... - начал было Иол. Куда тут объяснить, что он бы заглянул на новый медный рудник в пяти днях ходу, помог бы разведать жилу, потом зашёл бы в Ипру, знаменитую своими садами, авось поднаберётся знаний, и в следующем году доверят преподавать ботанику... Это всё, считай, окрестности Абадру, которые он знал, как собственную ладонь. Не чужой край! Тоже мне, сравнили...
- Ооо, узнаю старую песню! - вот ведь коза, не дослушала даже, а насмешничает! - Как бы далеко ты ни отправился, самое тяжёлое - выйти за городские ворота. А там встряхнёшься, осмотришься, да и в путь с лёгкой душой.
- А моя сумка даже плечо не тянет, так что могу захватить ещё пару книг, с которыми тебе жалко расставаться! - Явор, ухмыльнувшись, положил пальцы на корешки как раз тех томов, на которые Иол то и дело с грустью косился. Вот наблюдательный-то, прохвост деревянный!
И сам того не ожидая, ругая про себя приятелей, на чём свет стоит, Иол расплылся в улыбке. Эти трое - они о нём...заботятся? Подбадривают? Помогают? Нет, юноша не мог пожаловаться на недостаток теплоты в немногословном, но удачном соседстве, которое так поддерживало его в чёрные дни. И всё же это было совсем другое!
- Сам не знаю, как я с вами связался... - попытался было проворчать он, но тяжеловато это сделать, когда уголки губ так и ползут вверх!
Дочь горшечника сердцем почуяла эту перемену и благодарно прижалась к южанину - чтобы тут же с возмущённым вскриком отскочить.
- Ай! - девочка, нахмурившись, почёсывала щёку, - ну и колючий же ты, Иол-бородач!
И вид у неё был до того забавный, сердитый и радостный, что нельзя было не засмеяться.
- К тому же, как отказаться от путешествия тому, у кого на балконе под табуреткой свалены такие книги...постой, как же они назывались..."Медная колесница", "Воин с оленьей тропы", "Побег на Буревестнике"... - Анабель чуть не приплясывала от удовольствия. По её довольному личику было видно, что она сунула нос в эти книги и нашла такое увлечение весьма неудобным для серьёзного учёного.
- Эй, ну это уже слишком! - воскликнул Иол, и даже на его смуглых, как молодая фасоль, щеках проступил румянец.
- Головокружительные приключения, морские погони, юные герои и любовь с первого взгляда! - закончила с придыханием разбойница и показала ему язык, - Самое то, чтоб почитать на свежем воздухе! Да не сердись ты так, мудрец, лучше собирайся, а я расскажу тебе пару историй, случившихся в нашей славной столице, - позанятней будут, чем у этих сочинителей!
По-прежнему тёмные ступени настила - и как только не выгорели на этом незаходящем солнце? - теперь так и скакали под ногами, чуть не брыкались, спеша спровадить засидевшихся гостей. То ли дело было в том, что дорога шла под горку, то ли стражи были рады, что чужеземцы могли, да не натворили дел, и один даже взмахнул рукой напоследок, когда Лиза оглянулась на городские ворота - шафрановый рукав рассёк синеву. То ли они почуяли цель своего пути, как вязальщик чувствует, что клубок уменьшился и полегчал, и предвкушает долгожданный отдых. Да только после того, как Иол закрыл замок на родной двери, подёргав для верности, и забросил ключ под дверь художнику-соседу, докучливые сомнения покинули его: дорога жгла пятки даже сквозь новенькие сандалии тиснёной кожи, в заплечной сумке шуршали и шушукались рыхлые, чистые листы бумаги, мечтая, чтобы строчки побыстрей заполнили их - вдоль, поперёк, набегая друг на друга, как приливные волны, сбиваясь кучерявыми барашками на полях, - а на плечо рухнул привычной тяжестью попугай.
- Хм...а как его зовут? - спросила Анабель, - Удивительно даже, и как мне в голову не приходило спросить...
- Да никак, - ответил Иол и сам удивился, - отец, наверное, как-то его и звал, но при мне всё больше негодником.
- Негодником? Не слишком подходящее имя для кого угодно...
- Я не любитель живой твари, - развёл руками учёный, - разве что описать и поместить в каталог. Высушенную.
- У, как мрачно! - поёжилась девочка, - Давай...давай его будут звать Гвидо? Звучит, как в твоих морских приключениях. Разве не подходящее имя для такого лихого парня?
- Давай соглашайся, - поддакнул Явор, - Анабель плохого не предложит. Например, она дала имя мне.
- Что? Ты же старый, как храмовая змея! И она дала тебе имя? - эта троица не переставала его удивлять, - Ну, с таким опытом она просто не может ошибиться! Привет, Гвидо!
Иол разлохматил красные пёрышки на птичьей груди, и в ответ попугай нежно прихватил его палец щербатым клювом. Поди ж ты, неужто и впрямь ждал, пока его назовут?..
Их маленький отряд опять поравнялся с рогами Телёнка, свежими, как утренняя роса, и сияющими, как молочный опал, и опять Анабель задрала голову, чтобы почувствовать на мгновение, как кружится и опрокидывается всё перед глазами, будто она несётся с горки во весь опор. Потом посторонились, чтобы пропустить караван: было странно видеть, как эта шумная, пёстрая, пропахшая потом братия топчет величавую лестницу. Один из верблюдов вдруг остановился и, раскрыв широкие ноздри, дохнул Явору в лицо - тот еле успел прикрыть голову рукой, спасая отросшие волосы, зелёные и сочные, как молодая рожь. На досках остались пыльные следы раздвоенных мозолистых пяток и пара выпавших из бахромы ковра красных ниток.
Путники ступили на твёрдую землю, ладно и уютно округлившуюся под их ступнями, вдохнули лихорадочный аромат неувядающих померанцевых цветов. Иол ещё оглядывался на диковинный свой город, щурясь от солнца, но вскоре и он перестал, а ещё погодя плетение деревьев скрыло беловенчанные шпили, и они вошли в сумрачное царство болот.
Ох! Игг сорвалась с руки Анабель и с мягким шелестом влетела в чащобу, заставив мокрые от тумана листья вспыхнуть тысячей отблесков: её влекла роящаяся над лужицами мошкара. Следом за ней поднялся и Гвидо, пёстрый, как воздушный змей. Лиза на мгновение тоже почувствовала себя то ли птицей, то ли зверем - так взволновало её буйство леса после вычищенных улочек Абадру. Не слишком ли она задержалась в путешествии?.. Краем глаза она видела полупрозрачных улиток, прокладывающих путь вверх по мшистому стволу, слышала, как вдалеке разносится эхо бесконечной лягушачьей колыбельной, и хотя плотные шаровары надёжно защищали ноги, она чувствовала, как то гладят, то шлёпают её листья травы. Девочка, конечно, помнила, что ещё несколько дней назад она изнемогала здесь же от голода, неопределённости и скуки, но сейчас её сердце билось часто, как у приглашённой на танец.
Иол сошёл с дороги, осторожно наступил на кочку, потоптался, проверяя на прочность, потом на ещё одну и ещё... Друзья послушно следовали за ним. И вдруг за поворотом им открылась тоненькая, почти незаметная глазу тропка - маленький секрет местных, по которой поколение за поколением молодые люди, сняв дорогие украшения и покинув тенистые чайные, отправлялись, как в паломничество, за щепоткой знаний. Они четверо тоже желали знаний - может, не так чисто, не так бескорыстно, но всей душой. И куда же она приведёт их теперь, эта тропа?..
И Лиза почти не удивилась, когда увидела, что на самой тропинке, в двух шагах от них, лежит, уткнувшись в свой облезлый хвост, знакомый песчаный лис.