Глава 12. Дорога до Абадру
Дорога прихотливо петляла, то приближаясь, то удаляясь от гор: иногда, взобравшись повыше, друзья могли видеть, как вздымается каменная лавина, сиреневая в косых лучах солнца, а другой раз их целыми днями поливало дождём из туч, ударявшихся с разбега в скалы и нехотя поворачивающих назад. А порою только синее небо и можно было различить за кружевом листьев, куда ни глянь. Шагалось бойко, размашисто: раз привыкнув к тяжёлому влажному воздуху Хунти, начинаешь дышать скупо, двигаться плавно, улыбаться одними уголками рта, и никакая жара тебя уже не берёт. Извиваясь, дорога нанизывала на свой пыльный хвост городки, деревушки, постоялые дворы, что бусины на нитку, и Лизе с друзьями почти не приходилось ночевать под открытым небом. Порою шли с караванами - так, одно название от караванов: слишком мелки здесь были города для вереницы ослов и повозок, и торговцы, не менее поджарые и загорелые, чем их покупатели, волокли тюки с мелочью на себе, - и тогда кто-нибудь не мог удержаться от искушения за пару мисок похлёбки перевалить свою сумку Явору на плечо. Но чаще брели втроём, останавливаясь у прохладных родников, закладывая диковинные цветы между страниц песенника, ужиная ожиревшими на фруктах местными голубями. А иногда, в обманчивых сумерках или зябким ранним утром, когда они брели, толком не продрав глаза, просто чтобы разогнать кровь в жилах, перед ними трусил пушистый лис, чья песочная шкурка была чересчур заметна среди сочной зелени Великого леса. Перед тем как исчезнуть, он каждый раз оборачивался, и его жёлтые глаза лучились от смеха.
Правду говорила книга сказок: стоило отойти от проторенной дороги, нырнуть в гущу зарослей, заприметив под редкой травой - долго, долго земля помнит тяжесть человеческих ступней, - старый путь, как перед путешественниками вставали обмытые, облизанные почти до неузнаваемости, похожие на наплывы трутовика, но всё же без сомнения кирпичные развалины, целые кварталы кирпичных домов. В поросших травой квадратах, когда-то давно бывших внутренними двориками, еще вздрагивала от бега водомерок тягучая зелёная жижа в каменных чашах, хрустели под ногами, как имбирные печенья, обломки черепицы, а там, где остатки крыш давали скудную тень, раскачивались летучие мыши с перемазанными соком кроткими мордочками.
- Вот какими были земли Хунти до того, как пришёл Глиняный Господин, - протянула в первый раз Лиза, вертя в руках обломок статуэтки: незнакомка смотрела в небо глазами-вмятинками и улыбалась, сложив руки в молитвенном жесте. - Смотрите, улыбка из прошлого! Какая невежественная и невинная!
- Люди не слишком изменились с тех пор, в таком-то глухом уголке, - Анабель пожала плечами, - Меня больше удивляют побасенки о крови зверолюдов. Поди, не такие уж они и древние, а?
С тех пор они замечали такие тайные тропки не раз и не два, но всякий раз почему-то сложно было удержаться и не свернуть. Развалины встречали их с благодарностью и провожали с улыбкой, приоткрывая свои маленькие чудеса: то куст спелых ягод, то комнаты, выложенные чудесной цветастой плиткой, то только-только вылупившийся и ковыляющий на непослушных ножках выводок доверчивой бескрылой птицы, названия которой не знали ни они сами, ни жители деревни, где очутились под вечер. Глиняные города с их широкими улицами и низкими, как коржи, и просторными домами были очаровательны, ничуть не похожи на деревянные домики изумцев, высокие, крепкие, прижавшие щека к щеке узкие лица фасадов. И в то же время они ничем не походили на дома, что строят к северу от гор, тоже не брезгуя кирпичом.
- Что за потеря! - вздыхала Лиза, - Без этих городов земли Хунти - выцветшая картинка! Только подумайте, что за жизнь здесь была: даже когда набредаем на домик на выселках, где жил какой-нибудь охотник, бобыль бобылём, - всё равно просторные залы, ниши для ваз, дворик с купальной чашей...
И в то же время, казалось, эти заброшенные города прекрасно обходятся без человека: да и почему нет, ведь они - всё та же чаша жизни среди диких лесов, защита слабых, приют для утомлённых гостей. И что с того, что скрипучие птичьи голоса на рыночных площадях заменили людской гомон, в кладовки намело сухой листвы, а в садах теперь отдыхают олени, подогнув под себя тонкие ноги?...
Узнали путники и о том, отчего жители Хунти до земли кланяются владычице пресной воды: не клыкастому Змею, который отсюда так далёк, а ей, быстрой на гнев подательнице жизни. Ручьи, берущие начало у подножия гор, свивались клубками брачующихся змей, бурными реками, которые ни быстро скользящей лодкой не обманешь, ни опорами не разделишь. Как не склониться перед такой мощью! Мосты здесь больше походили на кошачьи колыбельки: огромные, причудливо сплетённые из сотен крепких верёвок, накинутые на растопыренные пятерни деревьев: друзьям объясняли, смельчаки бросаются в воду и переплывают на другой берег, держа конец верёвки в зубах. Поди ещё выберись на крутой, заросший колючками склон, - а иначе никак. Дерево, камень - всё в щепки разносит хозяйка вод, но терпит ещё, на счастье путников, невесомую кружевную накидку.
Анабель ходила по верёвкам, как посуху, Явор - смеясь, подставляя лицо холодным брызгам. Он, кажется, специально то одной, то другой ногой проваливался в ячейки, чтобы хоть пальцы подставить острозубым струйкам: дать попробовать на вкус краешек и уйти живым. Селяне, конечно, качали головами: здоровый парень, а всё туда же! Станется с вас, мол, богиню дразнить, здешним детям за такое и вовсе щелбан полагается! Но что они, спрашивается, знали о Сыне Ячменя? Одна Лиза переходила с опаской, и не одну соломенную сандалию унесло вниз по течению и забросило в чрево Змея, пока странники не добрались до подступов к Абадру.
Долго ли, коротко, а друзья почувствовали, что подходит к концу их путешествие по Яхонтовому захолустью, краю горлиц, цикад и обезьян. Стали попадаться не разросшиеся деревеньки, настоящие города: чем ближе к рыночной площади, тем быстрее исчезали сараюшки и огороды, а сами дома вытягивались повыше и приосанивались, звали, требовали на себя полюбоваться. А на площадях было слышно не шлёпанье босых пяток, а скрип деревянных колёс и грустный, протяжный зов горбатых буйволов, сетующих на натёртые упряжью щёки да верёвку вокруг рогов. Глухой голос медных монет сменило радостное цоканье серебра. Преобразились и сами люди, стали выглядеть моложе и высокомерней - простое и опасное волшебство, попадающее к хозяину в складках дорогого шёлка. Ещё бы, ведь вот там, за перевалом - уже и сам город белых куполов.
И путешествовали здесь не как попало. Собирались в караваны, похожие больше на праздничные шествия или паломничество в Пустой день: яркие наряды, красные флаги, на округлых крышах повозок, на посохах проводников, на кисточках ковров, наброшенных на носилки, - всюду звонкие бубенцы.
- Но мы же налегке, почему не можем сами отправиться? - недоумевала Лиза, сидя за стойкой в постоялом дворе и размачивая в чае кунжутное печенье. Сам постоялый двор ей совсем не нравился: снаружи земля вытоптана до последней травинки, внутри - гремучая смесь навозного духа и резкого запаха палёной лаванды, так и не разберёшь, что хуже! Вот что значит - слишком много народа! Она уже скучала по крохотным сельским гостиницам, где белки-летяги по-свойски влетают в окно, а на кухне всегда есть только одно блюдо - остатки вчерашнего острого рагу. Это всегда забавляло Анабель: похоже, они и свежим его никогда не едят, дают денёк отстояться!
- Не хотите с караваном ехать, так наймите проводника, - пожал плечами хозяин. Вид у него был замотанный, и любезничать с гостями он не собирался, - у меня свободных не осталось, спросите у Секари через дорогу...
- Да мы и сами дойдём, сюда же как-то попали!
- Хорошо, объясню опять, - хозяин отложил тряпку и прищурил усталые глаза, словно намекал, что такой настырных типов ему ещё видеть не приходилось, - Абадру, да благословят город боги, с неведомым нам умыслом заведшие своего Телёнка в эдакое место, стоит в низине, окрест на два дня пути - одни топи, и стоит рекам хоть немного разлиться - а они постоянно это делают, и вы провалитесь в лесную могилу, как монета в копилку. И таких монет у Великого Леса - горстями загребай!
Друзья сочли за лучшее отступить: человека, который, кажется, готов учить богов градостроительству, лучше не злить!
- Сравнение с монетой - жутковатое... И ничегошеньки я не знаю про болота, - призналась Лиза, - ну, я обходила топкие места, когда отправлялась в Кармине по грибы, но это разве болото...
- Да ладно! Болотная земля - она как бисквит, пропитанный сиропом, - Анабель только небрежно фыркнула, - уж я-то почувствую, когда сиропа станет слишком много. А ты, Явор?
- Опыта у меня немного, - смутился тот, - но при известной осторожности... Они ж не хотят сказать, что все эти огромные перегруженные повозки скачут с кочки на кочку, как кулики? Значит, где-то есть надежный и, что важней, непрерывный путь.
В словах Явора был здравый смысл. Присоединяться к шумному, медлительному шествию каравана им совсем не хотелось, а проводник... Попадись какой-нибудь хвастливый, болтливый, вздорный незнакомец - а друзьям казалось, что только такими они и урождаются на свет, - испортил бы им всё впечатление от Города мудрецов. Может, и сама история об опасных болотах - лишь дурная страшилка, только для того и созданная, чтобы выманить у чужаков лишний золотой? Так что странники предпочли побыстрей собрать свои вещи, перевязать понадёжней похудевшие кошельки и покинуть просторный, но негостеприимный кров постоялого двора.
День отяжелел, напоенный зноем, гулом мошкары и белым пухом, летящим с деревьев, и спешил на покой: на запад ложилась тень. Но на душе у Лизы было легко: ещё бы, ведь они покидали обитель суеты и направлялись в лучший мир, где мудрость и соразмерность всегда в цене, а луна ночами отражается в десятках белых куполов. Скоро на каждый её вопрос найдётся ответ.
Дорога не скользнула вниз обманчиво лёгким уклоном, не запутывала, не дурачила вязью поворотов: просто в тот момент, когда скрылся из виду многоголосый город с его пропылёнными кустами жасмина, утками, галдящими в бамбуковых клетках, и торговцами, в спешке пытающимися в последний раз подновить, подмазать и приукрасить свой товар, в тот момент, когда ухо Лизы, отдохнув, стало различать даже то, как ветер играет с перьями садящейся на ветку птахи и как жужжит перевернувшийся на спину жук, ища опору, друзья обнаружили себя на краю огромной чаши. Да, это было не какое-то простое болото, грязным пятном расползшееся по земле. Это была огромная смарагдовая пиала, где голубые прожилки ручьёв свивались в узор, а заросли между ними блестели, никогда не просыхая от росы, и где-то вдалеке, в самом сердце болот поблескивали, маня путников, чистые белые искры - кости божественного Телёнка, драгоценная сахарная голова Абадру.
Ребята подумали было, что потеряли дорогу, что она обрывается прямо здесь - и теперь и впрямь придётся, краснея, возвращаться к каравану, проситься плестись в хвосте шествия. Но потом различили колеи: едва перевалив за бортик чаши, они тонули в мягчайшем мху, тянулись дальше тонкими, как след ножа, едва заметными линиями. Явор опустил ногу по ту сторону - и тотчас влажный и пушистый мох обхватил её по самую щиколотку... Омыл, обласкал и умастил - всё здесь пахло тончайшим ароматом ванили, и всякая ветвь, трава, даже клок лишайника льнули к путникам, обволакивая их тем же нежным запахом. Осторожно ступили в низину и девочки - и прохладный мох смыл с их ног усталость вместе с пылью. Шаг замедлился: это было всё равно, что ступать по пуховой перине, зато уж более гладкой дороги они и представить себе не могли - ни камешка, ни щербинки. И войдя в зачарованный лес, где синеватый мох покрывал даже черенки листьев, струясь живыми водопадами, они не переставали спрашивать друг друга: ну что могло здесь с нами произойти плохого? Жаркие объятия зарослей, через которые они продирались от самого Изума, показались пожухлыми и запылившимися от одного взгляда на мясистые, переливчатые, как сорочьи крылья, листья болотных деревьев. Ни единой жёлтой искорки в пушных кронах - о, свежесть, о, прохлада! Как повезло, что не попались на обман проводников!
Смеркалось, но они не чувствовали ни желания передохнуть, ни голода, а стоило почувствовать лёгкую жажду, как над дорогой склонялись широкие воронки листьев, в которых скопилась дождевая вода. Их названий не знал даже Явор, чей песенник раздулся от образцов бутонов и стебельков. Как никто из них не знал и имён тех высоких трав, колышущихся в шаге от обочины, которые высоко вздёрнули коробочки с семенами, похожие на жреческие скипетры слоновой кости. Анабель обломила нежный, как шёлк, листочек, попробовала на вкус и скривилась от горького, разъедающего язык сока - что ж, безмолвной красотой этого места следовало восхищаться, а не пользоваться. Лиза шла и размышляла: что за прихотливо устроенная земля, губительная для землепашца или скотовода, но приветливая для задумчивого путника - уж не волшебники ли сделали её такой? Люди, которые, разучившись прясть и ткать, веками просидели с циркулем над звёздной картой, разве им не это нужно: мягкая постель под открытым небом, чистая влага росы?.. Быть может, острые веретёнца вьюнков, голубые и розовые, раскроются с утра и напитают их несколькими каплями сладкого нектара?..
Довольно быстро они спустились на донце зелёной чаши, и горизонт, куда ни глянь, стоял удивительно высоко, едва подсвечиваемый мерцанием первых звёзд. Рыжий свет Игг, почти неприлично домашний для этого волшебного края, выхватывал то завиток коряги, то восковые ладони листьев. Вдруг Анабель глухо ойкнула:
- Я видела кого-то!
Они покричали для приличия - вдруг это охотник или травник, напуганный неожиданной встречей? Никто не отозвался. Потом пошарили вокруг, раздвигая кусты, но ветви подавались нехотя, как будто и знать не знали человеческих ладоней.
- Ну кто здесь может быть? - сдалась Лиза. - В болотах, да ещё и ночью...
- Разбойник? - мрачно подсказала Анабель, - Я видела руку, сильную руку, сжимавшую что-то, клянусь, что было древком копья.
- Деться нам всё равно некуда, - беззаботность спала с Яворова лица, как шелуха, - места незнакомые, болота и, верно, ни домика, ни сараюшки до самых городских стен. Заповедные земли. Так что пойдёмте себе дальше, авось разбойники решат, что мы не лучшая добыча. Если они там были, конечно...
- А ты ничего не чуешь?
- Только сырость. Влагу, столько влаги, сколько не чуял с тех пор, как мы удалились от моря. Но это болота, так что здесь удивительного?
Анабель пересадила огнептицу на запястье, вытянув перед собой, как факел, и они осторожно двинулись дальше. Девочка вслушивалась, но слышала только тихие вздохи мха под ногами да прыжки крошечных молчаливых лягушек. Ни хруста ветки, ни влажного хлопанья листьев, прилипающих к телу, ни дыхания. Ничего, что могло бы выдать крадущегося человека, даже самого искусного. А вот глаза всё время подкидывали ей загадки: то следы ног и примятая трава, которая успевала выпрямиться до того, как обернутся на её возглас друзья, то шевеление теней, слишком многочисленных для их маленького отряда. Белый волос, зацепившийся за высохший сучок и превратившийся через мгновение в обрывок паутины. Анабель сжала кулаки и помолилась Четырёхрогому - но, может, болотами ведал другой, хладнокровный бог? Девочка привыкла не верить глазам: они были виной её неловкости, обманщиками, насмешниками, и ей волей-неволей приходилось доверяться другим чувствам. Но теперь другие чувства подводили её, а перед нею, на выступающем из земли толстом корне, расползался жирный земляной след, и она его видела.
И вот она услышала: на самой границе тишины, не громче, чем слышно с берега, как раздвигает водоросли толстобокий сом, не громче, чем проскальзывает подёнка над водной гладью. Но, пусть и тихие, это были движения человека. Одной рукой Анабель выхватила из-за пазухи старый топорик, другой - подкинула Игг высоко над головой. И пока огнептица брошенной головнёй кружилась в воздухе, отчаянно хлопая крыльями, Анабель крутанулась на месте, наклонилась, избежав тускло блеснувшего острия, полоснула нападавшего по животу наискось, потом, с усилием вывернув руку, ударила второго противника обухом под подбородок.
От сильного и резкого удара её повело, поневоле она сделала шаг в сторону - и тут же в землю, где она только что стояла, вонзилось и вышло, разворачивая комья тугой земли, зазубренное копьё. Она обернулась: ведь чувствовала, как топор преодолел сопротивление, вонзился в упругое, мягкое, и капли крови, слетев с лезвия, брызнули на лицо и воротник, так как же он?.. Посмотрела в бледное, напряжённое лицо разбойника, потом перевела глаза ниже - и от вида раны, влажные края которой подрагивали от его дыхания, её замутило. Она сглотнула и отшатнулась - вовремя, чтобы избежать ещё одного удара, и он был не слабее предыдущего. Проклятье! Анабель сделала обманный выпад, чуть-чуть оцарапав копейщику пальцы, обогнула его плавным движением и нацелилась в затылок.
Пока она делала замах, время словно бы застыло, потянулось струйкой прошлогоднего мёда. Противник был невысок, и из-за его плеча она увидела всё место боя, светлое пятно посреди заросшей дороги: Лиза жалась к кромке леса: глаза её были огромными от страха, почти что рыжими. Явор принял удар, потом разогнулся, как сработавшая ловушка, метя кулаком в грудь, и там, где обычный человек только попусту ободрал бы костяшки, он заставил врага отлететь, вбиться хребтом в дерево и безвольно сползти, обдирая гирлянды вьюнков. Из уголка его губ потекла тёмная струйка крови.
Мёртв?... Анабель ахнула: её друг только что убил человека! Без малейшего колебания! Потом одёрнула себя: разве её удар не должен тоже стать смертельным - железо раздробит хрупкие позвонки, натянувшие кожу...и всё. Чуть сложней, чем прихлопнуть муху?
Как только девочка подумала об этом, её рука дрогнула. Лезвие соскользнуло, глубоко вонзилось в плечо, с хрустом раздробив ключицу, - и застряло. Предательское время прянуло вперёд, как подстёгнутый зверь. Она сделала рывок, другой - а противник уже завёл уцелевшую руку за плечо и жадно лапал топорище, пытаясь поймать ладонь Анабель. Даже не думает падать, хотя его ноги в потёках крови, как в чёрной бахроме, и рука обвисла, надломленная, неживая. Краем глаза она заметила шевеление: ох, такое могло бы случиться только в горячечных снах! Тот, второй, поднимался с земли, и страшно откинутая голова - в скудном свете Анабель различала его шею: острый кадык казался камешком, застрявшим в горле, - с хрустом становилась на место. Махнув рукой на топор, Анабель отступила, и тут её бок обожгло.
"Какое приятное чувство, - в растерянности подумала она, - как залезть в кадку тёплой воды после долгой зимней прогулки..." Тело стало мягким, податливым, как наплывы свечного воска, и чудесно лёгким. Она попыталась поглядеть, как там её друзья, но это не принесло облегчения: один из разбойников - тот, с глухим стуком осевший у дерева, или другой? - запрыгнул на Явора, обвив своим телом и придерживая его затылок ладонями. Это показалось бы страстными объятиями, если б мерзавец не приблизил зубастую пасть к лицу Явора: изо рта вылетали брызги слюны, заливавшие пареньку глаза. Не унижение, не насмешка: с губ негодяя срывался чистый яд - Анабель видела, как у Явора набухла и пошла волдырями кожа. Он изо всех сил сжимал противнику бока, пытаясь отодрать его от себя, и Анабель слышала, как хрустят рёбра под мёртвой хваткой Сына Ячменя, но разбойник этого даже не замечал. Что ж, бой проигран, - подумала она и отвернулась. Для сожаления не оставалось сил. Шум борьбы, пронзительные крики Лизы, доносящиеся откуда-то сбоку, - всё понемногу затихло. Она запрокинула голову: в слабеющих глазах двоилась Игг, окружённая золотым ореолом, синела небесная бездна, и даже назойливый, ржавый запах крови не мог перебить плывущий над нею аромат миндаля. Потом что-то ударило в ногу, стало невыносимо больно, и мир погас.
Лизой овладело оцепенение. Она видела, как падают друзья: Анабель лежала, подогнув ноги, в расползающемся красном пятне, на бледных губах скользила улыбка человека, разгадавшего мудрёную загадку, и мох жадно впитывал её кровь. Явор, выпутавшись из объятий врага, рухнул на землю, царапая веки пальцами, потом закрыл глаза ладонями и затих. Ни вздоха, ни стона, - как ребёнок, наслушавшийся на ночь страшных сказок. По спине Лизы пробежался холодок, и детское "Все предали, бросили, обманули!" так и засело и крутилось в голове, лишая сил сделать хоть что-нибудь.
Потом она вгляделась в лица своих недругов, и глупую обиду на друзей сняло, как рукой. Невысокие, поджарые до худобы, обнажённые до пояса, так что блики играли на их бледной и гладкой, как у только что вылупившегося змеёныша, коже, они походили на родных братьев. И совсем не походили на людей - тонкие губы растягивались, обнажая зубы-иголки, острые, как плавники ерша, шеи были длинными и хрупкими, а на руках, обхвативших короткие костяные копья, казалось, было чересчур много пальцев. Они подходили к ней всё ближе, смыкая кольцо: четверо, нет, пятеро. У одного при каждом шаге вздрагивала, будто некрепко держалась, голова, другой, которому не посчастливилось бороться с Явором, весь выглядел как пережёванный и выплюнутый мякиш хлеба, а тот, что шёл впереди всех, от пояса вниз весь блестел от крови, словно завёрнутый в дорогие шелка, и из плеча его торчал, уйдя на половину лезвия в тело, топор лесоруба. Но все трое двигались с плавностью болотных цапель, и лица их оставались бесстрастны.
Лиза отступила ещё и почувствовала, что совсем сошла с дороги. Влажно захрустели круглые листья неведомой травы, земля с лёгким вздохом просела под ногами. Ещё шаг - и она стала такой мягкой, что не смогла удержать девочку. А может, это только примерещилось ей, а на самом деле были виноваты подкосившиеся ноги?.. Лиза упала, попыталась отползти, цепляясь за пучки зелёных стеблей. Лучше погрузиться в трясину, - пронеслось у неё в голове, - чем достаться этим тварям. Но главарь разбойников настиг её в два широких шага, наклонился и пригвоздил её к влажной земле, уперев колено в живот.
Изо рта у гончаровой дочки с глухим сипом вырвался воздух, и она почувствовала, что кровь из его раны капает ей на грудь, расплываясь по рубашке тёплыми пятнами. Перед глазами покачивался торчащий в плече топор. Лиза содрогнулась от омерзения, но отвести взгляда от противника всё равно не могла. Глядя на спокойное лицо, она почувствовала, как у неё самой весь лоб покрыт капельками испарины, а подбородок дрожит, будто она силится разрыдаться, да не может. "Ну хоть под конец возьми себя в руки!" - разозлилась она. Но тут чужак сгрёб её кудряшки в кулак и склонился к ней близко-близко, так, что она почувствовала, как соприкоснулись их щёки: её, горящая, и его, холодная, невесть почему пахнущая морем. Лиза обмерла. И услышала, как разбойник глубоко вдохнул, втянул воздух, будто хотел распробовать его как следует. Её запах! Неужто он обнюхивает её?
Ещё несколько вдохов, и он, удовлетворённый, поднялся и прокричал что-то на неведомом ей резком, птичьем языке. Потом, даже не взглянув на неё, отвернулся, и пять теней растворились во мраке леса так же неслышно, как и появились.
Она перевела дыхание. Разве он не вернётся, не захочет отомстить за изрубленное тело и покалеченных товарищей?.. Но прислушалась - ничего, только лес распрямлялся, отряхивался, баюкал свои раны. Девочка хотела было вознести хвалу богам, но слова застряли в горле, настолько домашние, светлые её покровители казались неуместными и беспомощными в этот час. Лиза выбралась на дорогу, рухнула на колени между бездыханных товарищей и наконец заплакала, и в этих слезах мешались облегчение и стыд.
Привела её в чувство Игг, спорхнувшая с ветки и тяжело упавшая на плечо. Огнептица потёрлась маленькой тёплой головкой о Лизину шею, но девочка почувствовала в этом жесте не жалость, а ободрение. Спохватилась: не всё ещё потеряно! Кинулась к Анабель, вложила пальцы в безвольную ладонь: очень тихо, глубоко-глубоко внутри, но всё же трепетала жилка! Живая! Лиза вгляделась в посеревшее, запрокинутое лицо: ожидала увидеть гримасу страдания, но нет - только рот приоткрыт, как будто спит и удивляется нелепому сну. И всё же какое-то внутреннее, настойчивое чувство подсказывало, что следует спешить: как могла осторожно, шажок за шажком, Лиза оттащила подругу с дороги. Девичье тельце, ставшее в одночасье невесомым, легко скользило по траве.
Выбрав сухое местечко, Лиза перевернула подругу на здоровый бок и подсунула котомку под голову, пытаясь устроить поудобней. Вздохнула - вот таким тёплым комочком Анабель обвивалась вокруг жаровни у себя на чердаке в ненастные ночи, и с утра можно было охрипнуть, пока добудишься. Больше оттягивать было нельзя: придётся взглянуть на рану. Девочка растёрла пальцами виски, пытаясь унять тревогу, сжала губ и стала поднимать уже присыхающую от крови рубашку Анабель. Наконец, в неясном буроватом свете Лиза увидела рану. И облегчённо выдохнула. Отвратительные рваные края - как разломы в земле после долгой засухи, неуместные, страшные. Склизкие комки свернувшейся крови, острый, удушливый запах железа, от которого начинало сосать под ложечкой и отнимались ладони. Но всё же - не то, чего она так боялась, не то, из-за чего она до крови прокусила губу, отдирая рубашку! Она слыхала от старых солдат о том, как из глубоких ран вываливались сизые петли кишок, а человек, еще живой, хватал их руками и, восклицая "Какие горячие!", пытался вправить обратно. С этим ничего не поделать, если нет хорошего врачевателя или колдуна поблизости, - верная и мучительная смерть. Но Анабель повезло: зазубренное острие копья пропахало бок сильно, но неглубоко, и неровные края приоткрывали только красную плоть, которую понемногу начинала затягивать корка.
Лиза постаралась положить подругу так, чтобы края раны прижались друг к другу, и кое-как оттереть кровь. Порылась в сумке: нашлась только почти опустевшая склянка с настойкой оленьей травы, которую тащили ещё из Изума. Одна Владычица Перекрёстков ведает, что это за трава, но помогала не хуже привычного зверобоя, и они легкомысленно тратили её на мелкие ссадины, расковырянные занозы и сбитые мозоли - и вот осталось всего ничего! Как можно было быть такими бестолковыми!
- Знала бы где падать - соломки подстелила бы, - тут же одёрнула себя Лиза. Слова горечью осели во рту: знали бы - дождались каравана, и чествовали бы проводника, будь он даже распоследний мужлан! Но что теперь вздыхать. Она вытряхнула последние капли на тряпицу и примотала её покрепче к ране. Потом укрыла подругу своей курточкой, побоявшись, что от потери крови начнётся озноб. - Вот всё, что я могу сделать для тебя, милая.
Нехотя она покинула Анабель - стоило позаботиться и о Яворе. Тащить его было не в пример тяжелей, и Лиза делала это маленькими резкими толчками, и чтобы было не так страшно в тёмном лесу, наедине с молчащим, оцепеневшим человеком-деревом, разговаривала: то ли с ним, то ли с самой собой.
- Прости уж, что за тебя принялась за второго. Но я вообще представить не могу, как тебе помочь. Что он сделал с тобой? Какой яд тебя берёт, дружище? Ничего, сейчас доползём до Анабель. С ней всё будет хорошо, удар пришёлся мимо живота...много крови вылилось, скажешь? Ну ничего, она сильная, она может спать в снегу, питаться одним мёдом и хлебом, прыгать в реку с обрыва вниз головой, и всё равно ей хоть бы что...Правда же, Явор?
Она положила его рядом с подругой и попыталась отнять от лица закоченевшие руки. У висков, на щеках и до самых бровей всё было белым-бело от каких-то разводов. Лиза осторожно потрогала - твёрдая, шершавая корка. Верно, и есть тот яд... Но что-то эти разводы ей напоминали. Она осторожно облизнула пальцы - солоно! Вкусно. Лиза всегда любила соль: крупинки лакомства на блестящем, покатом бочке калача, белый иней на вяленой колбаске...но для Явора это простое лакомство и было ядом. Лиза собрала воду из всех трёх бурдючков, но получилось до обидного мало. Размочила и содрала кое-как корку: кожа под ней была багровой и морщинистой, как у страдающего бессонницей старика. И страшно было подумать, что там, за плотно зажмуренными веками, - сможет ли он увидеть её, очнувшись?.. Надо было найти здесь где-то хоть ручеёк, хоть горстку сухого мха и хвороста, вскипятить воду, дотянуть до утра - авось, проедет караван, и их спасут. Наверняка сказочные мудрецы из Абадру могли бы залечить её друзей лёгким движением пальцев - но оставить их здесь одних и пойти за подмогой было выше её сил.
Захватив бурдюки и маленький походный котелок, Лиза скользнула за деревья, в гущу волшебного леса. Только ветки сомкнулись за её спиной, прелесть этого места захватила её, закрутила, вытряхнула страх, усталость, отчаяние из сердца. С первого взгляда лес был диким, старым, обвитым и задушенным зелёными ожерельями лиан, забитым до бесчувственности упавшими деревьями, там и тут тянущими к небу щупальца-корни. Но Лиза чувствовала и неуловимую упорядоченность, как в лабиринте из детской книги, который кажется головоломным, а надо всего лишь поворачивать направо на всякой развилке. Каждое бревно, каждая кочка, лишайник, змейками взбирающийся по стволам, какие Лиза могла различить в тусклом свете Игг, были здесь на своём месте. Ветви плотно сплетались над головой, воздуху, застрявшему под ними, оставалось так мало места, что он походил на смятый и оплавленный комок синего стекла, и в его прохладной толще слабо мерцали огни светлячков.
Ещё красивей было поодаль, где их белые росчерки двоились в нескончаемом танце, то согласно стремясь куда-то, то прерывая полёт, чтобы приблизиться друг к другу и вновь оттолкнуться.
- Да это же отражение! - догадалась Лиза, - отражение на воде! Такое спокойное...
Она стала осторожно пробираться в ту сторону. Вода сразу забралась в сандалии, жадно зачмокала между пальцев ног, но земля по-прежнему держала крепко, и дочь гончара больше не волновалась: ветви сплетались в нежное макраме, а запах стоял сырой и сладковатый, как из печи, в которой папа, вернувшись с речной прогулки, пёк корни рогоза. Пустив зыбь по воде, снялась с места и улетела, шурша перьями, длинноногая цапля, издалека подал голос козодой.
Лиза подошла и склонилась над маленьким озерцом: из черноты проступило заострившееся личико, а потом померкло, заслонённое огненным шаром - отражением любопытной Игг. На свет сплылись бестолковые прозрачные рыбки - девочка могла сосчитать белые дуги их косточек, - и мельтешили, мешали, пока Лиза наполняла бурдюки. Вода была чистой и холодной: не иначе, где-то глубоко внизу бил ключ.
Девочка отряхивала потяжелевшую ношу от капель воды, когда услышала шорох. Сначала отпрянула - вдруг люди с копьями возвращаются? - вжалась в морщинистый ствол дерева, почувствовав, как намокает и прилипает к спине одежда. Но шорох повторился - неуклюжий, нетерпеливый, - и любопытство пересилило. Какой-то зверёк трепыхался в яме между корней, то ли запутавшись, то ли попавшись в ловушку: Лиза слышала, как он скребёт омертвевшие коряги, пытаясь избавиться от пут. Она наклонилась поближе - и вмиг отшатнулась: среди измочаленной травы сидела не желтоносая мышка и не птенец, а нечто, напоминающее мокрицу в локоть длиной, только с тяжёлыми, как орудие кузнеца, зазубренными клешнями. Девочка запоздало поняла, что едва сберегла свою любопытную голову, - одна из клешней взвилась вверх и сухо щёлкнула, отгоняя незваную гостью, и диковинное создание продолжило крутиться, словно пыталось догнать свой скребущий по коре хвост. Бронированное тело было присыпано землёй, как молотым перцем, а маленькие глаза, похожие на переспелые вишни, мерцали от гнева, но никакие усилия, казалось, не облегчали его мучений. К тому же что-то с этой тварью было не так: она как будто пузырилась, и каждый раз, когда огромная мокрица бросалась на корень, с брюха её сыпались мелкие полупрозрачные осколки. Линяет! - осенило Лизу, и тут же она поняла, где видела это существо прежде: в глубоком медном тазу в шатре Осанны томился его двоюродный братец. Ракоскорпион! Тот был покрупнее, но ошибки не было: широкий, неповоротливый, с зелёной спиной и палево-серым подбрюшьем, крохотные глазки на самом лбу - как две капли смолы, едва различишь.
Как же повезло наткнуться на него! Ведь Осанна держала это чудище за целебный панцирь. Говорила - стягивает любые раны, язвы, ожоги. Да только в лекарствах Лиза совсем не знала толка: это Анабель по наказу бабушки превращала травы в целебную пыль, ворсистую мякоть шиповника - в укрепляющий чай, а горчичный бисер - в припарки. И хоть бы раз Лизе заглянуть в под руку подруге! Но сожалеть было поздно, а попытаться всё же стоило. Она осторожно протянула руку, пытаясь стянуть с ракоскорпиона старую кожу, но тот совсем не был благодарен за помощь. Серая клешня опять клацнула в воздухе, и зверь попятился, пряча уязвимое тело в поредевших клоках болотной травы.
- Только не убегай! - взмолилась Лиза, отползая, - Делай всё, как тебе надо. Я подожду.
Она оставила котелок между кочек, откинулась, прислонившись к поваленному дереву, и стала ждать, вглядываясь в темноту, где странное существо переживало новое рождение - который уже раз в своей жизни.
Найти сухие ветки было тоже непросто, но Игг помогла развести огонь, и вода начала побулькивать понемногу. Лиза смотрела на горстку шелухи, которую подобрала, когда ракоскорпион уполз. Зелёные с розовым отливом скорлупки были гораздо тоньше, чем казались, и походили на осколки цветных бокалов, на турмалиновую крошку, а вовсе не на грозную броню. Теперь измельчить бы их как-нибудь...Лиза вспомнила огромную гранитную ступку Осанны - в такой, верно, можно было бы выкупать младенца, не то что снадобье истолочь. Но у нее не было ни ступки, ни пестика... Даже топор - и тот увяз в плече белолицего воина и пропал. Ну что же...Лиза запихнула щепоть шелухи в рот и принялась тщательно пережёвывать.
Она готовилась стойко преодолеть отвращение, но вкус оказался не таким уж противным. Он напомнил ей о мелких пресноводных креветках, которых в самую жару разводилось на пятачке, где речушка впадала в море, видимо-невидимо: можно было тазом ловить. Их зажаривали в масле до хруста - чудесное летнее лакомство. Конечно, ракоскорпиона никто не приправлял ни маслом, ни солью, усмехнулась Лиза, просто сладковатый вкус, чуть отдающий илом. Зато почти не исколола язык. Пережевав кусочки панциря, она выплюнула их в котелок, залила водой и стала ждать, пока побуреет и сварится снадобье.
Едва оно остыло, девочка густо намазала рану Анабель и лицо Явора - кто знает, вдруг и Сыну Ячменя поможет? Жутковато было прикасаться к настрадавшейся коже - покрасневшей, набухшей, полопавшейся, обнажившей переплетения сосудов. Лиза чувствовала, как каждый раз, когда она дотрагивалась до друзей подушечками пальцев, каждое её движение приносило им ещё больше боли. Но что было делать? Она зачерпывала тёмное месиво из котелка, пока не поймала отражения звёзд в донце. Села поодаль и стала грызть сухари, пытаясь перебить рыбный вкус во рту, да так и задремала. Иногда она вздрагивала, просыпаясь, и из последних сил приоткрывала глаза, и тогда ей чудилась тяжёлая звериная морда, склонившаяся над Анабель, - в полумраке золотились шерстинки на ушах и блестел влажный коричневый нос. А может, это ей только снилось.
Под утро Лизе всё чудилось, что Анабель заговаривает с ней, но каждый раз это оказывался то сон, то её собственное сонное, беспокойное бормотание. Поэтому она ничуть не удивилась, когда сырую рассветную тишину прорезал резкий, простуженный мужской голос, - тоже, наверное, привиделось. Но он звучал всё громче и настойчивей, и девочка стряхнула последние остатки дрёмы и прислушалась. Каково же было её удивление, когда голос показался ей знакомым!
- Проклятые невольники! Найду - шкурру сдерру! - повторял он так и эдак нараспев, причитая про потраченные золотые, штормы, порты.
Лиза огляделась. Ну конечно, вот и он: мелькает в ветвях, как разноцветный шарф, выпорхнувший из рук цыганки, зелёный, красный, лазурный! Непоседливая птица торговца предсказаниями, болтун и сквернослов. А вот и худенькая фигура его хозяина мелькает между деревьями: и с чего бы это ему идти налегке, только сияющий свежеошкуренный посох в руке да полупустая котомка?.. Но как же ей повезло! Она устремилась к давнему знакомцу, сияя от радости:
- Дядюшка Харракут!.. - и смущённо умолкла.
Потому что перед ней стоял не улыбчивый приятель, сморщенный, как шиповник зимой, старичок, а стройный, смуглый юноша в белых одеждах. Он посмотрел на неё строго, потому что так, кажется, и полагается жрецам и мудрецам в белом, но в глазах его так и прыгал шаловливый огонёк.
- Вы знаете моего отца? Но как...то есть... - тут попугай в очередной раз выругал прожорливых невольников, и юноша рассмеялся, - Ах, я понимаю! Его как услышишь, так ни с кем не спутаешь.
- Меня зовут Лиза, мы встречались с господином Хороккутом и вашей матушкой у меня на родине, в Кармине.
- Далековато забрались! Вы тоже торгуете?
- Нет... Ой, пока нет, во всяком случае, - девочка с грехом пополам вспомнила свои горшки: Карл не утруждал любимую дочь, занимаясь продажей сам, но когда-нибудь ей придётся освоить и эту часть дела, - но в ваших краях я по другой причине.
- Вот как. Меня зовут Иол, хотя что рассказывать! Отец - большой любитель поболтать, и вы наверняка обо мне знаете столько, что я сгорю со стыда.
- О нет, я только помню, что вы сильны в точных науках! Но ваше имя совсем не похоже на те раскатистые, что в ходу в землях Хунти...
- Да так я и родился не здесь! - Иол улыбнулся, и Лиза заметила, как от этого его благородное лицо лишилось и капли надменности. От кого же он унаследовал тонкий нос и узкий подбородок потомственного князя? Наверняка от Осанны - в синем полумраке своего шатра она двигалась плавно и величественно, как царица медуз в ночном море! - Родители были проездом на северо-западе, в Кирукаби, и сельский жрец умолял назвать новорожденного мальчонку одним из имён их священных манускриптов: иначе, уверял он, сожрут злые духи, а как может жрец, заступник, такое допустить! Отцу понравилась идея, потому что имена в манускриптах все были короткие: не в пример его собственному. Ну, не одно так другое: теперь наставники называют меня кто во что горазд!
Собеседники рассмеялись, но тут Иол спохватился, нахмурился: не лучшее место для беспечных бесед!
- Вы путешествуете одна? В здешних болотах?
- Нет, - девочкино лицо тоже омрачилось, и впервые юноша заметил, что выглядит она уставшей, озябшей и растерянной, руки все в царапинах, а под глазами залегли сизые тени, - я от радости, что человека встретила, заболталась и обо всём на свете забыла! Мои спутники ранены, они лежат вон там, на крохотной полянке... Я сделала для них всё, что было в моих силах, и теперь могу только ждать, а ждать тяжело и страшно. Вы знаете, что здесь опасно ходить в одиночку, да? Все знали, но никто не предупредил нас, почему-то. Говорили о непроходимых болотах, но...
- Болота тут и вправду есть, но гораздо дальше от дороги. Так значит, на вас напали? Позвольте мне посмотреть, я не врачеватель, но немного знаю в этом толк...
Иол заглянул под повязки Анабель, и Лиза прочитала на его лице то же облегчение, что ощутила и сама минувшей ночью. Растёр между пальцами немного высохшей самодельной мази.
- Ракоскорпион! Прекрасное средство, а вот снадобье приготовлено каким-то самоучкой! Счастье, что его целебные свойства ничем не загубишь, - он увидел, как сдвинула брови Лиза, и торопливо добавил, - О, простите! Я хотел сказать, сюда бы хоть капельку масла...
- Но у нас нет! Только топлёное, мы едим его с хлебом...
- Так это замечательно! Это съедобное золото, уж поверьте мне! - Лиза оторопело смотрела, как он закатывает широкие белые рукава, и вытаскивает из своей котомки какие-то крючочки, иголки и пузырьки. Осанна явно не пожалела сил, передавая сыну свои умения, и это даже зная, что он не пойдёт по её стопам! - Если у вас ещё осталась ещё эта...кашица и немного топлёного масла, а у меня хватит льняных бинтов, то вам не о чем беспокоиться! Надеюсь, я не оскорблю вас просьбой быть моей помощницей?
- Нисколько, конечно! Вы же заботитесь о моей подруге!
- Тогда, пожалуйста, нагрейте ещё воды и омойте её. Мне нужна предельная чистота, ведь я должен буду зашить рану. И мне не хотелось бы лишний раз оскорблять её целомудрие прикосновением незнакомца...
Лиза округлила глаза: ей казалось, слово "целомудрие" вообще несовместимо с Анабель: она полгода прожила в мальчишечьей спальне в Академии, жевала острый до слёз лук с плотниками, купалась почти голышом с командой "Пьяной осы", и никто никогда не задавался вопросом о её целомудрии - да это просто нелепо. Она была...Анабель, и это всё объясняло. Ей нечего было стыдиться, некого было бояться, с ней всё было в порядке - и люди просто чувствовали это с полуслова. Но сейчас она не могла произнести эти полслова - она лежала молча, слабая и ломкая, и ничем не отличалась от прочих девиц.
- Пожалуй, вам лучше будет отвернуться, когда я буду зашивать рану. Может, заняться приготовлением мази. Неподготовленному человеку непросто бывает видеть, как иголка уходит под кожу... - Иол истолковал её ошарашенный вид по-своему. И явно побаивался, что она будет храбриться и лезть под руку.
- Да, это уж точно, - удивив его, легко согласилась Лиза, - только, пожалуйста, когда она очнётся, ничего не говорите о целомудрии!
- Почему? - он выгнул бровь.
- Ну...не принято это в наших краях, - выкрутилась Лиза, и это была полуправда. Действительно, ну кто в Кармине настолько глуп, чтобы завести с боевитой ведьминой внучкой такие речи?..
- Это будет большим облегчением! - улыбнулся Иол, - большую часть жизни я провёл в школе для мальчиков: сначала учеником, а теперь - помощником наставника. Когда я разговариваю с девушками, чувствую себя угрём на сковородке. Стараюсь делать это так, как учили старейшины, но судя по таким холодным ответам, как ваш, их манеры давно вышли из моды!..
Лиза тщательно отмыла бок подруги от присохших крошек панциря и потёков крови: края раны подсохли и стянулись, кожа была ровной и бледной - никаких признаков воспаления. И вправду помогло! Она переживала, не поздновато ли зашивать, но когда у котелок с тёплой водой опустел, Иол нашёл состояние девочки самым что ни на есть подходящим.
- Начнём! - он подёргал узелок на конце шёлковой нити, проверяя на прочность, смочил руки креплёным вином и взялся за дело.
По правде говоря, с врачеванием он был знаком не слишком близко: всё детство толкал мать под локоть, пытаясь увидеть, что же она там делает, отчаянно чихал, залезая носом в ступки с лекарствами, и так и сыпал вопросами. Но теперь ответы Осанны, серьёзные, подробные, шипящими пузырьками всплывали в памяти. К тому же, если отвлечься от капелек сукровицы, выступающих на коже в местах проколов, это было почти то же самое, что перешивать старые фолианты в библиотеке, где он частенько отрабатывал провинности. Главное - не спешить. Ткань вытерпит почти любые издевательства, но на коже - что телячьей, старых пергаментов, что человеческой, - каждый укол иглы остаётся навсегда. Так что Иол медленно стягивал края раны, стежок за стежком, закрепляя нити мелкими узелками, и только сожалел о том, что следы его шва вплетутся в некрасивый узор шрама. Такое не разгладить даже колдовством, и белый росчерк на боку останется с девочкой на всю жизнь.
Он проделал почти половину работы и не без гордости осматривал результат, когда по спине вдруг забегали холодные мурашки. Если годами живёшь в тесном скоплении людей, где крупицы уединения отмеряются на весах алхимика и стоят вдвое дороже его самых редких ингредиентов, начинаешь кожей чувствовать чужое присутствие. Иол повернул голову - и наткнулся на пристальный взгляд жёлтых глаз. Они безмолвно смотрели друг на друга: девочка была слишком слаба, чтобы даже поднять голову, но взгляд был таким спокойным, как будто это она держалась за нить, пронизывающую его плоть, а не наоборот. И каким-то недобрым.
- Продолжай, пожалуйста, - прошептала она, и юноша спохватился.
- Вам же наверное больно...
- Вот именно, так что лучше закончить с этим поскорей.
Теперь от былой бравады не осталось и следа, руки его дрожали, нажимая на иглу: он был готов поклясться, что девочка видит его насквозь и считает неумехой. Ну вот он и понял, отчего её подруга так скривилась от слов про целомудрие: эта маленькая черноволосая волчица не нуждалась в вымученной вежливости - она могла рассчитывать на искреннюю. Вот она следит за движениями иглы - ну хоть бы разок отвела свои золотые глазищи! - и даже дыхание остаётся ровным! Иол вдруг вспомнил, что сам ненамного старше этих путешественниц, и почувствовал себя обманщиком, выдающим себя за другого, куда более умного и опытного человека.
Дело было сделано. Что за облегчение! Лиза подошла на его зов, осторожно неся плошку с мазью. Но как только увидела пришедшую в сознание подругу, то почти грубо сунула обжигающее снадобье Иолу в руки, а сама подбежала и, обвив шею раненой, начала лопотать что-то ласковое и утешительное. Та внимательно слушала, переводя взгляд то на молодого учёного, то на скачущего в ветвях попугая, пока её бледные, бескровные губы не растянулись в улыбке. Анабель перевела взгляд на юношу и прямо и от души поблагодарила его. У Иола отлегло от сердца: конечно, малышка, едва придя в себя после стычки, приняла его за недруга, и только теперь Лиза растолковала ей, кто он такой. Что ж, тем удивительней спокойствие, с которым она его встретила!
Услышав от Лизы хорошие новости, Анабель позволила себе отдаться в объятия тяжёлого, но исцеляющего сна. Иол же кивнул на лежащего неподалёку Явора и спросил:
- А это, как я понимаю, виновник драки?
- Явор?! Да он тонущих мошек из лужи вытаскивает, какую же драку он мог затеять? - опешила Лиза.
- Я только знаю, что белокожие никогда не нападают первыми...
Лиза задумалась, пытаясь вспомнить, что же случилось. Как всё началось, она не видела: услышала хлопанье крыльев, потом противный чавкающий звук, а когда обернулась...когда обернулась, Анабель ещё была целой и невредимой, а у её противника грудь и живот рассекала наискось огромная рана. Она округлила губы, издав беззвучное "О!", развела руками и кивнула в сторону спящей подруги.
- Понятно... - пробормотал Иол. - И я не удивлён. Но почему же вы тогда не хотите ему помочь?
- Конечно, хочу! Но мне кажется, тут даже ваши знания бессильны. Ему поможет только время, - Лиза помялась. - Можете сами убедиться.
По голосу девочки, в котором мешались тревога и тайна, Иол решил было, что перед ним один из тех молодых людей, которые впадают в помешательство от страха или вида крови. Он знавал истории о молодцах, которые мечтали пойти во врачеватели, а потом падали как подкошенные при виде пропоротого пальца или, того хуже, катались по земле, расцарапывая лицо. Но присев рядом с юношей, он и думать забыл про свои догадки: здесь всё было не в пример сложней. И любопытней - из перешитых им сотен манускриптов лишь в немногих упоминались столь загадочные существа.
Сердце не билось - а было ли оно вообще в этой груди, цельной и твёрдой, как сердцевина дерева? Дыхания не было. Не было крови. Кожа, прохладная и гладкая, не проминалась под его пальцами. Учёный попытался разогнуть Явору руку, но одеревеневшие члены даже не пошевелились.
- Он Сын Ячменя, - пояснила Лиза, хотя это ничего ему не говорило, - появился в земле, как клубень или росток дерева. Удары ему нипочём - будь в этом дело, он скомкал бы этих чудовищ, как порченый лист, голыми ладонями. Да только соль... Явор морской воды боится до смерти, а белокожий воин плевал ему в глаза солью. И как только догадался..
Иол украдкой взглянул на Лизу: та сидела, поникшая, подле своего друга и с нежностью перебирала длинные зелёные пряди его волос. Время от времени девочка тихонько шмыгала носом, но тут же криво улыбалась, будто боялась совсем раскиснуть. Сначала он не видел в ней ничего особенного: милая, как цветок-однодневка, и немного рассеянная. Но постепенно она стала удивлять его не меньше, чем драчливая подруга или приятель с древесным соком в жилах. Вот так запросто, без всякой опаски она обращается с этим существом, вышедшим из-под земли, существом невиданной силы, которого многие назвали бы чудищем. Не говоря уж о том, что бродит себе среди лопающихся от колдовства болот с горящей птицей на плече и сдирает шкуры с ракоскорпионов. Пришла сюда с края света - и ничего, только веснушек поприбавилось, наверное... Интересно, у них на севере все такие смелые?..
- Подожди-ка, - девочку вдруг осенила неприятная догадка, - может, ты мне и расскажешь, как он догадался. Ты знаешь, что на нас напали белокожие люди, знаешь их повадки. Откуда? Это обычное дело в ваших краях?
Она сама не заметила, как перешла с юношей на ты, но отступать было поздно. Иол вздохнул и потёр смуглый подбородок.
- Ладно, полагаю, ты не будешь жаловаться на меня стражам или жрецам, если я поделюсь с тобой знаниями, чужестранка?
Лиза только раздражённо пожала плечами. Жаловаться на получение знаний? В городе мудрецов? Звучало просто нелепо.
- Это белокожие, или люди из моря, или живая ограда Абадру...
- Из моря? Неужели это болото - обмелевшее море?
- Конечно, нет! В незапамятные времена они появились на юге наших земель, и их действительно принесла солёная пучина: длинные лодки, сделанные из китовых челюстей, короткие копья и никакого страха смерти. Собственно, они и не люди: видишь синие пятна на одежде твоих спутников?
- Я думала, это травяной сок? - неуверенно предположила Лиза и тут же поняла, что слишком уж его много: на груди, руках, там, куда он никак не должен был попасть.
- Нет, это их кровь. Отдаёт медью, чувствуешь, да? Их скелет похож на наш, только костей в нём много больше, мелких, как рыбьи, что застревают в языке. Так что они проворней нас. И челюсти их - рыбьи, и вам здорово повезло, что вы не видели, как рты распахиваются в огромные пасти - так, что можно видеть белесую глотку. А ещё мы так и не смогли понять, мужчины это или женщины: может они вообще бесполы, как морские медузы? Как бы то ни было, они были разумны, даже хитры, очень сплоченны и совершенно неподкупны: маленькие деревеньки пытались задобрить их и откупиться, но ни цыплята, набитые рисом, ни мешки, набитые хрустальными бусинами, не заставляли их даже повернуть голову. Пришельцам из-за моря было неведома ценность золота, мягкость перин, музыка, ладан, свечи: то, что мы могли предложить им. Они шли убивать - вот и всё. Передвигались эти твари по рекам, вверх по течению, - наши реки могут сметать скалы, как гороховую шелуху, но их это ничуть не заботило. Они шли по дну, как посуху, им даже не надо было дышать. Реки стали путями смерти: как болезнь расползается по жилам, эти морские гости продвигались всё дальше вглубь суши. И вот когда они достигли Абадру, мудрецы сумели нарисовать и сплести заклинание, остановившее их. Не успели найти нужное, чтоб умертвить их, но вывернули их души наизнанку, заставив подчиниться и служить городу белых куполов. Люди из моря остались в этих болотах - навечно, так уж завязано само на себя заклятье. И наблюдают за путниками, спешащими в город и обратно: несколько раз они спасали Абадру от великих бед, как во время....впрочем, неважно. Скажу только, что память об их злодеяниях стёрлась, и теперь мы даже благодарны им в некотором смысле. Надеюсь, эта жизнь им не в тягость, а битвы хоть немного тешат кровожадный нрав...
- Ты что же, им сочувствуешь?
- Понимаю, тебе нелегко думать об этом, ведь они ранили твоих друзей. Но мне всегда хотелось узнать, что же погнало их из родного моря и заставило ступить на сухую, недружелюбную поверхность? Что-то ужасное там, в пучине, или плавучие льды, или страшная жара?
- Прости, мудрый Иол, но как по мне, ты слишком большой выдумщик для учёного, - Лиза усмехнулась, но про себя подумала, что мысль действительно любопытная. Может, так и ступают за границу познанного - а потом кто-нибудь снаряжает корабль и плывёт проверить.
- Мои наставники тоже частенько это говорят, - подмигнул он. Поделившись с ней тайной, которой делиться не следовало, он вдруг проникся к ней особенной теплотой. Может, это был способ защититься от собственной совести: убедить её, что чужестранка заслуживает снисхождения.
- Но получается, белокожие - никакая не тайна? Почему же никто нас не предупредил? Отводили взгляд и бормотали что-то о болотах...
- И да, и нет. Белокожие никогда не нападают первыми - это вплетено в основу заклинания. Но они отвечают на удар, когда люди бросаются на них с перепугу, - а это бывает с новичками в здешних землях. Поэтому и существуют караваны и проводники, которыми вы пренебрегли. Но у нас не принято говорить об этом...и не принято говорить, что есть то, о чём говорить не принято. Несколько запутанно, но ты понимаешь? Это не закон, это что-то большее...
- Да что у вас за страна такая! - Лизу внезапно охватила злость. Она стукнула кулаком в ладонь, будто пыталась раздавить упрямство жителей Хунти, как отвратительное насекомое, - об этом нельзя говорить, о том не положено. Просто забудем, просто не будем туда смотреть... Жители Изума жили посредь леса, захваченного одержимым демоном, и просто забирали ставнями окна на ночь. Здешние умники просто собирают караваны! Детям просто нельзя играться с глиной, а то зверолюды заберут! Вы как ребёнок, который суёт голову в охапку одеял, когда ему страшно, вместо того, чтобы пойти и посмотреть, что это там стучится в окно! И это страна мудрецов?
К её удивлению, собеседник и не думал ей перечить. Похоже, дочь гончара случайно разбередила его душу, вогнав клинышки горьких слов в самые тайные и тёмные её уголки.
- Вот, ты тоже заметила, да? Может, любой северянин бы заметил? Меня всегда тянуло к наукам, к упорядоченности: я думал, вот приеду в Абадру - и постигну правила, по которым существует мир. Но наша жизнь слишком сильно перемешана с легендами, боги то и дело спускались с небес и ковырялись в нашей жирной чёрной земле своими огромными ручищами, а Великий лес, в тени которого мы все - букашки, научил нас скрытности. И даже там, где нет тайны, - там граница дозволенного так жёстко вычерчена, что и на пол-мизинца выступить плохо. Я пытаюсь, но... Никто не может назвать меня преступником и наказать, но когда чувствуешь себя одним-одинёшеньким в этом городе-крепости - это само по себе мучение. Может быть изгоем тля среди прочих тлей, облепивших древесную ветку? А звезда среди других звёзд, образующих созвездие? Так же глупо существование изгоя среди мудрецов в Абадру - а это про меня.
Он откинулся на траву, устроил голову на сомкнутых ладонях и, прищурясь, уставился на низкие облака. Его цветастая птица накричалась до хрипоты и теперь спала, засунув голову под крыло. Было тихо и пасмурно.
- Я стараюсь не думать об этом, впрочем, - холодно добавил он, стараясь успокоиться.
- Я отправилась в Абадру, чтобы задать мудрецам вопросы, но после твоих слов мне кажется, всё напрасно...
- О чём твои вопросы?
- О Глиняном Господине.
- Пфф! Ну, попытка не пытка, может, они окажутся разговорчивей с иноземкой! - судя по голосу Иола, любопытные чужестранцы - последнее, что хотели бы видеть в Абадру, но говорить, что девочка проделала весь этот путь зря, ему не хотелось.
- Может, ты мог бы мне помочь? - у Лизы затеплилась надежда, - Ты же один из них...
- Откуда ты вообще о нём услышала?
- Ну...вообще-то от твоего отца.
- Ох, узнаю своего бесстрашного родителя! Нет, я знаю об этом не больше него: к таким опасным вещам допускают только стариков, чья кровь уже холодная и жидкая и вряд ли подстегнёт их повторить опасные изыскания. Но могу сказать, что это белокожие остановили орды глиняных уродов, дав волшебникам время выследить и уничтожить Господина.
- У нас в Кармине нет никаких белокожих. Это маленький городок с черепичными крышами и причалами, облепленными морскими желудями. И всё. - Лиза поджала губы и, посмотрев на её сердитое и решительное личико, Иол начал догадываться о чём-то очень нехорошем.
- Я помогу тебе чем смогу, Лиза из Кармина. Обещаю. - мягко сказал он, - И что говорить, терять мне особенно нечего.