Всякий случай

Анабель выздоравливала понемногу: ела мало и почти всё время спала, то и дело норовя перевернуться на больной бок. Она ничего не сказала про рану на ноге, и когда Лиза с Иолом её заметили, та уже набрякла от грязи и гноя, так что им пришлось немало повозиться. Впрочем, Иол велел не расстраиваться: маленькой задире опять чудесно повезло, ведь угоди копьё немного ниже - перерубило бы сухожилие. А так скоро останется только отчаянно чешущаяся корочка - было бы о чём переживать! С болот он приносил горстями ягоды, похожие на морошку, только крупнее и слаще: говорил, полезны для кроветворения. Причудливые, учёные слова всегда обнадёживали Лизу.

Облака серели и набухали, превращались в мягкие стёганые одеяла туч, но дождя всё не было: кажется, излишек влаги оседал росой, обильной и сладкой, чтобы скатиться в тёплую утробу болота. Гроздья лиловых колокольчиков вздрагивали всякий раз, когда капля, отяжелев, соскальзывала по лепестку, и из благоуханных чашечек вылетало многоцветным роем потревоженное комарьё. Ночью луна чуть подсвечивала облака: так из-под двери пробивается слабый свет, когда в ночи кто-то идёт со свечою по спящему дому. Старуха, страдающая от бессонницы, или молодая женщина, одержимая любовным томлением? Что она готовит им? Лиза жадно вглядывалась в небо, но так и не увидела её лицо.

А днём костёр горел еле-еле, и находить для него сухие ветки становилось всё сложней: огонь занимался напополам с белыми змейками пара, по-стариковски пыхтел и кашлял. Но Лиза с Иолом всё равно разводили его: не ради тепла, тепла было достаточно, а чтобы обозначить своё существование: два крошечных человечка в потускнелом мире. И разговаривали обо всём на свете.

- Тебя не хватятся в Абадру? - интересовалась Лиза. - Ты просто гулял или шёл куда-то, когда наткнулся на нас?

- Помнишь, я весь был в белом? - Иол уже сменил одежду: мягкий серый хлопок запасного наряда видал виды, зато почти не пачкался и, даже промокнув, мягко гладил кожу, - Это в честь искателей, молодых людей, которые покинули Абадру перед потопом, чтобы собрать уцелевшие знания. Мы их продолжатели. Начинающим учёным разрешают вдоволь путешествовать: считается, что если посвящать себя одному вопросу, то и до одержимости недалеко. Говорят, именно так высеиваются в душах семена зла: дескать, если б Глиняный Господин меньше времени уделял подчинению стихий и побольше корпел над, не знаю, выкладками о соломенном зодчестве в болотах Раккари, беды бы не случилось. Уж не знаю, насколько это верно...

- Возможно, он нашёл бы что-нибудь, в чём преуспел...менее опасное.

- Может быть. Хотя с волшебниками всегда всё непросто.

- Разве ты не волшебник? То есть, я думала... Живёшь в Абадру, обучаешься тайным искусствам... Разве это не город колдунов?

- Нет, волшебства во мне вот столечко, - Иол показал на самый кончик мизинца, - ещё в детстве умел всякие трюки, а теперь ушло. Ну оно и к лучшему! Что получает колдун в награду за годы службы? Скрюченную спину, слезящиеся глазки и самые смутные представления о том, как работают его обряды. Он может приказать чашке чаю подлететь и вылиться ему в глотку, но уверен, куда больше он был бы рад, если б мог сходить за ней сам.

- Но я вижу, колдовство не раз вас спасало: от тех же белокожих?

- Такая мощь - это совсем другое дело: на такое способны только избранные. И поверь мне: они предчувствуют свою судьбу с колыбели! Вот уж что точно не про меня. К тому же это страшно. Со страниц старых книг на тебя тоже частенько скалятся страшные вещи, но они выглядят... усмирёнными. А живая, сырая колдовская сила - от неё у меня волоски на руках дыбом встают. Тот же твой приятель с зелёными волосами...это ведь волшебство?

- Явор? О, конечно нет. Он - божий дар, - Лиза произнесла это совершенно серьёзно, почти торжественно, так что спорить с ней не хотелось.

- Ха! Прости. - Иол примирительно развёл руками. - С богами у меня пока не очень. Я полтора года посвятил изучению древних молитв и даже сочинил и напечатал книжечку гимнов: старался не просто следовать всем канонам, но проникнуть в их суть. Увы, жрецы встретили её более чем прохладно: мол, рассудка в них много и самолюбования, а сердца мало. Ну, с последним не поспоришь...

- А что ещё ты изучал, где побывал? - девочка поспешила увести разговор от темы, явно ранящей самолюбие собеседника.

- Мммм, дай всё припомнить...я написал трактат о соразмерности и хаосе в зодчестве на примерах пирамидальных храмов Тулугу и церемониальных беседок Илха. Только подумать: два города стоят друг против друга на речке - могут переговариваться в безветренную погоду, а такие разные! Мне самому по душе стройность и симметрия, но ты навряд ли согласишься со мной, а?

- По-моему, на симметрии учатся, а потом переходят к другому, - откликнулась Лиза, припомнив сотни горшков и крынок, которые ей довелось смастерить.

- Остроумный ответ, - согласился Иол, - ну, ещё я побывал в обсерватории на островах на юго-западе и изучал там орбиты небесных тел. А после провёл по просьбе тамошних звездочётов ряд сложных вычислений касательно отливки и шлифовки линз. Вот об этом я могу говорить с гордостью - работа действительно пригодилась! Ещё ряд мелких очерков о каллиграфии, гравировке и торговых отношениях ряда городов... И вот и всё: я не так уж давно получил свои белые одежды.

- Не скромничай, это просто удивительно! - выдохнула Лиза, - Ты всякий раз брался за новое и постигал это настолько, чтобы внести свою лепту! Я думала, по-настоящему можно преуспеть только в чём-то одном, а остальное - так, баловство.

- Ну да, лет через десять я остепенюсь и выберу свою стезю. Но как её найдёшь, если всё не перепробуешь? Редкие счастливчики знают, для чего предназначены.

- Для них, наверное, мучительны эти годы путешествий? Даром потерянное время, - улыбнулась Лиза.

- Знаешь по себе? - ухмыльнулся Иол, - Ты кажешься очень...цельной. Да, знавал я и таких.

- Так куда же ты теперь?

- Эх... - Иол поскрёб затылок, так что белая чалма сползла ему на лоб, - Честно говоря, давно мечтал отправиться к вам на север. Да, я знаю, когда ваши первые государи возводили зубчатые стены Орани-Тор над шумной излучистой Орани, в землях Хунти были уже не только древности, но и искатели древностей. Но как собиратель гербария мечтает о растениях, выросших на чужой почве, я хочу увидеть народы далёких земель... Жаль, такое путешествие мне никто не оплатит: это не в интересах земель Хунти, скажут они. Это блажь, скажут они. И добавят: что чужой народ может дать нам?.. И всё в таком духе.

- Ой, ну что ты пригорюнился! Что может не получиться у человека, освоившего шлифовку линз? Знаешь что? Будешь в Кармине - заходи. Моя мама готовит отличный луковый суп: наверху плавают гренки, обсыпанные сыром, а на сыр она бывает очень щедра! - подмигнула Лиза, - Я же вижу, мысль о Королевстве крепко засела у тебя в голове.

- А как у вас в Кармине с науками?

- Ну, у нас есть библиотека! Но в остальном это захолустный городишко: лечит нас ведьма с куриным пухом в волосах, а учит жрец, сбежавший из своего храма, и сочинительница стишков, от которых полыхают румянцем даже моряки! - Лиза не могла не приврать ради красного словца, и Иол смеялся до слез.

- Да уж, подруга, я вам там наверняка пригожусь!

Напоминание о луковом супе пришлось очень некстати: у собеседников заурчало в животе. Сколько можно питаться варёными яйцами, болотной ягодой и сухарями! Иол ловил мелких сомиков в прочных панцирях - значит, глубоко под толщей холодной воды у здешних озёр всё же было дно, хотя Лизе казалось, что это земля тут - хрупкая и побитая сахарная корочка, а под ней - необъятная, до краёв полная купель. Но слабый огонь жарил еле-еле, превращая белое рыбье мясо в противное месиво, а соль отсырела и сбилась в рыхлые комки.

- А с господином Кутом всё хорошо? - вдруг спросила Лиза, когда попугай вылетел из леса, распотрошив тонкую вязь листьев, и, упав хозяину на плечо, стал отирать клюв то ли от вязкой смолы, то ли от чёрной крови существ, о которых дочь гончара не хотела бы даже знать.

- Конечно, почему ты спрашиваешь?

- Я вдруг подумала: почему он отдал тебе птицу?

- Аа...да он считает, мне не хватает родственной души рядом, вот и приставил ко мне спутника. Но, похоже, всё случится наоборот: наш моряк сам скоро одичает. А, парень? - Иол попытался было его почесать, но птица ловко увернулась от руки и с неразборчивым клёкотом взлетела на ветку, - Вот и человеческую речь забывает понемногу, негодник.

Что и говорить, они сами начинали забывать, что существует большой мир с его домами, дорогами и людскими толпами, и порой казалось, что есть одни только эти топи, где густая влажная тьма еле-еле рассеивается огоньками светлячков - словно они сидят в сомкнутых ладонях синекожего великана.

На четвёртую ночь очнулся Явор.

Иол сидел у костра и крошил в него сухую кору: огонь хватал кусочки мешкотно, как старая одышливая собака. Сон не шёл. Стоило прикрыть веки, как всё мешалось в голове: скрюченный палец наставника, гневно стучащий по столу, шов, чёрной гусеницей ползущий по худенькому девичьему боку, безглазые глиняные куклы и помятый щит короля Граннуса, висящий на главной башне Орани-Тор вместо часов. Иол никогда не верил в то, что другие зовут судьбой: как люди вообще отличают её от случайности, занятного совпадения? Довериться судьбе казалось ему не умней, чем следовать за болотным огоньком. Но столкнувшись с этой золотой девочкой посреди безлюдного леса, он почувствовал что-то новое. Радость предвкушения и...беспокойство: насколько велика была возможность их встречи? Насколько случайна эта случайность? Или перст судьбы беззастенчиво пихает его в спину и не успокоится, пока не затолкнёт бедного растерянного Иола прямо на борт корабля, отправляющегося на север? К луковому супу, черепичным крышам и белым хлопьям, сыплющимся с неба зимою?

Он не знал, поэтому сидел у огня и напевал детские песенки - единственные, которые знал, потому что с музыкой у него не задалось. Особенно после злосчастных гимнов. В детстве ему без надобности были колыбельные - не то что нынче! - зато маме приходилось сочинять песенки, чтобы оторвать маленького Иола от книжки и отправить погулять. Вот и сейчас, когда он раздумывал, не засиделся ли дома, как раз такая пришла ему на ум.

День рыжей кошкой пробрался в дом и вьётся теперь у ног:

Отвернёшься - порвёт на клочки тетрадки и разгрызёт перо,

Запустит когти в обложку книги и подмигнёт хитро,

А коли захочешь поймать, проучить - так выманит за порог!

Там зелень садов, и хохот друзей, и тайны заросших троп...

Так что когда юноша услышал шаги, чуть не прикусил язык от неожиданности. Явор встал у костра, пошатываясь: щёки впалые, кулаки сжаты. Неровные мазки Лизиного снадобья вокруг глаз сложились в маску рассерженного филина, а сами глаза были мутными, как талая вода, в глубине которой сталкиваются и позвякивают льдинки. Сын Ячменя попытался заговорить, но из пересохших губ вырвался только сип: так стонет засохшее дерево ветреными ночами. Вспомнив подсказки Лизы, Иол поспешно сунул ему в руки бурдюк с водой, и тот стал пить ровными, долгими глотками, не роняя ни капли. Человек, мучимый жаждой, фыркает и брызгается, дорвавшись до воды, - вспомнил Иол. Это голодный жуёт хлеб и подставляет ладонь лодочкой, чтобы не проронить ни крошки. Явор больше походил на голодного.

Иол клял себя за то, как всё вышло: бок о бок с этим загадочным существом он чувствовал себя неуютно. И надо же было ему оказаться рядом в час его пробуждения! Этот Явор хоть понимает, что перед ним друг, не накинется? Лиза обмолвилась, что до встречи с ними он долго жил отшельником - совершенная противоположность бурлящей от встреч, дискуссий, докладов и церемоний Высокой школы Абадру. Потом, в доме, где Иол получил две маленькие комнатки, напротив него жил бывший однокашник, а этажом ниже - чудаковатый старик, изучавший пиктограммы, и не проходило ни дня, когда они все втроём не собирались за пиалой миндального чая, чтобы посетовать на очередной камень преткновения или похвалиться, как сумели его обойти. Иол и представить себе не мог, что такое остаться в полном одиночестве на неделю, месяц, год. С кем же делиться своими мыслями? Остаются ли вообще мысли при такой жизни и что занимает тогда гулкую пустоту в сердце?..

И всё же он не хотел показаться грубым, и как только Явор с сожалением оторвался от опустевшего бурдюка, протянул ему руку:

- Иол.

- Явор, - молодой учёный сморщился в ожидании грубого рукопожатия, но прикосновение Сына Ячменя было удивительно чутким, а ладонь - прохладной и гладкой.

- Чем всё заново объяснять, лучше нам разбудить Лизу.

- Не надо. Пусть отдохнёт...

- Надо-надо. Она так обрадуется! У неё даже сны станут другие.

Явор подошёл к спящей девочке и вгляделся в её лицо: зрение вернулось ещё не полностью, но он не мог не заметить на нём печать тревоги. Лиза грустно всхлипывала во сне, и в тусклом свете костерка её рыжие веснушки казались винными мушками, роящимися над бутылкой. Сны ей и впрямь снились невесёлые.

- И то верно... Милая Лиза, опять за всех волнуется! - прошептал он с улыбкой и легонько провёл ладонью по её лбу, разглаживая складочку между бровями...

...О, боги! Очнулся! Лиза смывала с лица Явора разводы мази, шмыгая носом от радости, и старалась ни на мгновение не выпускать его из объятий. Её ладонь суетилась растерянным зверьком, пока не сплелась с его ладонью, а лоб то и дело утыкался юноше в плечо.

- И вот как узнать, что ты живой? - вздыхала она, - Я успокоилась немного, когда увидела, что роса исчезает на тебе быстрей, чем на горячей сковородке! Значит, она тебе ещё нужна, вода-то...

Иол посматривал на них украдкой и даже завидовал новому знакомцу: до чего же, должно быть, приятно, когда так о тебе заботятся! Ни единого слова укора, которыми так часто грешат испуганные близкие. Из-под лекарства проступала обожженная кожа, бугристая, тёмная и загрубевшая, как узелки на стволах старых деревьев. Но Лиза, кажется, и не замечала этого ожога, уродовавшего ясное лицо друга. Она промокнула последнее пятнышко и увела Явора к холодному озеру, и её рука всё так же перебирала его исхудавшие пальцы, словно без человеческого прикосновения он снова начнёт цепенеть. Что ж, конец их с Лизой одиночеству: новое утро они встретят втроём. От этого у Иола совсем пропало и зыбкое, волнительное предчувствие будущего, и желание петь и, закутавшись в два одеяла, он погрузился в крепкий сон.

Однако не сделало солнце ещё и полный оборот, а Иол был вынужден признать, что Сын Ячменя начинает ему нравиться. По крайней мере, это был прекрасный спутник в путешествии, немногословный и терпеливый. Бог, слепивший его, отвлёкся и забыл плеснуть в тесто горькую, как собачьи слёзы, каплю уныния: мальчишка с интересом разглядывал своё безобразное отражение, лез на колючие деревья в поисках засохших веток и с почти отталкивающей - ну хоть чуть бы поволновался! - умиротворённостью ухаживал за Анабель, чьё тело лоскутной куколкой обвисало в его руках.

Да к тому же Явор был неутомимым ходоком и исследователем, и вскоре костёр вырос вдвое и гулко заурчал, а в котелке забились о раскалённые стенки, лопаясь, пухлые болотные каштаны и мелкие чёрные дробинки - семена кувшинок. Самому ему не нужно было ни тепла, ни пищи, да и услужить он не старался - просто находил всё вокруг занятным.

- Я видел кувшинки: в самой глубине леса, куда без посоха не решился бы и шагу ступить, - не выдержал Иол, когда в животе уже расползалось тепло от сытного угощения, - Ты что же, совсем болот не боишься?

- Ну что ты, боюсь, и ещё как, - рассмеялся Сын Ячменя, - я не задохнусь, это правда, но и выбраться не смогу: за пару лет сгнию заживо. Не самая приятная смерть, да и скучная!

От смеха по его ожогу пробежали трещинки, и в их глубине замерцало что-то цвета слоновой кости. Новая кожа, - подумал Иол, - вот так вот запросто! Ни морщины, ни шрамика. Куда тебе, сын земли, понять страх смерти или увечья! Несмышлёныш!

И тут же чувства унесли его в прошлое, в светлую комнату, где он в этом году три месяца преподавал геометрию. Старый наставник уехал руководить большой стройкой, где без расчётов никуда, но и о детях нельзя забывать, так что к ним приставили Иола. Комнату ему, неопытному юнцу, выделили соответствующую - Иол называл её "гнездом". Скрипучая лестница вела на самый верх башни, где та становилась пугающе узкой: не было даже крохотного коридорчика, и его подопечные шумной гурьбой вываливались прямо в круглое "гнездо". Купол, похожий на перезревшую фигу, нависал над окнами класса, даря желанную тень. Но солнечные зайчики, рождавшиеся на рёбрах Телёнка, умудрялись заскакивать прямо на навощенный школьный пол и прыгать по книгам, по скамейкам, по любопытным носам его маленьких учеников: Иол вешал занавески, таскал из кладовки пропахшие полынью и пижмой ширмы, но так и не нашёл на них управу. Стук мелков о грифельные доски, неизменно громкий, в дни школьных испытаний становился прямо-таки оглушительным: закрываешь глаза, и кажется, что на Абадру обрушился невиданный град. А над столами плыл густой, сладкий запах манго: в пору урожая они стоили дешевле хлеба, и сумки мальчишек - да и самого горе-учителя - были доверху набиты гладкими, краснобокими плодами. И, конечно, лица самих учеников: то нарочито скучающие, то восхищённые изяществом решения задачи, а чаще всего - смешливые, проказливые. Такие живые. Иол закрывал глаза на их шалости: пусть перехватят глоток воздуха между церемониями и наставлениями. Но кое-чему, кажется, всё-таки сумел научить.

Явор напомнил Иолу его любимых учеников. Было среди них несколько переростков, ребят из глухих деревень, бог весть как добравшихся до Абадру, когда бабушкиных сказок стало недостаточно, чтобы объяснить мир. Диковатые, непоседливые, как головастики, с такими скудными знаниями, что впору за голову схватиться, - и всё же глаза их горели неподдельным огнём, и Иолу с ними было в сто крат интересней, чем с богатыми жреческими сынками, со скучающим видом рассматривающими свои ногти. Явор был похож на них - его увлекала жизнь, и он не боялся её познавать. Пусть на свой первобытный манер, и всё же... Всё же они подружатся.

Время проходило гораздо оживлённей теперь, когда их стало трое. Здешняя природа, казавшаяся скудной, давала им в меру всего, что необходимо: пищу, воду, мягкое ложе ночью и согревающий - да, Лиза готова была поклясться, что он тёплый! - ветер днём. Тучи толкались на небе, как наплодившиеся кролики, - а дождь всё не шёл и не шёл. Лизины волосы отяжелели от сырости и спустились мягкими локонами на плечи, а книги взбухли и распирали собственные обложки, но ни у кого из путешественников даже в горле не запершило, хотя спали они на голой земле. Болота будто задались целью поддерживать их существование - но Лиза была неблагодарным постояльцем. Места, казавшиеся зачарованными первой ночью, в свете прищурившихся звёзд, теперь утратили своё очарование, став источником постоянных забот.

Что бы ни затевало болото, развлекать гостей оно не собиралось, так что ребята придумывали, что могли. Наладили нехитрый походный быт и вместе полоскали рубахи, застиранные золой, - от холодной воды руки не то что покрывались мурашками, а "кожа к костям прилипала", как ворчала Лиза, растирая негнущиеся пальцы. Пекли из каштанов жёлтое, рассыпающееся на сковороде подобие лепёшек, хотя есть почти и не хотелось. На ночь жгли ароматные стебли аира, чтобы отпугнуть безвредных, но слишком уж назойливых мошек с пушистыми усиками. Однажды Явор принёс охапку травы вроде багульника, с цветами в белом ворсе тычинок, но Игг обклевала её до голых стебельков, а потом ночь напролёт вспыхивала, как подожжённое масло, заставив Лизу порядком помыкаться, а ребят - заходиться от смеха.

Иолу временами казалось, что он болтает больше своего попугая: Явора интересовало, над чем работал молодой учёный, а Лизу - как устроена Школа и как протекают дни её обитателей, и почти всё время он им что-нибудь объяснял.

- А женщины у вас там есть? - допытывалась дочь гончара.

- Где - там?

- В Школе. Ты никогда не упоминал ни одной.

- Ааа. Ну конечно, есть. Но учатся девочки с мальчиками раздельно, и живут тоже. С годами начинаешь считать это естественным порядком вещей. Так что я чаще вижу женское имя на обложке книги, чем живую женщину. Как ты могла заметить, вы меня немного смущаете, - Иол шутливо втянул голову в плечи.

- А отчего так?

- Традиция?.. Я слышал, как наставники обсуждают, что девочек и мальчиков следует учить по-разному. Не знаю, я преподавал всего ничего, но никаких особых трюков не использовал: люби свою науку, но не лги, что скучные вещи интересны. И помни, что перед тобой дети, которые многого не знают. Будь терпелив. Умей посмеяться... Доведись мне учить девчонку, я всё делал бы так же. О! - он встрепенулся, - Вот ты, тебе всё понятно, о чём я говорю?

- Конечно.

- А интересно?

- Ещё бы! - воскликнула Лиза, - Хотя надо признаться, для меня это такие диковины, что про них бы я прочла и самый сухой и нудный трактат.

- Ну вот, могла бы стать моей ученицей!

Лизе нравилась Иолова улыбка: мелкие белые зубы, как чищеные сосновые орешки, поблескивают на смуглом лице. Но она только покачала головой.

- Ты быстро б разочаровался, Иол. Наука для меня - пруд, откуда можно выудить забавные истории. Или вдохновляющие. Мне мало дела до самой воды. Вот мне интересно было, как устроены тритоны - и я в обнимку с Атласом ходила, но учить названия человечьих костей? Ууу, скука! Если тебе нужен кто-то, с кем не жалко знаниями делиться, это Анабель...

Она посмотрела на подругу и вздохнула: сейчас та мало походила на непоседливую, азартную и любознательную особу, которой она так восхищалась. Вот и молодого учёного было в этом никак не убедить. Маленькое обмякшее тельце - как будто его покинула вся воля до капельки. Анабель лежала, отвернувшись от них, и спала - или, как начала подозревать Лиза, притворялась, что спит.

Явор сразу догадался, что подруга не может простить себе поражение. Может быть, всё их путешествие стало для неё испытанием: они убегали от пиратов, потом - совершенно беспомощные - стояли в иссиня-чёрном кольце муравьиных жвал, от которых наверняка бы не отбились. Осквернённых духов леса тоже не могла отпугнуть ни ловкость, ни хватка. И даже теперь, когда дело дошло до настоящей драки, её умелое, отзывчивое, тренированное тело опять не помогло. Казалось, ничего на свете нельзя было решить грубой силой, железной волей и воинским умением, на которые она потратила столько времени. Анабель вышла из Кармина летящей походкой, с топориком, привычно оттягивавшим пояс, представляя себя - хоть ни за что бы не призналась! - юной воительницей, собравшейся в поход. Защитницей нежной подруги. Где теперь её надежды? И даже её топор? Застрял в плече полуживого чудовища и сгинул навсегда...

- Как ты это понял? - Лиза была озадачена и напугана объяснением Явора.

- Да по её лицу и понял, - Сын Ячменя развёл руками, - это так же очевидно, как то, что день сегодня пасмурный.

- Но я б никогда сюда не дошла без неё! Я не стану говорить за тебя, ты крепкий, но я-то домашний цыплёнок! Перепёлочка! Даже если б каким-то чудом выжила в той лодке, я б могла уже сто раз умереть от ядовитых ягод, дождя за шиворотом, камышовых кошек, которые по ночам урчат в темноте, на переправах через ущелья, где она всегда первая шла по мокрым брёвнам и протягивала верёвку. Пока тут искала то одну, то другую из наших вещей, поняла, что её сумка вдвое тяжелей моей - а она и словом не обмолвилась, тащила эту тяжесть. А кто говорил с торговцами, бродягами и погонщиками? Кто пёкся о каждой нашей монетке, как о последней? Ловил голубей, чтоб мы не стёрли зубы о сушёное мясо?... О небеса! Да я даже совсем не об этом: она моя опора, мне просто хорошо, когда она рядом.

- Я каждый раз ей говорю об этом, когда мне кажется, что она просыпается. Что она показала мне сотню уловок, научила различать сотню цветов и смеяться доброй сотне шуток, так что я сам себя не узнаю. Как будто она взяла моё сердце и прошлась по нему огромным молотком. Если бы она меня слышала!..

Лиза сжала его пальцы в своих белых ладошках.

- Я знаю, о чём ты говоришь. Анабель нужна нам больше, чем может себе представить. Я придумаю, как вернуть в неё её радость, даже если придётся впихивать её кулаками, как глиняный ком.

- Ну, малышка! Когда дело доходит до глины, я на тебя полагаюсь, - подмигнул Сын Ячменя.

Вечер был хорошим: от искренней беседы с плеч словно груз свалился, и теперь казалось, что всё наладится. Чтобы отблагодарить Иола за долгие рассказы, Лиза вспомнила несколько маминых рыбацких песен: раньше ей не хватало на них дыхания, но вот она с удивлением обнаружила, что долгие дни пешего пути укрепили и тело, и голос. Всё звучало как положено. Переливы были мягкими и серебристыми, как волосы русалок, вскрики - зловещими, как струйка воды, нашедшая в днище течь. Пришёптывания - скользкими и опасными, как нити невода. А всё вместе...всё вместе было пугающе чужеродным в этом краю, куда солёный запах моря долетел лишь раз - с дыханием белокожих разорителей. Девочка замолчала, вслушиваясь, словно пыталась поймать собственную допетую песню и понять, почему так. Но услышала только похвалу Иола.

- Ты могла бы сводить людей с дороги этими песнями! Они поворачивались бы и шли к океану, чтобы узнать на своей шкуре, громко ли кричат чайки и быстро ли настигает прилив. Что за голос!

Лиза смутилась, и её румяные щёки среди молочно-белых волос стали походить на розовую сердцевину пиона.

- Нет, что ты, это надо слушать на берегу, когда тебе на вышитые праздничные туфли море швыряет водоросли, а поодаль, может, даже раскинут шатёр. Что такое тёплая летняя ночь, когда можно заночевать под открытым небом, - это можно понять, только если по полгода дрожишь под одеялом. И звёздный ковёр над головой: наши звёзды совсем другие, мельче и боязливее: всё жмутся в кучки. Как будто боги отряхнули над небом пальцы, измазанные в свете...

Она помолчала и добавила:

- С богами тоже беда. Я ведь всегда следила за домашним алтарём. Булочку из первого весеннего теста, которое ветром надуло...знаешь, Иол, как солнце припекать начинает, у нас выносят муку, сболтанную с водой, на крыльцо - если превратится в закваску, значит уже достаточно тепло, значит, пришла весна! И так я любила эту булочку крошить Пряхиным голубям! В храмах засиживалась, как иные сидят в таверне до дремоты: тепло, покойно, огоньки перемигиваются, и домой даже ноги не идут. Когда я была маленькой, отнесла в подарок Пряхам свою коробочку детских драгоценностей: перья, осколки ракушек, блестящие камушки, медной проволоки мотки...И знаешь, надо мной не посмеялись! Приняли с почтением и отнесли в храмовую сокровищницу. Может, поэтому я прониклась таким доверием к богам? Как бы то ни было, я была почтительной и любящей. Но с тех пор, как мы обогнули горы, я не могу и рта раскрыть, выговорить их имена. Они как будто не принадлежат этому месту, они тут ещё более чужие, чем я. И вот я брожу вслепую и действую по собственному усмотрению, и мне стыдно.

- Я тоже, - подал голос Явор, - я взял с собой домашних идолов: они так долго были мне единственными товарищами. Но теперь, сколько ни вглядываюсь в их жёлтые резные лица, они молчат. Была бы у них шея - так ещё бы и отвернулись. Кому не хватило верности: им или мне? Теперь уж и из сумки не достаю: только попусту горевать...

Неожиданно подтянулась и села Анабель: лицо перечёркивала ухмылка, не сулившая приятной беседы.

- Боги здесь сильнее, чем где бы то ни было. Эта страна пропитана волшебством, а волшебство - это беззаконие. Наши боги сидят в нас...а здешние? Может, на облаке, но скорее - в земле. Ты что, не чувствуешь их деревянные, навощенные руки? Они пахнут ветивером, пахнут гнильцой и палёной шерстью. Конечно, эти руки не спешат подоткнуть тебе одеяльце. И эти-то боги попросту не поместятся к тебе на алтарь - раздавят в щепки, - девочка с досады закусила губу. - Прости, господин лекарь, что я говорю так о твоей стране.

- Что ты, - Иол отвёл глаза, - Я изучал историю: с такими богами страх должен бродить за нами по пятам, даром что лица их статуй всегда безмятежные. Отчего их такими делают - чтобы лихо не будить?..

- Погоди! Ты что, считаешь, колдовство и боги связаны? - удивилась Лиза, - Волшебники ведь всегда стояли особняком...

- Моя бабка поклоняется пузатой старухе с распущенными волосами, про которую шепчутся, что обернувшись три раза, она станет молодой девушкой, только вместо ногтей у неё будут чёрные слизняки! Если эта госпожа не заботится о том, чтобы нелепые ритуалы работали, зачем она вообще нужна?

Лиза быстро наклонилась и поцеловала землю. Отёрла губы и недовольно посмотрела на Анабель:

- Готова поспорить, почтенная Мать Дорог не раз тебе подсобила, так незачем её и обижать. Если боги отвечают за колдовство, почему ты его лишена? Плела бы заговоры сейчас не хуже Алисы.

- Ну а почему я не умею шить и петь?.. Таланты не раздают всем из одной корзинки, как на детском празднике. Мне вот так ничего и не досталось.

Анабель перевела дух. Волнение далось ей нелегко: заныла рана, и стянутая кожа около шва отчаянно чесалась - так и хотелось выдернуть нитки. Дни вынужденной бездеятельности давались нелегко: пока бок заживал, остальное тело слабело, а голова сделалась неподъёмной, как ком чугунных оплавков. Тут только девочка поняла, что была чересчур груба с подругой, и ей стало стыдно.

- Прости, и чего я набросилась на тебя? Прости, сестрёнка... У меня было слишком много времени на раздумья - как никогда, - и они всё заводят в какие-то дебри. Не сердись.

Лиза похлопала её по руке и, отвернувшись, уставилась в огонь: языки пламени, невысокие, плотные, походили на тоненькие жёлтые ломтики медовой халвы. Скупой свет едва выхватывал лица друзей. Нет, она не сердилась - сама же и затеяла разговор. Просто путеводная нить в её руках стала шёлковой, скользкой, истончилась до ворсинки, а теперь и вовсе пропала. Боги отвернулись. Подруга отчаялась. Разбухшая книга сказок больше ничегошеньки не могла ей сказать, а она, Лиза, осталась одна посреди чужой, равнодушной, синей, как медная соль, страны.

Она почти сдалась после бесчисленных попыток унять слёзы, если бы не Явор: подобравшись к ней поближе, он лукаво улыбнулся. С чего бы? Что и говорить, вид у него был жутковатый от чёрных струпьев вокруг глаз - но отчего-то и притягательный.

- Не грусти! Это ж хороший знак. Если наша Анабель снова хорохорится и рвётся в бой - да ещё с богами! - значит, силы к ней возвращаются. Пусть себе ворчит, лишь бы на ноги встала! Ну чего ты?..

- Прости меня, Явор. Я, трусиха, бросила вас, когда вы дрались, и осталась цела! Но почему-то тоже хочется, чтобы меня пожалели...

- Бедная милая Лиза! Да в тебе чутьё заговорило, когда ты не полезла в драку: только через то мы живы и остались! Буду жалеть тебя, пока не надоест - хоть до утра! Иди-ка сюда!

Сын Ячменя сгрёб подругу в охапку и обнимал, пока она не уснула. И после, когда её голова опустилась ему на плечо и волосы защекотали подбородок. А Лизе спалось сладко и всё снилось и снилась, как она сидит в ветвях любимой старой липы, и дом её через два поворота дороги - совсем рукой подать.

Утром, когда сгустки темноты ещё держались за оборотную, ворсистую сторону листьев, а рассвет только-только стирал неуверенной рукой белые крапинки звёзд, Лиза решилась на разговор с подругой. Глядя поверх дымящейся плошки с завтраком в глаза Анабель, она начала:

- Как твоё самочувствие? Только пожалуйста, ты будь со мной искренней...

- Пытаешься сказать, что нам пора уходить, мы не можем сидеть тут вечно? Все, похоже, так считают. Даже лис и тот... - Анабель залилась краской и уставилась поверх плеча подруги, изо всех сил пытаясь сделать вид, что не сболтнула лишнего.

- Лис? Так вот, кто это топтался тут в ночи. Опять, - Лиза закатила глаза в притворном негодовании.

Ведьмина внучка сразу переменилась в лице, и среди всклокоченных волос вспыхнула улыбка: так в горстке сожжённого угля нет-нет да проскочит красный огонёк.

- Так...ты тоже видишь его? - О добрые боги! Я думала, я начинаю сходить с ума.

- Он всё бродил тут, когда тебя ранили, вид у него был беспокойный и грустный. Отчего он печётся о тебе?

- Понятия не имею! Я то и дело встречала его по дороге сюда, и в Изуме, где он привёл меня к заброшенному храму. И даже, кажется, раньше, когда мы только ступили на землю. Уверена, что это один и тот же! Странный такой лис: приземистый, широкомордый и шерсть будто бы припылённая. Я уж начала было думать, что у меня видения! И сегодня пришёл, тыкался носом мне под бок, смотрел презрительно... Мне ведь, знаешь, самой от себя противно: то упражнялась каждый день, а теперь лежу, как плевок на дороге. Уже кожа зудит: срослась, пора нитки выдергивать. Встать, потянуться, размяться. Но в голове как заноза сидит: "зачем? кому это нужно?". Вот ты скажи мне, Лиза...

- Это нужно одной моей подруге, самому храброму человеку, которого я видела: а ты не забывай, каждый месяц к нам заходит за горшками и мисками старина Прут, который оттаскал дикого быка за хвост, когда тот вздумал полакомиться его земляникой! - Лиза рассмеялась и нежно обхватила лицо подруги ладонями. - Эта девица, она смелая и верная, она мудрая и хитрая, она ловкая, как голодная кошка! Как бы я хотела, чтоб она была такой и дальше! Я очень люблю её! Явор любит её! Иол полюбит её, я уверена: у него мягкое сердце и такой же пытливый ум, как у неё!

- Он что, и впрямь собирается с нами? - Анабель опять зарделась, но на лице её теперь была скорее радость, чем волнение. - Он и впрямь очень милый, к тому же мой бок теперь у него в вечных должниках. Боюсь, я успела ему не раз нагрубить, и совершенно незаслуженно.

- Что ж, выздоравливающему многое прощается, - дочь гончара легкомысленно махнула рукой, - да и это место какое-то...тесное. Мы как мушки, залетевшие в бутылку, которую только что осушил пьяница. Ползаем по сладким красным потёкам, а выбраться всё никак не можем...Все это чувствуют, и как только мы двинемся, станет легче.

- Ещё б я этого не замечала - это же место моего позора!..

- Нет никакого позора! - Лиза почти прикрикнула на спутницу, - Есть неудача, да. Что со всеми случается, а уж тем более в незнакомой стране с её чудаковатыми обычаями. Ничего непоправимого не случилось. Гляди, Явор совсем выздоровел - умылся и на тебе, ни рубца ни пятнышка! - и ты скоро будешь в порядке. Ты просто так сосредоточилась на этой неудаче, что забыла про всё остальное. Это как...не знаю, как родинки - они появляются время от времени, и только дурак будет соскребать новенькую. Только сам себя до крови расцарапает. Это не ужасный позор - просто родинка на твоей жизни. А жизнь гораздо больше.

- Бородавка, - сморщилась Анабель, но было заметно, что её и саму позабавило такое сравнение.

- Нет! Ну хорошо, может, очень маленькая бородавочка. Совсем не уродливая, - на этом подружки сторговались и наконец залились тихим, душевным смехом.

Иол снял швы, и все с облегчением увидели, что на боку Анабель остались только тонкие, ветвящиеся багровые шрамы: они походили на побег винограда, цепляющийся за следы стежков, как за ступени лестницы.

- Даже красиво, - с удовлетворением выдохнула ведьмина внучка, когда её врачеватель вытянул последнюю ниточку, - ну и как бы там ни было, это боевой шрам.

Собирались быстро: все припасы были съедены, запасная одежда давно пошла в ход, а кое-какая и на лоскуты, да и свечи изошли на круг белых капель вокруг изголовья Анабель.

- Памятные мелочишки, неотзывчивые боги и моток верёвки, - пояснил Явор, потряхивая своей сумкой, когда из неё вылетел и шлёпнулся о землю его гербарий, - Ой! Как мог забыть! Нарву-ка я этих листьев напоследок: изнанка у них совсем бархатная...

- Погоди-ка, - голос Иола дрогнул, когда он наклонился к книге в невзрачном бежевом переплёте. Он открыл наугад, - Моя книга! Но откуда? Почему вы мне ничего не говорили?

- Ой...Твоя?.. Да откуда ж нам было знать, что она твоя? Имя на первой станице? Вообще-то это просто вместилище для моего гербария...

- Да уж, я вижу, листья змеиной акации торчат там и сям, и довольно небрежно вложенные!

- Ну да. Я просто купил на развале книжку подешевле: я ведь и читать-то не умел тогда, да и сейчас, сколько Лиза со мной ни билась, получается нескладно. Так что мне не до автора было и не до стихов. Ты уж прости, говорю как есть.

- Ха-ха! Действительно, вот достойное применение моим трудам! Хорошая покупка для безграмотного! - Иол издал смурной смешок. - Можно ещё делать бумажные самолётики...

- Уу, обиделся! Не шуми! - Анабель шагнула вперёд и положила руку ему на плечо. Сейчас, когда девочка перестала горбиться от боли и уныния, оказалось, что роста они почти одного, - зато мы выяснили, что твои гимны работают.

- Работают? - опешил учёный, - Это же гимны, а не схемы и не формулы.

- Но ты, видимо, сделал из них формулу. Потому что в полный штиль поднялась волна и вынесла нас на долгожданный берег, стоило мне прочесть гимн Змею. Про синеглазых танцовщиц и затонувшие корабли. Волна явилась просто из ниоткуда, как толчок огромной водяной руки!

- Право слово, не могу представить тебя молящейся, - Иол попытался спрятать усмешку, но куда там!

- Если б это было смешно, дружище! Я и не пыталась ничего такого сделать, поверь мне. Но мы носились по морю, как письмо в бутылке, без воды, еды, без вёсел...зато с книжкой. Ты начинаешь понимать, с кем связался, а? Предусмотрительные, как всегда! И вот, когда я почувствовала, что солнце скоро выжжет мне глаза, то решила хотя бы почитать напоследок.

- И попала на нужную страницу?

- Или должна была попасть на нужную страницу?..

- Я знаю, это глупо, но никак не могу отделаться от ощущения, что вы надо мной смеётесь. Давайте просто проверим...

- Стой! - Лиза выхватила книжечку у него из рук, да так, что сухие листья, к ужасу Явора, коричневыми мотыльками запорхали вокруг, - Если вы это серьёзно, давайте не тревожить зря такие силы. Чует моё сердце, нам ещё придётся её открыть, а кому нравится, когда его окликают попусту? Уж точно не здешним мстительным хозяевам.

- Спокойно, Лиз. Я только хотел предложить открыть и посмотреть, к кому нам предложат обратиться на этот раз. Не читать вслух...

- А про себя?

- Да, только про себя. Пока эти буквы не спеты, это всего лишь буквы.

- Все согласны? - Лиза обвела взглядом друзей. Анабель кивнула, а Явор только пожал плечами - у него были свои причины держаться с богами на короткой ноге.

- Ну что ж, тогда посмотрим, - дочь гончара распахнула книгу.

К её изумлению, страницы сами пришли в движение, переворачиваясь под пальцами одна за другой, пока правая рука не нащупала лёгкую досточку обложки: перед Лизой был самый последний гимн. Дочь гончара зашевелила губами, вглядываясь в плохо пропечатанные буквы. Вид у неё был растерянный. на подняла голову:

- Сдаюсь! Ну какой в этом может быть смысл? Какая-то когтистая лапа в ночи, белые призраки, запах ковыля?.. Это о чём вообще и как к нам относится?

- Ооох, - Иол склонился над книгой и в растерянности похлопал себя по коленям, - должен признаться, этот гимн я не столько написал, сколько...скажем, привёл в порядок. Такие ходят по северным деревням, в лучшем или худшем виде. Дань каким-то древним поверьям, о которых я и вызнать-то не смог. Или каким-то дикарям, которых уже лет сто никто не видел. Но, должен признаться, я не устоял и включил его в книгу: есть в нём какая-то неуклюжая красота.

- Угу, как в хищных кабанах, - буркнула Анабель, тоже заглянув Лизе через плечо. Несколько минут все трое постояли в молчании.

- Я думала, будет молитва какому-нибудь смирному богу мудрости, писцу с доброй улыбкой. Мы же всё-таки идём в сияющий Абадру, обитель знаний, и надеемся, что найдём там помощь. А вот это вот - не обнадёживает, - дочь гончара покачала головой и захлопнула книгу.

- Забудь, - махнул рукой Иол, пытаясь не выдать разочарования, - гадание не удалось.

- Но написано складно! Приходится чуть ли не по губам себя бить - а то не уследишь и петь начнёшь. А гимн морскому владыке - он в ней как прекрасный и капризный королевич. А я ведь всегда думала о нём, как о чудище. И отчего?.. Видел бы ты его храм в Триене: это огромная ледяная пасть, иначе не скажешь. Никакого изящества.

- Ну, у нас его и Змеем-то нечасто называют...

Эти двое, казалось, забыли о всяких пророчествах, погрузившись в обсуждение стихов, и поэтов, и правил стихосложения. Лиза украдкой скорчила Явору скорбную рожицу. Вот ведь книжные черви!

- Беспечные, как дети! - вздохнул Сын Ячменя, аккуратно заправляя черенки и тычинки назад в их убежища между страниц и накидывая тугую петельку на пуговицу, - Может статься, этот ворох бумаги ещё окажется мудрее нас.

Сам себе не веря, Иол шагал по мягкому ворсу травы: кое-где она была примята, значит, совсем недавно прошёл караван. Но ни одного крохотного листика на обочине не было попорчено: погонщики загодя отсыпали коням в торбы отборного гороха с мёдом, считая, что лучше уж поиздержаться, чем полагаться на зверя, чьё брюхо полно колдовской травы. "Может, не так уж они и не правы, - размышлял юноша, - мы так долго питались болотной стравой, что я совсем обезумел и веду иноземцев, набитых, как перепёлка орехами, запретными вопросами, прямо в сердце города мудрецов!"

Покидая привал, он повязал алый тюрбан - небрежно, оставив целый ворох лент спадать друг на друга, - и воткнул в него пару костяных спиц, обычное оружие путника. На плече покачивался попугай с цепким и сластолюбивым взглядом старого пройдохи, а за время, проведённое Иолом в компании северян, у него успела отрасти бородка - впервые в жизни, и теперь он то и дело украдкой проводил ладонью по щеке, удивляясь, как могут волосы быть одновременно такими мягкими и колючими. Верный серый наряд, покрывшийся катышками, туфли - когда-то мягчайшей ягнячьей кожи, а теперь помятые и задубевшие от сырости...да соратники-учёные палец бы дали на отсечение, что они знать не знают эдакого типа! Он стал похож то ли на сбежавшего циркача, то ли на конокрада, то ли на опустившегося батрака, готового схватиться за любую работу. Но может, оно и к лучшему? Иолу совсем не хотелось, чтобы его окликнул на улице приятель, у которого и в ушах-то ещё не перестало звенеть после его, Иоловых, шумных прощальных посиделок. Лишний раз объяснять, куда он идёт и зачем... Юноша почесал лоб, тут же с непривычки увязнув по запястье в мягких складках ткани. Стыдно! Стыдно было ввязаться во всё это, ставить под угрозу своё будущее на научном поприще, стыдно и наряжаться, как бездарный лицедей! Нет, он мечтал о приключении - но оно должно было проходить где-то вдалеке от его привычной жизни, ничем ей не угрожая. Не здесь...и всё же какая-то шальная, глубоко упрятанная его частичка плясала от радости, и может, это от неё, а не от грохота перепуганного сердца всё так ухало у него внутри?

Иол замедлил шаг и обернулся, заглянув в лицо Лизе: она, беленькая, светящаяся, как молодой месяц, улыбнулась. Задиристо ухмыльнулась Анабель, к которой с каждым шагом возвращался неунывающий нрав. Явор щёлкнул пальцами перед клювом попугая, поддразнивая кусачую птицу. Ну и ну! Забавная мысль пришла Иолу на ум. Про кого рассказывали шёпотом по ночам страшные истории в ученической спальне? Закусывали простыню, чтобы не вскрикнуть, когда кто-то из тех ребят, что подаровитей в колдовстве, пустит по стенам плясать безобразные тени? Про гончаров, колдунов да оживших мертвецов. И вот он шагает рядышком с чудовищами тех лет, бок о бок с гончаркой, с ведьминой дочкой и парнем, который сам выкопался из-под земли! Шагает и рад этому. Нет, что и говорить, он не мог отказать этим людям, и неведомая сила влекла его к ним, как пушинку - к янтарю.

Понемногу дорога пошла в гору: едва заметно, так что и Анабель шагала без труда, не прислушиваясь к саднящему боку. Но скоро высокие пучки трав, бесстыже яркие, как распушенный павлиний хвост, побледнели и измельчали, исчезли черные розетки лишайников, а в густой синеве нет-нет да стали проглядывать зелёные пятна. Мох под ногами сменился жёсткой, ползучей муравкой. Вот одно кудрявое деревце вытянулось у дороги, другое: мелкие белые цветы, нежные, как девичий смешок, качались среди жёстких листьев. Скоро до путников долетел аромат: сладкий и горький одновременно, будоражащий, кружащий голову, скребущийся в горле и приторным комом ухающий в живот.

- Померанцы? - выдохнула Лиза. Дурманящий аромат был хорош и в масляном креме, и в плоском, с хорошо пригнанной крышкой горшочке для притираний, которых Лиза изготовила немало. Так пахла жена булочника, затаившаяся в паутине чёрных шалей, ненадёжная и желанная, и одни Пряхи ведают, как попал к ней этот запах: два ли это лёгких мазка за ушами, или она пропиталась им, лакомясь сластями мужа? Тогда, в Кармине, аромат померанцевой воды казался ей тяжёлым - подумать только! Теперь, после череды пасмурных дней, он казался игривым и полным жизни. Само небо, похоже, светлело тем больше, чем гуще росли вдоль дороги крепкие деревца.

- Ты права, - Иол истолковал её удивление на манер учёного, - в здешних краях померанцам делать нечего, они растут много южнее. Разве что наши дотошные ботаники соорудят наконец стеклянный дом для редких растений - предложения уже высказывались. Но эти - немного ненастоящие, как и белые воины. Зачарованные. Вот, смотри, они цветут, но урожай мы никогда не соберём.

- Это тоже тайна? - спохватилась Анабель. И у неё от цветочного аромата сердце затрепыхалось птицей и показалось, что от жизни есть чего ждать, но признаваться в этом неуверенном чувстве было ещё рано, - Просвети нас, о чём говорить можно, о чём не стоит.

- Красота здешних окраин традиционно рассматривается как свидетельство высочайшего мастерства наших волшебников, - произнёс Иол как по учебнику, - так что можешь просто выразить восхищение: этого достаточно для обычных гостей города и уж тем более похвально для дикарки!

- Так уж и дикарки! - поджала губы девочка. - Готова спорить, у меня найдётся, что им рассказать.

- Прости, но вы не похожи на послов просвещённого государства. То есть мы, - поправился он, - оборванцы с причудами, как есть!

- Ну надо же, что этот город о себе возомнил! - начала было насмехаться Анабель. Уж чем он её-то удивит, уроженку процветающей столицы?..

Но тут друзья миновали последних стражей болота - кряжистые, дуплистые деревья, изо всех сил впивающиеся в просохшую почву, остались позади, и за округлыми шапками померанцев они увидели Абадру.

Или не Абадру - разве, по правде сказать, можно было считать это городом? Это было видение, возникшее в густом жарком воздухе: перекрестье белых сабель в сияющем ореоле. Рёбра прославленного Телёнка, живое и вечное напоминание о благосклонности богов. Восторг и торжество - так встречают воины своего победоносного полководца вскинутыми клинками. От этого вида перехватывало дыхание.

- Так вот что... - выдохнула Анабель, справившись с собой. Её не удивило бы ни одно творение рук человеческих - башни, храмы, дворцы. Стоило человеку впервые свалить ветки в подобие шалаша - и он уже предвосхитил все сияющие своды, галереи и шпили. Воздать должное мастеру - да, но удивляться?.. Но это свидетельство нездешних сил, от которых распирало мир, ибо он был им тесен, - оно было странной причудой, единственной в своём роде, - как чужеземный цветок, выброшенный на берег волной. Вот он расцвёл, а как увянет - больше никогда не увидеть тебе прихотливой его красоты.

Молочно-белые, как облитые глазурью, рёбра впивались в воздух. Уже много позже, приблизившись, путники различили крохотные домушки и башенки, облепившие их, - и поняли, что это и есть величественные чертоги из дерев в три обхвата, а лёгкие сахарные облачка между ними, кажущиеся обманом зрения, залетевшей в глаз пушинкой, - знаменитые белые купола Абадру. Солнце стояло над ними во всей своей славе: высокое и слепящее. Почти повсюду в землях Хунти дороги были укрыты лиственным пологом и походили больше на ходы, прорытые гигантским червем в теле Великого леса, - к радости путников, желавших тени и прохлады. Но владыки Абадру позаботились о том, чтоб ничто не скрывало вида на город. Воздух прогрелся так, что Анабель захотелось даже согнать огненную Игг с плеча.

Понемногу завиднелись крыши зданий поменьше - коричневые с жёлтым, похожие на лопнувшие каштаны, а затем и лёгкая шелуха простых домов.

- Это просто немилосердно, - Анабель вытерла пот со лба. Жара выматывала, бок начинал не на шутку болеть, и она с благодарностью взглянула на Явора, который без лишних слов подхватил её под руку. Этот паренёк знает, как помочь, не унизив! Но об Абадру она больше не сказала ни единого дурного слова.

- Теперь я могу понять, почему ты шёл болотами, когда я встретила тебя! - повернулась к Иолу Лиза.

- Маленькая хитрость старожилов! Кое-кто, располагающий магией - или просторным паланкином! - может, конечно, позволить себе проехаться по солнцепёку...

- Мы могли бы и вернуться с тобой тайной тропкой.

- Ну, меня б за это по голове не погладили: вздумал водить незнакомцев через секретную калитку! Так что если вы ещё хотите, чтоб я помог вам в меру своих скромных сил и связей, придётся погреться.

Вот деревья расступились, и зелёная дорога вильнула в последний раз и уткнулась в деревянный настил, а над неторопливо перетекающими друг в друга низкими ступенями изгибались огромною дугою рога Телёнка. Анабель робко прикоснулась к одному из них. Сизая с прозеленью поверхность была такой гладкой, что отталкивала пальцы: всё равно что пытаться поймать стеклянный голыш в банке с маслом. Высоко над головами путников рога становились бледно-жёлтыми, как липовый цвет, а сами острые кончики - так высоко, что при взгляде на них кружилась запрокинутая голова, и Лиза опустилась на тёплые доски, пытаясь объять их взглядом, - были полупрозрачными, красно-рыжими, как нагретый янтарь. О, скорей бы увидеть, как они поймают в ловушку закатные лучи и будут забавляться с ними ночь напролёт, медленно темнея и остывая, будто два огромных перемигивающихся маяка!

Настил всё поднимался, карабкаясь вверх по гигантскому черепу, и если б путники решились свесить голову за край, то, может, заглянули бы прямо в чёрные провалы глазниц, наполовину ушедших в землю: Иол рассказал, там живут летучие лисицы с любопытными мордашками и золотистым мехом, питающиеся нектаром померанцевых цветов, - единственные звери крупнее ладони, умудрившиеся ужиться в этом странном магическом саду. Но друзья только жались к Иолу, робкие, присмиревшие. Единственные прохожие на исполинской дороге, они казались себе крошечными соринками, нечаянно занесёнными сюда ветром. Тёмные, широкие доски самую малость поскрипывали под подошвами, словно делали одолжение. В небе парила заблудившаяся птица, однообразным криком, как чёрной ниткой, простёгивающая знойный полдень.

- Грустновато отчего-то стало. Может, нелегко смотреть на кости, даже волшебные? - Лиза тронула Иола за руку. Он заметил, как потускнели её глаза И поймал себя на том, что ему не всё равно: не должен его любимый город обидеть такую смелую и милую девчушку!

- Ну, ты же понимаешь, когда проходит караван, всё иначе: люди обмениваются впечатлениями, спешат напоследок задать проводнику вопросы о лавках и гостиницах, а если едет несколько купцов, то и начинают прямо на месте торговаться друг с другом. Родители сморкаются в платочек, готовясь сдать своих кровинок в Школу, а те урывают последние часы свободы. Да ещё непременно трясётся в телеге какой-нибудь музыкант: а как удержаться от соблазна, если с них плату берут не деньгами, а песнями - старинными непременно, возвышенными, дабы синие топи не осквернили куплеты про молодых банщиц или потешки про пирог, в который запекли несдержанные обещания! А вот мастерство не проверяют, и иной раз хоть плачь: накрутил какой-нибудь парнишка струны на старый ковшик, чтобы и в Абадру съездить, и кошелёк не облегчить, и стенает, как печальный шакал...

Лиза с облегчением рассмеялась: представила всю эту шумную, пёструю, озабоченную своими делами ораву, погромыхивающие телеги, мулов, которые упираются, отказываясь сходить с твёрдой земли на помост, певца, кусающего губы над расстроенной лютней, и цепкие тиски благоговения сразу отпустили. Вслед за ней хохотнул Явор, потом Иолов попугай, - верно, какие-то смутные воспоминания разбудил в нём скрип досок под ногами хозяина, - вторя всеобщему оживлению, закричал "Корми крабов под причалом!", а Анабель простодушно спросила:

- А что за обещания запекают в пирог? - заставив Иола покраснеть и невнятно пробормотать, что расскажет позже.

Она кивнула было, потом переменилась в лице и глянула на Иола сурово, с подозрением.

- Разве мы не прямой дорогой сюда шли? Я с такими вещами не шучу, чувство направления у меня - что надо. Завяжи глаза и раскрути - и я всё равно смогу север показать. А это что?.. - она обвела рукой окрестности.

Лиза с Явором огляделись. К настилу со всех сторон подступали зелёные буруны леса, изменчивые, колышущиеся, винно-синие вдали и светлые, с белопенными цветами - прямо у их ног. Ни дать ни взять, прогретая солнышком вода на мелководье, сквозь которую подмигивает песок. Неудивительно, что Иолова птица вспомнила про причал - этот говорун мудрее, чем кажется!

А потом они поняли, о чём говорила Анабель: зелёную гладь листвы широкой дугой вспарывала полоса, теряясь за белыми очертаниями города, мягко опоясывая его и возвращаясь...возвращаясь к первой ступени настила. Она была похожа на спираль ракушки, на след корабля, угодившего в водоворот - и, без сомнения, это была дорога, по которой они пришли, дорога без единого поворота! Путешественники обернулись к Иолу, требуя пояснений. Тот пожал плечами, как будто сердясь, что они всё ещё способны удивляться.

- Тоже заколдованная. Я этого не одобряю, - буркнул он, - но так спокойней.

- Не одобряешь, но в то же время рад? Как такое может быть? - съехидничала ведьмина внучка, надеясь подловить юношу.

- Да очень просто! Мои старые туфли и сшиты не ахти, и дешёвая кожа вся истёрлась на носках. Но они стоят у меня в уголке шкафа, и я очень тому рад, потому что пригодятся они мне уже сегодня, - Иол показал на свою обувь, которая подумывала о каше, - В мире много напастей: например, то, что пригнало вас сюда от самого Кармина. Моя - наша - наука всем хороша, но мы не изобретаем новые способы или орудия убийства. Так что колдуны - наши единственные защитники, и пусть уж лучше они умеют завязывать дорогу хоть змеиным узлом.

- Справедливо, - кивнула Анабель, - но всё же. На самом деле эта дорога прямая или изогнутая?

- Всё зависит от того, где находишься ты, - юноша улыбнулся ей ласково, как несмышлёнышу, - разве твоя бабушка не объясняла тебе?

- Моя бабушка, городская ведьма, занималась приземлёнными вещами, и у неё всё было просто! - Анабель развела руками. - Нельзя же, скажем, быть беременной и не беременной одновременно! В зависимости от того, где находишься! Подумать только...

В этих вопросах Иол мало что понимал и вынужден был согласиться.

Перед входом в город не было ни ворот, ни обелисков, какие путники часто видели в здешних землях: серый, словно пеплом припорошенный, базальт венчает символ бога - закрученная влево раковина, треснувший от спелости стручок шоколадного дерева или три продетых друг сквозь друга кольца - каждое вроде бы само по себе, а поди разними. Ничего. Зато там, где последняя тиковая доска опустилась на твёрдую землю, стояли два стражника, высоких и тонких. В своих ржаво-красных одеждах они походили на драгоценные тычинки крокуса, покачивающиеся на ветру. С головы на плечи спускались тяжёлые капюшоны, а лица были скрыты непроницаемыми масками, бугристыми, как скорлупки грецкого ореха, так что Лиза даже не смогла бы сказать, мужчины это были или женщины. Стражники не шелохнулись, не произнесли ни слова, но пройдя мимо них, чужеземцы почувствовали, будто плечи их сжали мягкие, но тяжёлые пальцы: "Радуйся, незнакомец, но помни, что с тебя тут не спустят глаз!" Иол же скривился, ступая на землю своего города: что бы ни нашептали ему люди в балахонах, слова эти были кислыми, как неспелая айва.

Позже, когда друзья с удовольствием погрузили руки в огромную купель - жёлтые, как пенка на жирных сливках, прожилки, разбегались по её бортикам, ведь она, само собой, была костяной, - Лиза восхитилась масками стражников. Их цвет, цвет хлебного мякиша, и мягкие изгибы напомнили ей обожжённую глину. Казалось, постучи по ним и услышишь тот самый глуховатый звон...

- О, как хорошо что ты это заметила! - Иолу, конечно, было невдомёк, по какому такому прикосновению глины скучает девочка, но он был рад похвастать знаниями. - В допотопные времена Абадру часто приходилось себя защищать: можешь осудить нас, но слабые тогда просто не выживали. Мы никогда не преступали границ, но у нас были отличные воины - умелые и, что важнее, преданные. Увы, извращённая натура людей тех времён была такова, что изуродовать врага им хотелось едва ли не сильней, чем убить: ножом ли, мечом, а метили они всегда в лицо. И многие старые, испытанные бойцы получали столько увечий, что в конце концов...словом, даже их боевые друзья не могли не отвести от них взгляд. Тогда-то им и сделали эти маски, чтоб ветераны не стыдились себя, а ходили с гордо поднятой головой. Из чего они? Ну, из перемолотой древесины, я полагаю, но и маги приложили к ним свою руку. Они позволяют видеть, не имея глаз, и говорить, не размыкая губ. Ты же почувствовала?..

Лиза кивнула, но как-то боязливо.

- Ха! - Иол подметил, как она косится на стражников, - Не волнуйся, сегодня это просто традиция. У этих двоих под маской совершенно обычные, здоровые лица!

А вот Анабель поймала слова учёного с жадностью первой утренней ласточки - ну хоть пара слов о воинах Хунти! Ну наверняка же они пили тот эликсир Осанны, их опыт она могла бы сравнить со своим. Она взяла Иола под локоть:

- Ну конечно, как человек, разбирающийся в родной истории, ты должен знать... - он чуть не хмыкнул от удивления: вот уж не ожидал он услышать от этой девчонки-сорванца такой голос - густой, тягучий, пуще патоки обволакивающий! Слышал бы он песни Ирмы - держал бы ухо востро, а так и сам не заметил, как угодил в эту сладкую трясину, и первые полчаса - а то и больше! - в прославленном Абадру Лиза с Явором были вынуждены провести под рассказы о воинской доблести и сечах незапамятных веков.