Всякий случай

Меньше всего хотел покидать Изум Явор, и всегда у него находилась сотня отговорок, одна другой занимательней: то Белый День, когда каждый уважающий себя хозяин дома ставит перед дверью жаровню, печёт тонкие, хрусткие, круглые, как солнце, вафли, и угощает прохожих, то полгорода идёт собирать целебные плоды змеиного дерева, а кто поможет хозяйке гостиницы, которая ну никак сама не управится - пальцы у неё мягкие, как топлёное масло? Ещё надо посмотреть, как изумские девчонки рыбачат с ручными зимородками, облачиться в зелёные маски на Празднике Богомола и хлопать в ладони так, что на следующий день больно держать даже кружку, да и самому понырять в стремительную реку пониже порогов, где, говорят, перевернулась лет шестьдесят назад лодка ювелира, - благо, нырять Сын Ячменя мог как никто другой и даже нашёл вызолоченную пряжку от ремня да погнутую серёжку с лимонно-зелёным, как речная вода, из которой его подняли, камушком...

Девочки сначала думали, он попал под очарование Ирмы или хотя бы её сладких песен, и только посмеивались. К тому же всё в здешних краях было сказочно дёшево, а то и вовсе бесплатно - кажется, изумцы считали их ещё наполовину детьми, которых сами боги велели опекать, и щучки уплывали из Лизиных рук медленно и неохотно, так что голос совести, напоминающий о Кармине, глине, угрозе больших бедствий, слабел, разморенный нескончаемым летом и бездельем. Лиза сама не заметила, как ослабела хватка её пальцев и отросли ломкие белые ноготки - глядишь, теперь ей, как в детстве, не достало бы сил разогнать гончарный круг, а она думать не думала об этом, и каждый вечер под нежный напев арфы перебирала зелёные Яворовы волосы - всё равно что букет собирала: листочек к листку, колосок к колоску. Но вот уехала Ирма с товарищами, оставив после себя лёгкую грусть и запах рисовой пудры, а Сын Ячменя и не думал собираться в путь - наоборот, он, кажется, мучительно привязался к городу: днём то пропадал, часами кружа по окраинам, то в час отлива стоял на обмелевшем, илистом берегу реки и поддевал пальцами ног грязную земляную кашу, распугивая жёлтых крабиков. И всё прислушивался, прислушивался. Ночью иногда, просыпаясь, девочки видели, как он подходил к закрытому окну, прикладывал ухо к ставням и замирал. Но поскольку веселились они днём от души, у них уже не оставалось никаких сил тревожиться об этом.

Пока однажды Лиза не проснулась от сквозняка: поджала ноги, подоткнула под себя лёгкое одеяльце, и тут сон пропал - как шершавым коровьим языком слизнуло. С чего б это сквозняк - в комнате с наглухо запертым окном? В самые жаркие ночи хозяйка, сама удивляясь собственной расточительности, выдавала им тазик со льдом, но проветривать здесь никто не решался, тем более в такую-то ночь - в новолуние.

Лиза поднялась. В углу карниза, сунув голову под крыло, крепко спала Игг - по остывшим красно-бурым крыльям пробегали редкие всполохи, и толку от неё было мало, но Лизины глаза привыкли к темноте. Она заметила Явора, склонившегося над замочком в углу окна. Один он уже, судя по всему открыл, и сквозь щель в комнатку врывался свежий воздух и темнота - гораздо более густая и плотная, чем светло-коричневые, как спитой чай, уютные домашние потёмки.

- Ты чего это делаешь? - зашептала она, и тут же поняла, что вопрос-то глупый: Сын Ячменя ковырял в замке тоненькой костяной зубочисткой, время от времени прикладывая к нему ухо. - То есть, зачем?

- Тсс, - он поднял к ней лицо, слабо мерцающее в полумраке, - не сбей меня, а то если эта штука обломится да застрянет внутри, хозяйка мне спуску не даст!

- Но зачем ты это делаешь, - не сдавалась Лиза, - тебе уже не хватает безобидных местных развлечений, решил посмотреть на диковины пострашней?

- Деревья боятся, - Явор отвёл взгляд, потом мотнул головой, словно стыдился, как грустно и серьёзно звучит его голос, - звучит смешно, наверное? Тогда вот что послушай. Дикие животные обходят ночью город стороной: видела, под вечер целые стаи снимаются с деревьев и улетают куда подальше? От ястребков до мелких, с ноготок, трясогузок. Тут ни гнёзд нет, ни нор, а сколько заброшенных домов - должны хоть один летучие лисицы облюбовать? Но это животные, они могут уйти, юркнуть в закрывающуюся дверь, забиться в подвал. А деревья так и стоят, полузадушенные этой дрянью.

Под этой дрянью, Лиза сразу поняла, он имел в виду не только лапищи горькой тыквы. Ох Пряхи, да это же вообще самая длинная речь, которую она слышала от Явора.

- Я думала, - она помялась, пытаясь обойти неприятное слово, да так и не смогла, - думала, проклятые города должны выглядеть иначе. Не такие шумные, весёлые, полные жителей...

- Люди, наверное, ко всему приспосабливаются. Покинуть свой дом, стать жалким попрошайкой? Лучше уж поставить на дверь второй засов и надеяться, что хуже не будет. Но знаешь, - раздался лёгкий щелчок, замок подался, и Явор с облегчением опустил руку с зубочисткой, - это ведь просто трава-переросток, она даже красива, и я не могу понять, откуда в ней столько зла...

- Она тебе нравится, потому что немного похожа на твой дом, а? - Анабель села в кровати, привлечённая их разговором, - Это буйство листьев, заставляющее человека сдаться. Но ты прав, в этом нет зла. Зато я, кажется, ухватила клубок за второй кончик нитки.

Она рассказала им о том, как попала в заброшенный храм и говорила с женщиной, потерявшей детей, а Лиза пересказала по памяти сказку из серебряной книги.

- Страшная сила Хозяина Леса, с которой не мог совладать он сам...выходит, горе и отчаяние жрицы, может даже, какое-нибудь одно жестокое слово, которое она выкрикнула перед смертью, стали дурным семенем, упавшим на взрыхлённую почву, - подвела итог Анабель, - вот с Изумом и случилось это...

- Безумие, - усмехнулся Явор, произнеся невольную рифму, - да, природа здешняя словно взбесилась.

- И что нам делать? - Лиза уже почувствовала заговорщический дух между двумя друзьями, в их медленном взвешивании слов, в быстрых, точных движениях Явора, который, встав на цыпочки, ковырял третий замок, в прищуре Анабель, с которым она когда-то смотрела на дерево: много ли досок из него выйдет да какой длины?.. Сейчас всё взвесят, измерят и отправятся. Но куда?..

- У нас есть эта штука, - он вытащил из-за ворота рубахи гранатовую погремушку. Шарик висел на нитке, начищенный до блеска - по всему ясно, что Сын Ячменя не первый день раздумывал об этом, - не зря ж нам её дали, я так думаю. А где-то в лесу есть сумасшедший дух...

Он не стал договаривать - вдруг, если он озвучит свои мысли, тут же и покажется себе самонадеянным и глупым? Подумать только, трое чужаков возомнили себя избавителями, охотниками на духов! Да кто они такие? И разве изумцы не пытались за эти сотни лет избавиться от гада привычным способом?

- Город разрушили во время войны, а значит, люди приходили и уходили: отстраивали заново, приезжали пытать счастье, или наоборот, не смогли справиться с воспоминаниями и сбежали. Ни у кого толком не было времени разобраться, что же произошло. Может, через пару поколений стали думать, что так всегда и было: место, дескать, нехорошее, зато богатый урожай, - ответила на невысказанный вопрос Анабель.

- Ну а как же сказка?

- А ты часто веришь в сказки? - хмыкнула ведьмина внучка, - я тебе таких сказок, которые раньше были правдой, а потом обмельчали, сходу больше вспомню, чем у тебя пальцев на руках.

Тихо клацнул последний замочек, и Явор отодвинул тяжёлые ставни - проскрипели и замерли, а в комнату хлынул свежий, острый, перечный запах набирающей силу ночи. Анабель деловито привязала верёвку к ножке кровати - дубовая, выдержит! - и выбросила конец в окно. Лиза перегнулась через подоконник, ожидая услышать всплеск, такой чёрной была ночь, как вода в заброшенном колодце, но верёвка просто исчезала в паре пядей от окна: как если бы там кто-то обрезал её невидимым ножом, зубами откусил. Девочка огляделась, надеясь увидеть милые приметы дневной жизни: нежные гороховые усики, свесившиеся с крыши, земляничные листья, - но и они словно исчезли. Она судорожно вздохнула и отошла от окна.

- Как же мы пойдём?..

- Пойдём, если я уговорю Игг, - сквозь зубы пробурчала Анабель, пытаясь достать огнептицу с карниза, но та, к удивлению Лизы, только пятилась, перебирая чешуйчатыми лапками, всё такая же бурая, еле тлеющая, как угли под перевёрнутым горшком. Анабель со свистом втянула воздух, принуждая себя к терпению. - Ну же, давай, малышка! Я знаю, что тебе страшно, но нам всем тут не по себе...

Но как она её ни увещевала, как ни дразнила, ни бранила - даже пыталась согнать карниза мягким веером из крашеных перьев, даже сманивала угощеньем, - а птица не желала покидать своего места. Только когда Анабель, запыхавшись, прекратила свои попытки и проворчала: "Эх, и что Алиса сказала бы...", Игг нехотя спланировала ей на плечо и начала розоветь понемногу с кончиков крыльев, как будто кто-то невидимый раздувал меха.

- Вот так, кормлю, пою, пёрышки перебираю, а за хозяйку всё равно старую ведьму держит, не меня, - притворно грустно вздохнула девочка и проверила пальцем остроту верного топорика. Да, всё ещё хорош, стружку снимет не толще бумаги, да только что такое топорик против оголодавших духов?

И всё же она помянула богов, каким вдруг не лень продрать глаза в безлунную ночь и подсобить отчаянным душам, перекинула ботинки через свободное плечо и соскользнула во мрак. И сама удивилась, когда через пару ударов сердца коснулась ногами мягкой, нехотя расстающейся с теплом дорожной пыли. Игг сердито урчала, поскрипывала, как только-только запущенные мельничные жернова, - разогревалась, и в этом слабом свете Анабель разглядела дом напротив, зашоривший глаза, ослепший, как статуя в безымянном храме. Потом рядом приземлился, громко топнув, Явор, - "Ну прямо как колода!", съязвила Анабель, - и страх сразу ушёл. И стоило им подхватить и бережно опустить на землю Лизу, как Сын Ячменя махнул рукой: туда, мол, прочь из города, вслед за невидимыми изгибами старого речного русла, как будто слышал настойчивый зовущий голос.

Лиза переживала, что их заметят, но сквозь запертые ставни не просачивалось ни звуков, ни света - только из низеньких хлевов с соломенными крышами тянуло сладким запахом преющей травы, навоза, козьего молока. Однако не казался Изум и покинутым - просто само время здесь сморил сладкий сон, и оно свернулось клубочком, подмяв под себя каменную подушку города. Иногда, выглянув из-за переплетения стеблей, путникам ободряюще подмигивали звёзды - большие, полновесные, как райские яблочки.

- Непонятно, чего вообще боятся здешние жители, - прошептала Анабель.

Но вот они прошли мимо последнего дома на главной дороге, мимо сторожевой башни, где, задвинув ставни и на несколько часов оставив бесконечную борьбу с наступающими зарослями, сладко спали хранители Изума, и свернули в лес. Путники оказались в глубокой, влажной ложбине, бывшей некогда руслом реки, пока его не запрудили мёртвые стебли момордики, не завалили палые листья, и воды поневоле не свернули в более гостеприимные края. Теперь уже живая крыша сомкнулась над ними, совершенно непроницаемая, и свет звёзд, так ободрявший, скользил по широким листьям, не достигая земли, а сама земля была мягкой и топкой, как подгнившая перина, и пыталась засосать их. С каждым шагом всё сильнее наваливалось чувство безнадёжности, липкое, как лягушачьи пальцы. Лиза присела и провела рукой над землёй, потом ещё раз.

- Тут ничего нет, - возразила Анабель.

- Не видите? Здесь что-то вроде плесени, но ладонь проходит сквозь неё.

Анабель зажмурилась, покачалась на месте, словно разминаясь.

- Нет, ничего не чувствую. А ты, Явор? - Явор покачал головой, и Анабель кивнула, - Явор бы услышал и как трава растёт, так что...хотя запах здесь какой-то хоть и слабый, да противный, как от дерева, ещё зелёного снаружи, но трухлявого изнутри. Дровосеки такие научились чуять.

- И что, срубают сразу?

- Нет, зачем же. Это на строительство такое не пойдёт. А лесу они нужны: в дуплах белки селятся там, совы, пищухи сена забьют в трещины коры и сидят, выглядывают, как маленькие, недовольные длинноносые старички...Да много кого такое дерево приютит: странно, но оно в лесу самое красивое, самое весёлое подчас оказывается. Но, говорят, бывает, что целая роща так пахнет - тогда плохо дело, зелёная чума идёт...

- Но тут всё выглядит таким живым и буйным...

- Ага, вот эта дрянь потому что нам глаза застит, - она брезгливо ткнула тяжёлый, налившийся соком плод горькой дыни.

Через пару десятков шагов бледное свечение над землёй увидели уже все трое. Пригляделись поближе - тонкие зеленоватые волоски, ни дать ни взять как на закатившейся под стол горбушке хлеба. Покачиваются, несмотря на полное безветрие, а ведь бесплотные!

- Думаю, это безопасно, - подбодрил подруг Явор, и они двинулись дальше. Под ногами хлюпало, и странные белёсые ленты копошились под ногами. Лизу то и дело передёргивало от отвращения, но заросли становились всё гуще, а возможностей сойти с русла-тропы - всё меньше.

Черно, как в пещере! От темноты, нависшей над ними, по коже забегали мурашки: словно слушаешь страшную сказку - или сам попал в неё?.. Однажды они увидели всполохи за переплетением стеблей, тусклые, жёлто-зелёные, и то ли любопытство пересилило, то ли первобытная тяга к свету: раздвинули заросли и заглянули внутрь. Там, на крошечной поляне среди опутанных бледной паутиной деревьев тряслись, извивались в собственной слизи, сплетаясь в клубок и вытягивая безглазые головы к небу, огромные мерцающие червяги. Толстые кольца вздымались и падали на землю, голые дёсны покусывали друг друга без единого звука: со стороны это походило на удивительный танец, самый сложный, который только могут исполнить создания, лишённые рук и ног. Путешественники переглянулись: вероятно, эти твари принадлежали к тем же бесплотным созданиям, что и плесень на земле и не причинили бы никакого вреда, но ребята были только рады, когда листья сомкнулись и скрыли от них это странное зрелище.

Потом воздух стал более сырым и густым, как забродившая сыворотка, среди ветвей заколыхались рыхлые белые хлопья, которые, казалось, вот-вот забьют нос и рот. Они всё же исчезали от прикосновения, но неохотно, оставляя на коже противный налёт. Поначалу мутные, как клочья тумана, они становились тем гуще и ярче, чем дольше рассматривали их ребята: скоро над ними, едва не касаясь волос, порхали десятки ночных мотыльков со взбухшими мохнатыми тельцами. Тяжёлые, как мокрый бархат, крылья размером в ладонь смыкались и размыкались бесшумно, только всё сильней и навязчивей становился тёплый запах гниения. Путники старались сосредоточиться на земле под ногами: кочка, коряга или редкая лужица в развороченном пне теперь были им в радость, отвлекая от навязчивых обманок леса, и даже влажные ладони листьев, бьющие по лицу, только освежали и смывали липкие следы прикосновений бабочек. Лиза крепко держалась за Явора: среди этих видений он казался таким надёжным, прочным, вечным - куда надёжней, чем сама она, мягкий, слабый человек, которого от малейшей царапины начинает покидать толчками жизнь. К тому же это у него на груди слабо постукивало гранатовое ядрышко, и в те мгновения, когда смолкал хруст и шорох веток, шуршание красных камешков внутри было единственным звуком среди мельтешащих безмолвно обманок. Ну а сам Явор то и дело клал руку на плечо Анабель: забывшись, вся обратившись в чутьё, пока спутники её ковыляли, спотыкаясь о корни, она почти скользила над землёй, быстро и легко, и эта бесшабашность грозила завести её слишком далеко.

Мотыльки особенно густо роились у толстого, узловатого дерева: мерцание выхватывало потрескавшуюся кору, неряшливые пучки давно засохших воздушных корней и скрюченные, как пальцы солевара, ветви. После встречи с червягами Явор догадывался, что ничего приятного этот тусклый свет не принесёт, но всё равно шагнул ближе: на толстой развилке ветвей сидела спиной к нему малышка. Вот она шаловливо болтает пухлыми пяточками - они всё равно что пара нефритовых шариков. А вот ему кажется, что он уже видит её цепкие ручки, и ноготки - все в белых точках, не ест как следует, непоседа, - и оборванное платьишко, протёршееся на локтях. Он сразу некстати вспомнил потерявшихся девочек из сказки, подумал - чем Пряхи не шутят, может, обратились малышки в духов, коротают вечность в этом заплесневелом лесу...сердце кольнула глупая жалость. Сделал шаг к маленькой незнакомке, и она как почуяла - перевернулась, повисла на ветке вниз головой, протянула ему ручонку - счастливая улыбка в белой короне спутавшихся волос. Ещё шаг, он поднял было руку в ответ - и коротенькие, толстые, как фасолевые стручки, пальчики вдруг вытянулись и заострились, прошив иглами протянутую ладонь, улыбка расползлась потёками по маленькому личику, превратившись в кривую гримасу. Явор отпрянул и скривился, прижав ладонь к животу, гранатовые крупицы зашумели, как обезумевшие, почуяв неладное, а из ладони всё брызгал и брызгал живительный сок, и в смрадном застоявшемся воздухе вдруг остро и свежо пахнуло срезанными цветами. Маленькое чудовище билось в корчах удовольствия: от кончиков острых пальцев в бесплотное тело растекалась сила, жизнь, выпрошенная, украденная у простака.

Лиза бросилась к Явору - вернуть, оттащить, но летящая навстречу бабочка мазнула её по щеке тяжёлым крылом, меховое тельце на мгновение прижалось ко рту, и обомлевшая дочь гончара от ужаса на мгновение забыла, как дышать. Отдав каплю своей крови этому призрачному миру, они перешагнули через раздел: десятки белых глаз стали шарить по их лицам, холодное дыхание заставило покрыться мурашками кожу. Волоски прозрачной плесени набрали силу и теперь хлестали по щиколоткам и немилосердно жглись. Отведав крови, призрачные существа пришли в движение: воздух наполнился гудением, шелестом и свистящим смехом и чмоканьем уродливой девочки, облизывающей ладони, а откуда-то позади эхом вернулись тяжёлые удары - огромные червяги продолжали свой танец, но теперь от него ломались ветви и взмывали над землёй бурые опавшие листья. И бабочки, бабочки...Анабель попыталась увернуться: одна, вторая с тяжёлым свистом, как комья грязи, пронеслись мимо, ещё одну она сбила и крепко придавила пяткой - тварь рассыпалась белой трухой. Но духов, верно, только притягивала разрушительница: оставив в покое её спутников, они набросились на Анабель, как на блюдечко с нектаром. Трусиха Игг взвилась до самых узловатых ветвей и рухнула на Лизино плечо в поисках защиты.

- Замри! - крикнула Лиза подруге, - они на силу твою летят! Их же жизнь манит, движение! Не успокоятся, пока не выбьешься из сил...

Но Анабель не слышала её. Закрыв глаза, она уклонялась, поворачивалась, била - три последних года она усваивала этот способ встречать трудности, порой изрядно приправленный горечью, и он крепко засел под кожей. Мохнатые мотыльки всё прибывали... Что-то горячее ткнулось Лизе в шею чуть ниже уха: Игг пряталась, видеть не желая этих пугающих созданий, этот лес, в который её затащили силком. "Дурашка, верит, я смогу её защитить, а я... А что я?"- горько подумала Лиза.

И эта мысль одновременно обожгла стыдом и странным образом придала ей сил: эй, ещё долгий путь и столько важных дел впереди, разве она позволит каким-то лесным призракам ей помешать? Или так и будет полагаться на храбрость своих спутников, жалкая, испуганная, бесполезная? Да в конце концов, у её матери, нимфы, такие были б на побегушках!.. Что-то она да может сделать тоже - хоть попытаться! Девочка собралась с духом, дёрнулась, разбрызгивая вязкую грязь пополам с жалящей слизью, и, вцепившись одной рукой в растерявшуюся Анабель, а другой - в скрипящего зубами от боли Явора, помчалась прочь от гримасничающего духа, от мотыльков, бьющихся об их лица, как о стеклянные фонари, от белых пузырей, с шипением поднимающихся из земли...каким-то чудом ей удалось разглядеть крошечное тёмное пятнышко среди болезненного мерцания леса, и она устремилась туда, подбадривая друзей. Еще недавно мрак заплетённого вредительской травою леса пугал её, теперь он был таким желанным! Зашвырнув спутников в тёмный круг, она сама рухнула на четвереньки и позволила себе отдышаться. Между её ладонями чернела самая что ни на есть обычная, привычная земля: в свете огнептицы виднелись пара мелких камешков, листья, пустая улиточья раковина... На расстоянии чуть больше вытянутой руки извивалась плесень - налившаяся силой, разбухшая, она уже была больше похожа на дразнящиеся змеиные языки, чем на ворох осклизлых ниток. Но несмотря на это, её влажный, вкрадчивый шёпоток стал тише, а гранатовые песчинки, наоборот, загремели звонко и задиристо, как птицы по весне. Их голосок окреп и будто бы раздвоился.

- Стой-ка, - пробормотала Лиза, поймав себя на этой мысли, - может, не раздвоился, может, это они и взаправду на два голоса запели?

Девочка прикинула на глаз центр круга и принялась разрывать ногтями влажную землю. Больно кольнула, впившись под ноготь, невидимая соринка, выгнулась потревоженная уховёртка. Но потом палец наткнулся на что-то твёрдое...и соскользнул, а серебро поймало отблеск желтоватого свечения и преобразило в ровный, нежный, согревающий огонь. Лиза спешно выкопала шарик и обтёрла о юбку - какая удача, даже крупней, чем Яворов, и сияет, как новенький! Так вот что отпугивало светящуюся дрянь! Лиза помахала гранатовым оберегом: стоило опустить его пониже к земле, и живая гниль, попавшая в границы нового круга, начинала со злобным шипением таять. Тогда она взяла Анабель за руку, разжала пальцы и чуть не насильно засунула шарик подруге в ладонь. Последние мотыльки, мокрыми листьями осевшие у ведьминой внучки на плечах, подобрались и разлетелись. Можно было перевести дух.

Забавно, - подумала Лиза, - мы словно у костра, в крошечном круге света, и хищники ждут, пока догорит последняя головёшка. Только у нас всё наоборот: огонь наш тёмный, а у здешних волков лапы утопают в светлом сиянии. И куда смотрели собиратели сказок...

По крайней мере, ей хватало сил шутить, а значит, всё было не так уж плохо.

Анабель пришла в себя и покраснела, стыдясь за свой срыв. Она не видела ничего удивительного в том, чтобы возиться с друзьями, когда их злосчастную лодку выкинуло на берег, и она собиралась сделать это ещё раз, если придётся, - в конце концов, таскала она и брёвна в хороший мужицкий обхват. Но как тоненькая, нежная гончарова дочка смогла отволочь сюда их, двоих дураков беспомощных? Она оглянулась, ища глазами духа, ту дрянную белую девчонку, но увидела только далеко и неясно, сквозь решето стволов, узловатое дерево, объятое свечением. Последние мотыльки бились о границу их зачарованного круга, и с помятых крыльев облетала пыльца.

- Прости, - повинилась она перед Лизой, - может, не стоило нам вообще сюда идти.

- Ничего, это нам урок, слишком уж засиделись в деревне. И потом, - её голос упал до шёпота, - это же не последнее проклятие, с которым нам придётся иметь дело...я вспомнила свою бабочку, ту...

Подруги кивнули друг другу, давая понять, что всё помнят, и одновременно приободряя. Если твари Глиняного Господина - это тоже проклятие, чёрное чародейство, лучше уж попробовать свои силы тут. По крайней мере, узнать, есть ли управа на такую нечеловеческую, страшную, наизнанку вывернутую жизнь, как заживо гниющие лесные духи...или глиняные олени о двух головах.

- Ну вы даёте, девчонки! - закашлялся пришедший в себя Явор. - Прямо заговорщицы! Что, никого кроме меня не волнует судьба изумцев, живущих в этой зелёной духоте?

- Они, по-моему, уже привыкли и даже неплохо устроились, - фыркнула Анабель, отряхиваясь, - это всё равно что жить под мягким одеялом, пусть и травяным. Никаких грабителей и ночные танцы до упаду. Так что чего их жалеть? Я просто чую, что всё здесь...неправильно как-то. Шиворот-навыворот. Не объяснишь, а вот Алиса уж погоняла бы этих изумцев пыльной метлой...

- Ты б их так не ругала, - перебила её Лиза, - мы и сами так втянулись в это веселье, что чуть жить здесь не остались. Но мне тоже их не жалко - хорошо же устроились! Кроме разве что жрицы из сказки и её девочек. Не может же быть, чтобы Пряхи отвели кому-то такой уродливый узор на накидку, блеклый, непомерно долгий...

- Вот и я говорю - неправильно! - тряхнула Анабель волосами. Потом уставилась на серебристый шарик в раскрытой ладони, словно впервые его заметила, - Ой, Явор, прости, схватила твой амулет...Как не твой?

Лиза в двух словах объяснила, как чутьё привело её к чёрному кругу, и как забряцали гранатовые зёрна, заслышав своих братцев в земле.

- Старик-землепашец говорил, раньше много таких делали, и теряли много, значит, - заключила Анабель. Твёрдый рассудок и хватка вернулись к ней, едва она получила мало-мальски понятную цель. - Может, это не такая уж и удивительная случайность. Может, мы и больше нашли бы, если б глядели по сторонам. Теперь держите уши востро! Явор, ты ещё знаешь, куда нам идти?

Явор, ничуть не колеблясь, махнул куда-то в сторону. Левой рукой. Правую, зацепленную духом, он всё так же бережно прижимал к животу - она уже не болела, но, тяжёлая и безвольная, всё ещё казалась каким-то чужим обрубком.

- Пойдём?..

- Ну, идти назад точно было бы глупо, - улыбнулась, подбадривая друзей, дочь гончара.

Совсем скоро они нашли третий гранатовый бубенчик, а там и пятый, и седьмой. Явор, в чью ладонь понемногу возвращалась жизнь, только присвистывал, раздвигая набухшие стебли и разгребая листья:

- Вы поглядите, здесь когда-то было великое побоище!

Он же настоял на том, чтоб не пропускать ни единого тёмного пятна в траве, не жалея ни ногтей, ни стремительно утекающих ночных часов. Девчонку-духа ничуть не смутил его оберег, - видно, слишком была сильна, - так что же говорить о том, кто питает этот живой зелёный полог?

А в остальном дорога стала лёгкой, почти приятной: белёсые языки нехотя втягивались в землю, заслышав шуршание каменных зёрнышек, и призрачная мошкара опасливо вилась высоко над ними, билась и кружилась в момордике. Темнота обтекала деревья медленно, нехотя, струилась по бугристым корням, поднявшись выше, сбивалась, спутывалась в крепкие узлы среди стеблей горькой дыни и затихала: ночная владычица, она сама попадалась в ловушку в этом лесу, как стрекоза - в паучьи лапы.

Несколько раз путники видели странные картины, которые показались бы им пугающими в другое время, да только в этом заворожённом лесу они скорей бы испугались, столкнувшись с простым человеком, здесь же и должны были разгуливать чудища. Вот они встретили стайку длинноногих, бескрылых птиц: существа ворошили землю, глубоко вонзая тонкие, как шило, клювы, а потом отирали их о воспалённые колени. Иногда то одна, то другая поднимала голову к небу, и раздавался тихий, словно эхом пришедший издалека гортанный клёкот. Вот упало мерцающее перо и, едва коснувшись земли, растворилось среди стеблей травы-плесени: та, напитавшись, стала расти и лосниться на глазах, будто это не отдельные были создания, а вода, перетекшая из одного сосуда в другой. А может, так оно и было, - успокоенно подумала Лиза, - может, это просто рябь на воде от ветра, уродливые наросты на коре от болезни: ни разума своего, ни желаний?.. И когда птичий пастух, высокий и такой тонкий, что пролез бы в обод пивной кружки, завидел их и, прекратив размахивать хворостиной, сделал к ним шаг - глаза смотрят, не моргая, как будто его создатель забыл дать ему веки, а рот кривится, и белая, как молоко, слюна падает на траву, - она даже не испугалась, а только потрясла слабо связкой гранатовых шариков. И пастух покачался в нерешительности на своих ногах-ходулях и отступил.

Другой раз проехала мимо них странная женщина: совершенно нагая, она развалилась на спине огромной жабы и, положив руки под голову, любовалась переплетением веток, уходивших всё выше и выше и там таявших в непроглядном мраке. Любовалась...или просто ловила духов-мотыльков длинным клейким языком. Заслышав перестук красных камешков, она зло ощерилась на путников, согнула ноги в двух парах колен сразу, вонзила шпоры в бок своего странного скакуна и умчалась, с треском ломая заросли.

Немного погодя спутники увидели нежный свет, пробивающийся из-за деревьев. Нет, это было не гнилостное дыхание леса, не грязно-жёлтое мерцание, наводящий мысли о переспелых, валяющихся на земле, полопавшихся плодах. Это был мерный, бережный, ласковый свет, жёлтый, как свежие утренние одуванчики, как перо иволги, как глаза проказника-леопарда.

- Что, неужто солнце восходит? - сказал Явор и сам себе не поверил, - Мне казалось, времени у нас вдосталь...

- Нет, - ответила Анабель и, взяв его за руку, потянула поближе, заставив выглянуть из-за веток, - если и есть где-то такое продолговатое солнце, то уж точно не в нашем мире.

Там, в переплетении лиан, как в плотном и мягком коконе, возлежал огромный плод момордики, тугой и налившийся, сияющий, как слиток чистого золота. Люди приблизились, зачарованные: вблизи Хозяина Леса было светло, как солнечным летним утром, так ярко переливался он золотыми и медными сполохами. К нему хотелось прижаться щекой, обнять, слиться с ним, и почудилось - вот он, самый желанный, самый долгожданный приют...

- И как может что-то настолько прекрасное доставлять столько несчастий, - в раздумьях протянула Анабель, и Лиза растерялась: уж даже если и подругу, всегда равнодушную к внешнему блеску, восхитил золотой фрукт, может, и нет в нём зла?..

- Это же дочки жрицы, - сказал Явор, отвешивая подзатыльники одновременно обеим.

- Ай! Что ты делаешь! - возмутилась Анабель, готовясь ответить неслабым ударом, но вдруг передумала и опустила руку. - Нет, я серьёзно, ты это зачем сделал? Какие ещё дочки?

- Я подумал...эта дрянь кажется нам красивой из-за своего наполнения. У неё внутри спят невинные малышки, а в них уж точно ни беды, ни тревог, ни злого умысла. И это заставляет даже Хозяина Леса светиться изнутри. Но до тех тварей, - он кивнул в ту сторону, откуда они пришли, - дотягиваются только его сумасшедшие песни. Они - его истинное лицо. Поэтому вспомни о них, прежде чем расцеловывать эту штуку.

Лиза сморгнула и снова уставилась набухший плод.

- Ты прав, нам всё-таки придётся его разбить, - прошептала она, - я посмотрю на него хорошенько, чтобы запомнить. В мире полно красивых мест, да и красивых людей много вокруг, особенно если присмотреться, но я знаю, я никогда не увижу такой красивой, простой и цельной вещи, как эта. Вернувшись домой, я сделаю кувшин, который повторит каждую его выпуклость и ложбинку, пусть даже это будет и трижды запрещено.

Она обошла плод, провела ладонью по медовому дынному боку, надеясь запомнить чудо на ощупь. С минуту друзья постояли молча, пытаясь вобрать в себя зрелище, оттиснуть в памяти, как в воске - таком же сливочно-жёлтом, как разбегающиеся прожилки на кожице момордики. А потом стали обсуждать, как же лучше её уничтожить.

Причинить ей вред своими руками казалось почти святотатством, и они наперебой предлагали прочие варианты, заставляя Явора только неодобрительно поджимать уголки губ. Можно было бы подпилить стебли лиан, заставив его рухнуть, можно было бы обвязать его нитью с колокольцами... Но стебли были словно железные, а верёвка соскальзывала с них, как масло с горячей сковородки, и все хитрые корабельные узлы распутывались сами собою.

- Жаль, не сообразила я взять с собой твою книжку гимнов, Явор, - сказала Анабель, - выручила же она нас тогда, с лодкой. Может, нашёлся бы гимн Четырёхрогому, он же в ответе за леса...

Тут Явор уже не смог сдержаться. Схватив подруг за руки, он оттащил их от плода, назад в ночную темноту.

- Оплеухи тебе было мало, - сердито заключил он. И пояснил, - Ты предлагаешь сделать грязную работу чужими, божьими руками - уж не знаю, что может быть хуже. Моя чудесная смелая подруга никогда б не стала так делать. Это Хозяин Леса говорит через тебя.

Анабель отвернулась, всматриваясь в темноту, и подождала, пока наваждение пройдёт.

- Ты прав, мы поступим так, как делали здешние люди испокон веков. Лук, стрелы...хорошо, что я захватила свой топорик. Думала, буду им разбойников пугать, а вот оно как - опять руби вязкую древесную плоть. Не думаю, что у меня получится что-то лучшее, чем детская забава...

- ...но этого хватит на один выстрел, - заключил Явор.

- Только завяжешь мне глаза - чтобы больше не сомневалась.

По звуку, запаху и ветерку от крошечных крыльев Анабель могла сказать, сколько мёда несёт пчела на лапках, а уж что говорить о мишени в три обхвата... Неудивительно, что довольно быстро она нашла и подходящий кустарник - высокий, гибкий, но прочный, вроде орешника, только вместо беличьей потехи на ветвях дрожали мелкие красные ягодки. И ещё дерево на стрелы - плотной, прямой древесины, имени которой не знали ни девочки, ни Явор - всякому дереву троюродный племянник, как несмешно шутила Анабель. Друзья старались отводить глаза от сияющего плода, довольствуясь светом Игг, который теперь казался тусклым и слабым, хотя гордая птица теперь распушилась как могла, стараясь не уступать Хозяину Леса. Только на тетиву ничего не смогли найти, хотя Лиза приноравливалась и к совсем жиденькой здесь, в лесной чащобе, траве, и к древесной коре - то сухой и бугристой, то ломкой, как вчерашние рисовые блинчики, то к лианам - а эти и вовсе брызнули ей в лицо горьким соком и поникли, не годные ни на что.

- Может, возьми мой ремешок или шнурочек от воротника, - предложила она Явору, стыдясь, что оказалась бесполезной.

- Ничего, давай нож, - он улыбнулся, - покажу Хозяину Леса, что мы не лыком...точнее, лыком и шиты, ему на погибель!

Всё ещё посмеиваясь, Явор закатал рукав рубашки, примерился...провёл два глубоких надреза от локтя до запястья и содрал тонкий лоскут своей кожи. По краям раны тотчас собрались крупные прозрачные капли, чтобы позже застыть ароматной смолой.

- Ты что! - скривилась Лиза, когда он протянул ей эту полоску. Взять ещё тёплую человеческую кожу, которая вот только-только крепко льнула к руке...Но потом она вспомнила, что Явор - не совсем человек, и лоскут был похож на свежую кору, которую она в детстве частенько счищала с прутиков. Внутри обломанные веточки были белые, нежные, пахли свежо и остро. Ей вдруг захотелось склониться над запястьем Явора, вдохнуть и узнать, источает ли он тот самый запах...Она отогнала эту мысль и осторожно приняла кусочек кожи-лыка.

- Просто скрути в жгут, да привязывай.

- Тебе больно? - спохватилась Лиза.

- Да нет...только вроде бы жжёт, а может, щекочет воздух, когда в ранку забирается, - криво улыбнулся Сын Ячменя, и по нему было видно, что ощущения никак не назовёшь приятными.

Лоскут прекрасно тянулся, и, к удивлению девочек, как бы ни был он короток, а прекрасно подошёл к их маленькому игрушечному луку. Тетива, конечно, не звенела, как настоящая, но издавала чуть слышное глухое, низкое "боммм", не спеша прогибаться под проверяющими её пальцами.

Лиза обвила стрелу ниткой с бубенчиками, точно праздничной гирляндой. Придирчиво рассмотрела, поправила гремящие шарики так, чтоб вес распределился равномерно: далеко полететь не полетит, конечно, но хоть клювом в землю не ткнётся. Уж так их мастерили лесные бродяги в старые времена или нет - хотя они, усмехнулась Анабель, навряд ли тетиву из собственной кожи прилаживали, - а чужестранцы-северяне сделали всё, что могли.

- Ну, давай, - поторопила Анабель, и Явор завязал ей глаза.

- Всё равно вижу, так он сияет...

Видела она диковинный плод и через свёрнутую рубашку, и даже через широкий кожаный пояс, и через глянцевые листья здешних деревьев. Лиза уже с беспокойством поглядывала наверх, опасаясь, что ночная тьма понемногу уступает место предрассветной серости.

- Ладно, я понял, - вдруг сказал Явор, - Поднимай лук, целься!

Анабель пожала плечами, но сделала, как он говорит. Мышцы налились тяжестью, тетива напряглась, и лук изогнулся, как хвост скорпиона, готового ужалить. Бубенцы, звеневшие невпопад, вдруг хором стали выпевать боевую звонкую песнь. И только острие стрелы поводило туда-сюда, как стрелку разбитого компаса, которая всё не может найти север. Злое колдовство, нежелание лучницы?...

И тут на лицо ей опустились прохладные, лёгкие ладони, пахнуло свежеобструганным деревом, как она и мечтала, и мир померк, затих и исчез. Вокруг было черным-черно. На дюжину шагов впереди высилось, громоздилось что-то злое, но оно не имело над ней власти. Знакомый глубокий голос произнёс над ухом "Стреляй!", и она выстрелила...

...и стрела глубоко вонзилась в золотую кожу Хозяина Леса. А Явор убрал ладони с глаз Анабель и опустил ей на плечи, крепко сжимая: что бы ни случилось теперь, лучница, ты молодец...

Сначала ничего не происходило, только гремели гранатовые шарики, не умолкая. Уже и стрела перестала дрожать, и пора бы им успокоиться, но шорох всё нарастал и силился, как шум прибоя. Потом задрожал всем своим существом жёлтый плод, то потухая, то разгораясь, треща, как масляная лампа, в которую плеснули воды. Он раскачивался, крутился, чуть не выпрыгивая из зелёной колыбели.

- Пытается стряхнуть стрелу, - прошептала Лиза.

Потом он остановился и вздрогнул. Потом ещё раз, сильней, словно что-то распирало его изнутри, и у него не хватало сил, чтобы сдержать это. Ещё, и ещё...а потом Хозяин Леса лопнул с громким треском, раскрылся огромным хищным цветком, уткнувшимся мордой в землю, мясистой огненной лилией в два человеческих роста, чудовищной, но прекрасной. И одни Пряхи знают, что там было на самом деле, но в сполохах неверного, затухающего света им троим пригрезилось, что на толстых лепестках лилии висело восемь огромных, пламенно-рубиновых зёрен. И эти зёрна стали одно за другим покидать свою оболочку и падать вниз, но, не достигая земли, рассыпались в полёте искрами. Одна, вторая, третья...а когда последняя красная звёздочка вспыхнула и исчезла, погасла и раскрывшаяся момордика, и лес будто погасили, как гасят свечу, сжимая мокрые пальцы на фитиле. Потухла даже Игг, и ребята увидели бурый с пестринкой - настоящий - цвет её перьев... После уже не увидели ничего, такой густой и непроглядной была налипшая на глаза тьма. А когда она рассеялась, не было ни чудесного золотого идола, ни его зелёной колыбели, ни стрелы с бубенцами, ни единого следа девочек-горошин.

- Что это ты сделал? - прошептала Анабель, оборачиваясь к Явору, - ты меня успокоил враз...

- Наитие, - улыбнулся Явор, снова больше похожий на деревенского паренька, чем на бога с фресок в Тьетри, - ну, вот всё и закончилось.

Они осмотрелись. Даже горстки пепла не осталось на поляне. Пустая, голая замерла она, окружённая вековыми деревьями, как будто с дня сотворения мира не было здесь ни травинки, ни листочка, ни камешка. Над нею теперь стало видно небо, всё ещё устало подмигивающее сотней звёзд. Ни дать ни взять, серая проплешина среди буйного леса.

- Здесь так неуютно теперь, и мы в этом виноваты, - покаялась Лиза, - Явор, ты что-нибудь чувствуешь хоть? Стал здешний лес чище? Счастливей?

Вместо ответа Явор поднёс палец к губам и показал пальцем в крону дерева. Лиза всматривалась как могла, но ничего не увидела...а потом услышала: где-то далеко среди ветвей раз, другой сипло пропела совка.

- Она настоящая? - по губам прочитали Анабель с Явором, и Явор с улыбкой кивнул, - Вот шустрая-то!

Лиза перевела взгляд на опустевшую поляну, но теперь ей уже не было так грустно. Одно исчезает, давая место другому - так тучи пробегают по небу, сменяя друг друга, так после долгого дня наступает вечер, так на смену колосу приходит тёплый каравай...даже плод, похожий на голову бога, не должен висеть здесь вечно. Всё правильно. Только что же вырастет на его месте?...

Лиза порылась в кармане и поймала пальцами тяжёлый шарик. На ощупь почти такой же, как оберегавшие их бубенчики, только те были полны угрозы, а этот - жизни. Она вышла на середину поляны и принялась рыхлить неуступчивую землю ножом.

- Посадишь орех? - угадала Анабель, - это правильно. Здесь он будет обласкан солнцем - редкая удача в лесу. Старик говорил, таких осталось очень мало...

Она больше ничего не добавила, но ощутила маленькую и немного стыдную радость, что и Явор, и Лиза расстанутся с подарками муравьёв. Теперь девочка увидела в них не свидетельства расположения, но скорее снаряжение для опасного задания. Их шестиногие знакомцы оказались куда прозорливей, чем она думала: Сыну Ячменя нужен был шорох гранатовых зёрен, чтобы расслышать духов, а Лизиному доброму сердцу - семечко новой жизни, чтобы смириться с потерей. То, что позволило ей самой выстрелить - оно уже было в ней.

- Жаль, у нас нет с собою воды, - Лиза разгладила ладонями землю над орешком и отошла полюбоваться. Поляна по-прежнему была пуста, но горшечница уже представляла, как пробивает чёрные комья и тянется ввысь, распушив длинные серёжки цветов, стройное деревце.

- Не волнуйся, я чую, сегодня пойдёт дождь, - она услышала одобрение и в низком Яворовом голосе, - а теперь давайте возвращаться, и нам как раз хватит времени, чтоб незаметно забраться в окно гостиницы.

- С этими дынями и духами, мотыльками, бубенцами и орехами мне кажется, что уже столетие прошло с тех пор, как мы развлекались и лопали сахарные шарики, - улыбнулась Лиза, - странно возвращаться к той жизни. А прошла всего какая-то ночь.

- Ничего, мы можем не торопиться, изумцы всё равно носа на улицу не высунут, пока набравшее силы солнце не пробьётся в щели в ставнях. Если хочешь, заглянем к твоим любимым червягам, - подмигнула Анабель.

Но им не повстречались ни червяги, ни мотыльки, ни птичий пастух со своим стадом. Небо уже стало светлеть, переливаясь цветами из густого фиалкового в нежный персиковый, когда они прошли мимо оцепеневшей от сна сторожевой башни. К их большому облегчению, верёвка всё ещё свисала из распахнутого окна, так что путники успели взобраться и отряхнуться. Как раз только-только щёлкнул под пальцами Явора последний замочек на ставнях, когда вошла хозяйка гостиницы - и застала их в безопасной, не вызывающей никаких подозрений полутьме.

- Добренькое утречко, - она заново принялась снимать ставни под еле сдерживаемые улыбки ребят - за долгие дни, проведённые в Изуме, толстушка привыкла относиться к ним заботливо, но снисходительно. Вот она покосилась на Яворову замотанную руку, - Это ещё что? Я надеюсь, ты не из тех молодчиков, что надрезают себе запястье, а потом посыпают дремотной солью?

- Да ну что вы, - обманчиво послушно ответил Явор, - да вот, кожу содрал, и крови толком не было, а смотреть противно...

Тётушка только краем глаза поглядела, как он приподнял повязку, всю перемазанную в сукровице, и хмыкнула, соглашаясь, что зрелище неприятное.

- Бинтами хоть нормальными перевяжи, пока не загноилось! - не преминула она дать наставление, - Ладно, некогда мне с вами тут болтать, сегодня варенье из горькой дыни делаю...

Тут только они заметили, что тяжёлые косы хозяйки сегодня подобраны и упрятаны под широкий белый платок.

- Как варенье, она же горькая? - изумилась Лиза, - Горькой и называется даже...

- Из зёрен, глупышка, из зёрен, - ответила толстушка покровительственно, но все трое её собеседников внутренне содрогнулись, вспомнив "зёрнышки" Хозяина Леса, и решили выдвинуться в путь до того, как варенье будет готово и их попросят угоститься.

Вскоре госпожа ушла, обеспокоенная и одновременно обрадованная грузом поварских забот, и троица с изнеможением повалилась на свои постели.

- Да ты старше её, - проворчала Анабель, - вдвое, а может, втрое. Чего ты ей подыгрываешь?

- Ой, да ладно тебе! Хорошо же вернуться к людям! - Явор лежал, улыбаясь в потолок, и подруги так и не решились спросить: это он о сегодняшнем утре или о всём их совместном путешествии?.. - Мне сейчас, не поверишь, и тётушка нравится!

Скоро небо потемнело от туч, а ещё чуть погодя по подоконнику застучали первые капли, и долгий ласковый дождь дал усталым ребятам пару часов сна: Лизе пригрезилось, как пробивает скорлупу и набирает силу, ввинчиваясь во влажную землю, маленький корешок, Анабель слышала вместо пения струй звонкий голос тетивы, а что снилось Явору - да снилось ли вообще - не знает никто.

Когда они выбрались на улицу, воздух был тёплый, влажный и ароматный, как пар над суповым котлом, но вокруг всё шло по-прежнему: извивались во всяком укромном закоулочке лианы, играли дети, приделывая ножки из щепок опавшим плодам момородики - вот тот, зелёный и недоспелый, будет оленем, а ярко-рыжий - пухлой свинкой. У какой-то горожанки, собиравшей на крыше урожай, скатился и, отскочив от навеса, упал прямо в руки Анабель клубень сладкого картофеля. Та улыбнулась и, не глядя, кинула его назад - точнёхонько в корзину, которую даже видеть не могла, к восторгу женщины и восхищённому свисту уличной ребятни.

- Я-то думала, тут всё сразу изменится, - она была немного разочарована, - мы сделали такое большое дело, а никто, похоже, и не заметил.

- А ты думала, все побеги горькой дыни сразу засохнут и отвалятся? - расплылся в улыбке Явор. - Но это же не духи, а самые обычные растения. Рано или поздно изумцы заметят, что они перестали лезть из земли с таким остервенением. Или заметят, уже когда почти всю переведут - и тогда придётся её спасать, что твой орех. Как ни крути, первая примета города, всякий путешественник увидеть хочет.

- Потом, наверное, заметят, что животные вернулись... - предположила Лиза.

- Не раньше, чем какой-нибудь мангуст курицу утащит ночью! Но да, ты права, хотя на всё про всё не один год уйдёт...

- Короче, никто не свяжет чудесное избавление с нашим приездом, - подытожила Анабель.

- Так тебе хотелось бы прославиться? - поддел её Явор.

- Не то чтобы прославиться...Но люди так и не поймут, что это такое было: появилось, исчезло, вот и весь сказ. А как же правда?

- Ты можешь написать книгу, - предложил Сын Ячменя.

- Или сказку, - полушутя добавила Лиза, - судя по нашему скромному опыту, они куда правдивей, да и лучше сохраняются.

- Ещё одно дельце у нас осталось, - Анабель помахала перед товарищами новеньким пушистым веником: кое-где на соломке поблескивали коричневые просяные зёрнышки.

На рыночную площадь они попали ближе к закрытию: кое-кто из продавцов дремал в теньке, надвинув на глаза причудливую льняную шапку, другие уже собирали свой товар. Под опустевшими прилавками носились обрывки бумаги и кучей-малой катались, покусывая друг друга, неуклюжие рыжие щенки. Ну что ж, друзья решили довольствоваться тем, что есть: желание остаться в Изуме хоть на день спало, как чародейская пелена. А перед глазами всё чаще вставала родная неуступчивая и изменчивая природа: здешние жители, конечно, различали свои времена года, но для северян тут было одно сплошное лето. И лето это было такое же сытое и холёное, как здешние красавицы. То ли дело карминские девушки: тоненькие щиколотки, острый язычок, волосы - что ржаная булка, посмотришь и заулыбаешься! А ещё лето здешнее было такое же острое и горячее, как здешняя еда. То ли дело карминская каша: золотая, рассыпчатая, сдобренная сливками и самую чуточку - мёдом! Одним словом, лето в Хунти было таким долгим, что от него и устать можно. То ли дело карминское лето, мимолётное, как клубничный урожай: ещё сегодня ходишь весь перемазанный в алом соке, а завтра сколько ни приподнимаешь листья - ни одной ягодки не осталось, и от этого ещё слаще!

В общем, они обзавелись всем, что может пригодиться на здешних дорогах: лёгкими одеждами, струящимися по ветру, и мазью с тяжёлым, как зависть, гвоздичным запахом, чечевичными лепёшками и финиковыми шариками, туесочком ореховой пасты, ложка которой - разливался соловьём продавец - может насытить на весь долгий дневной переход. Бинтами, свечами, верёвочкой, дудкой и вышитыми салфетками, - если какая-нибудь добрая душа, как Ашдам, вздумает их угостить, у них будет ответный дар.

И теперь вот Анабель прикупила веник - очень некстати, тащить тяжело, да и зачем он им?..

- Дельце? - переспросил Явор. - Это задержит нас до завтрашнего дня. Ты уверена, что оно того стоит?

- Я хотела познакомить вас напоследок с мёртвой жрицей. Ну и подумала, неплохо бы заодно убраться - вряд ли она может сделать это сама!

Об этом Явор с Лизой даже не думали, но, посовещавшись, сочли, что дело достойное, так что к покупкам добавились найденный на развале отрез старой, но прочной красной ткани, пара недорогих стеклянных вазочек, коряга, похожая на кошку, да перо - явно крашеное, но надо же и с чего-то начать, рассудила Анабель.

- Не бог весть что, но сами посудите, если сразу вытряхнуть на алтарь гору золота, кто в храм ни зайдёт, почувствует разочарование - ему ли со свиным рылом сюда соваться! А где разочарование, там и скука. Но поставишь мелкую поделку - каждый решит, что так-то уж он сможет, и тоже что-нибудь принесёт.

Но как ни звала Анабель, шагая туда-сюда по грубым плитам пола и отплёвываясь от паутины, так никакого ответа она и не дождалась в маленьком храме. Больше не ощущалось присутствия - невидимого, но ясного, как чужое присутствие в духоте запертой комнаты. Явор подошёл и, высоко подняв Игг, осветил черноту прохода, откуда в прошлый раз, божилась Анабель, слышался женский голос. И в ясном свете северяне увидели только острые сколы булыжников, да струящийся по ним бледно-жёлтый мох: обломки камней завалили залу за дверью сверху донизу, и если там, за ними, и была давешняя жрица, она уже сто лет как покоилась в нерукотворном кургане, и никому было не под силу потревожить её сон.

- Ты не должна расстраиваться! - Лиза приобняла подругу, - Да подумай сама! Если зёрна дыни...если красные искорки - это её дочери, наверное, жрица смогла и сама обрести покой. Разве она не об этом мечтала?

- Выглядит так, как если б я её выдумала, - Анабель грустно улыбнулась, - впрочем, что-то сегодня я слишком тщеславна! Возьмёмся лучше за уборку.

Чтобы отмыть маленький зал, не понадобилось много времени. Зато когда Анабель стряхнула мусор с алтаря, вскарабкалась и, встав на цыпочки, мокрой тряпицей отёрла лицо божества, она всмотрелась в него - и сама просветлела. Не было больше гримасы страдания - это было гладкое, как лещина, молодое, бесстрастно улыбающееся лицо, какое и полагается каждому здешнему богу, и никогда оно не было милее Анабель, чем сегодня. Может, голос и послышался ей, но камень она, бесталанная внучка ведьмы, уж точно не могла переплавить силой своего воображения!

И вот у статуи появился длинный, хотя и не слишком роскошный плащ - зато брошь на нём сияла в два раза ярче. Перед алтарём сгрудились подношения, похожие на уголок сокровищ в детском шалаше - но почему бы и нет, подумала Лиза, если в былые времена бог слушал смех восьми дочерей своей чадолюбивой жрицы и был, видимо, совсем не против. Сырой воздух пах мятой, и впервые за вереницу лет в освобождённое от разлапистых стеблей момордики храмовое окно брызнул свет.

- Больше это место не кажется гробницей, - отряхнула руки довольная собой Лиза.

И все втроем с радостью заметили, что вездесущая детвора крутится вокруг храма, сгорая от любопытства. Заглянул даже один обеспокоенный отец, но, к удивлению друзей, не стал браниться на самоуправство чужеземцев, а только поклонился статуе и пробормотал себе в бороду "Ну надо же, живу здесь всю жизнь, а про этот храм и не знал".

- Он ещё вернётся, - уверенно заявила Анабель, - тем бедолагам, кто хочет разделить своё горе, придётся подыскать себе новый приют. А этот мужчина ещё вернётся, как и десятки других, и они будут тут молиться об обычных вещах: урожае, здоровье, удаче. Теперь это просто храм, один из многих, и в нём нет никакого зла.

Следующим утром они ушли. Уже подуставшие от изумцев, они всё же сердечно попрощались с каждым знакомым жителем города: от соседки напротив, которая подглядывала за ними сквозь вязаные крючком занавески, до неразговорчивого хозяина закусочной, где Анабель взялась за путешествия Икела и преуспела. Здесь относились к ним с добром, за которое они с лихвой отплатили, и позволили прикоснуться к чуждому, наполненному непостижимым смыслом бытию чужого края - не окунуться, конечно, но хотя бы помочить ноги в его тёплых, бурлящих от жизни водах. Но теперь они шли дальше: дорога мягкой лентой струилась под ногами, чаще ныряя в тень, чем выглядывая на солнце, и идти по ней было - сплошная радость. Птицы, такие редкие и пугливые в городе, здесь распевали на все лады, чувствуя себя неуязвимыми в гуще зарослей. А впереди, за деревьями у обочины дороги, Анабель то и дело замечала грязно-жёлтый треугольник лисьего хвоста. И предчувствовала неладное.