Всякий случай

Шаловливая дорога петляла, крутилась, двоилась, огибая старые деревья, но легко и бережно, как простенькая бойкая мелодия, несла и несла путников вперёд, пока не вынесла к речной долине. Ребята остановились ненадолго перевести дух: такое славное было ощущение открытого пространства, чистого неба вокруг, и долина была – точь-в-точь синий шлейф королевы гоблинов, подхваченный сотнями зелёных рук.

Вся узкая полоса плодородной земли – редкое для Хунти богатство и благословение – была залита водой и перехвачена там и сям тонкими поясками невысоких дамб. Полоща в тёплой воде отвислое брюхо, синие буйволы широко раздували ноздри, отмахивались хвостами от прыгучих птичек и загорелых мальчишек, вертящихся вокруг плугов. Лиза завистливо вздохнула: засевают рис, и это осенью-то! Два урожая в год! Она невольно вспомнила маму, песни которой становились такими заунывными зимой, - как бы ей это понравилось!

Пока самые нерасторопные только распахивали вязкую, жирную грязь, другие уже втыкали в неё зелёные стрелки молодых побегов – по одному, голыми руками, пятясь после каждого, будто кланяясь. Оранжевые платья женщин, яркие, как нутро треснувшей от спелости дыни, и до того нарядные, что Лиза сразу поняла – так здесь славят Ячменного Человека, - были подоткнуты, волосы собраны в два тяжёлых пучка за ушами. Ну а мужчины были в ослепительно белом, и когда они, высоко задирая ноги, выбирались передохнуть на дамбу, сквозь грязь на щиколотках и запястьях блестело самое настоящее бледное, холодное, как улыбка пирата, жёлтое золото.

Как ни странно, на путников никто толком не обратил внимания – люди оборачивались, словно чтобы убедиться, что их помощь не требуется, и возвращались к своим делам. Может статься, солнце так усердно сушило, дубило и чернило их, что жители Хунти уже принимают их за своих?.. Нет, Лиза посмотрела на белого, как лыко, Явора и покачала головой. Легче поверить в поразительную тактичность южных жителей – она слышала, как одни отзывались о ней с восторгом, другие, дельцы и посредники, вроде Германа, - с пренебрежением: мол, замкнутые слишком, каши с такими не сваришь. Но им, незваным чужеземцам, она явно была на руку.

К счастью, когда они прошагали уже изрядно и начали неуверенно прикидывать, где же они всё-таки оказались, нашлась и любопытная душа, окликнувшая их. Это был смуглый дедуля с густой шапкой волос и морщинами такими глубокими, что они походили на трещины в стенах старых храмов, куда молящиеся засовывают записочки. Впрочем, выходило, что он был не так уж стар, потому что всё время шутливо жаловался на своих молодых сыновей:

- Только было обрадовался: какие помощнички подросли, косая сажень в плечах! А у них, подросших, одно на уме: весь тростник на реке повыдирали, на свирели извели. За девицами бродят, наигрывают да бровями эдак поводят – без смеху не взглянешь! А ты, значит, старый Ашдам, теперь обедай в одиночестве. Может, разделите трапезу со мною, путники?

В его ладно сшитом кожаном мешочке оказались толстые, ноздреватые, прямо-таки истекающие маслом лепёшки. Запах незнакомых специй щекотал нос, но так или иначе, а они были гораздо вкусней жилистых ящериц, и Лиза с Анабель вознесли старому крестьянину горячую и искреннюю хвалу. Что же до Явора, он удовлетворился речной водой, признав её тонкий, жасминовый рисовый привкус и, сам того не зная, польстил Ашдаму: ведь многочисленные реки земель Хунти – предмет гордости и вечных препирательств с соседями.

- Вы представьте, они осмеливаются хвалиться торфяным духом своей речонки! – так отозвался он о тех, то жил к югу. - А я говорю, похвалитесь ещё тощими коровами и кислым виноградом!

А когда Лиза, сдерживая смех, спросила, как обстоят дела у соседей с севера, дедок только рукой махнул.

- Ту воду, доча, даже рыбы пить отказываются!

Они поболтали о том, о сём, причём старый Ашдам, на вид простоватый и, казалось, разбирающийся только в ослах, волах и земледельческих приметах, так искусно вёл беседу, что ни разу ни словечком не обмолвился о том, откуда собеседники его родом, куда держат путь и каковы их цели. А когда те рассказали о поспешном бегстве с корабля, только сочувственно поцыкал зубом и завернул многострадальным путешественникам остаток лепёшек в провощенную бумагу.

Вдоволь напившись и свесив ноги с дамбы, Явор поигрывал железным шариком, в котором что-то мелко шуршало – с таким звуком лопается на языке, пощипывая, вода из горных ключей. Ашдам потянулся к шарику, и в глазах его заиграло удивление:

- Экую вы штуковину нашли! Почистить песочком – и будет как новая, можно к делу приспосабливать!

- К делу? Так значит, вы знаете, что это? – теперь настал черёд Явора удивляться.

- А как же не знать! Глядите, внутри – гранатовые зёрнышки!

Друзья засомневались было – куда в такую кроху гранатовых зёрен напихаешь! Да и не звенели б они так. Но Ашдам неуловимым движением сжал, повернул, встряхнул, - и шарик распался. Теперь лежал на его ладони двумя скорлупками-половинками, одна из которых была полна мелких тёмно-бордовых камушков. Анабель вспомнила, что такие здесь и называют подземным гранатом, и кивнула, признавая правоту старика.

- С таким у нас в старину на лесных духов охотились. Привяжешь погремушку эту к стреле, - он сковырнул слой ржавчины и показал на две маленькие дырочки – как раз продеть нитку, - и если стрелу глубоко засадишь, то дело сделано, - для духа этот звон что соль для слизняка. Только люди-то сейчас пугливые пошли, они и утку подбить боятся, не то что духа. Я теперь погремушку гранатовую в лесу под корягой чаще вижу, чем в чьём-нибудь колчане.

- Тогда, может, - набралась смелости Лиза, - вы и про это знаете?

Она протянула красивый орешек, полученный от муравьёв.

- И где ты его взяла, девонька! Как же не знать! Ты, случаем, не дочка кузнеца?

- Нет, - ответила Лиза, внутренне холодея. Земли Хунти – совсем не то место, где ей хотелось бы рассказывать о любимом отце-гончаре.

- Тогда тебе придётся повозиться, потому что, как говорится, расколоть такие могут только молот с наковальней! Мы называли такие орехи киндаль, и на что уж они гладкие, и белые, и сладкие, и жирные по сравнению с обычными. Но они уж и в дедово время были редки, а сейчас юнцы и слова-то такого не знают. Еле-еле встретишь чахлое деревце, и то не плодоносит. А когда-то, говорят, целые ореховые рощи здесь были, пока всё не заплела проклятая горькая дыня!

Лиза оглядела зелёную стену леса и теперь только рассмотрела кругом резные листья-лапы, по-хозяйски обхватившие стволы деревьев. С таким сладострастием грабитель прижимает к себе помятую в пылу драки добычу, а выжившие из ума нимфы заболотившихся лесов – забредших к ним детей. Но какие же они были красивые! Ажурные, тяжёлые, густо-зелёные, они казались прихотливой резьбой по воску, молчаливой песней мастера-свечника! Кое-где в просветах висели, оттягивая ветви, вызревали пупырчатые, как жабья кожа, плоды. Гончарка переглянулась с товарищами: сомнений не оставалось, вот куда занесла их судьба, в сказочный и печальный Изум!

Пожелав Ашдаму обильного урожая и поблагодарив за угощение и науку, путешественники двинулись дальше. Анабель жевала мягкие кисловатые лепёшки, пока не перепачкала руки по локоть в золотистом топлёном масле, а потом отмывалась, воровато озираясь, в чьём-то ухоженном рисовом поле – но, к чести её надо сказать, не примяла и травинки. Явор свистел особым тоненьким свистом, где-то на границе между тем, что ещё ловит человеческое ухо, и тем, что уже не слышит, и навстречу ему выбегали и останавливались, поводя носом, водяные крысы и мелкие рыжие белки с полосатыми спинками. Но дочь гончара шла, погрузившись в свои мысли и подбрасывая в ладони нагревшийся на солнце орешек. Что бы это значило? Что хочет от них книга? Стоит ли положиться на плотные рисовые странички, на чернильную вязь, чтобы они довели её до самого Глиняного Господина, или это просто совпадение?..

Изум оказался похож на огромную тенистую беседку: дома жались друг к другу боками, прихотливо извиваясь в зависимости от того, как соседу вздумалось надстраивать этажи. Бог весть что было тому причиной: может, здешние жители боялись потеряться в дынных джунглях, но если кому-то требовался дом пошире, он не перебирался на новое место, а достраивал причудливые балкончики и лишние комнатки на подпорках. А то ещё, дабы сберечь место внутри, вместо лестницы вбивал в наружную стену колышки, и все от мала до велика сновали по ним с завидной ловкостью.

Иные дома были крыты одной крышей или опоясывал их общий настил из разномастных жёрдочек. Кое-где через улицу были перекинуты верёвки, по которым скользили туда-сюда то ведёрки молока, плещущие жирными белыми каплями прямо на дорогу, то аппетитно пахнущие свёртки. Бывали и менее приятные посылки: какой-то мужчина прокричал «Берегись!» и по небу пролетело лукошко, из которого выпал толстый розовый червяк: то ли соседи собирались на рыбалку, то ли подкармливали жавшихся к дверям жилистых, длинноногих кур. Над домом, на котором были намалёваны катушка с иголкой, верёвки собирались в настоящую паучью сеть, и, как попавшиеся бабочки, бились на ветру свёртки ярких тканей: портной не сидел без дела. Стоило родителям отвернуться, хозяйские дети посылали друг другу записочки, а когда отворачивались и дети, коты спешили на тайные свидания, балансируя на растрепавшейся пеньке. Что за блаженный город!.. Впрочем, однажды Анабель приметила торчащий между двумя домами деревянный щит – дескать, глаза б мои тебя не видели, соседушка! – и у неё отлегло от сердца. Всё-таки жители Хунти – просто люди, а она уж было начала сомневаться!

Пёстрая детвора, как огромный клубок, сплетённый из обрезков разноцветных ниток, подкатилась к путникам и увлекла за собой по лабиринту улиц и крошечных площадей, на которых едва ли разошлись бы две повозки. Пара дюжин маленьких рук похлопала над кудрявыми головками, пытаясь поймать вспыхивавшую на солнце, как золотая монетка, Игг, а потом пара дюжин косолапящих ножек унеслась за угол навстречу новым приключениям. Что до путешественников, они так и остались стоять перед резной дверью гостиницы.

Гостиница, маленькая, доверху набитая подушками и покрывалами, была больше похожа не на постоялый двор со строгими, но ясными правилами, а на дом болтливой, чуть неряшливой и неизменно необъятной троюродной тётушки. У Лизы таких не было. Они имелись у Анабель, только в их причёски были воткнуты крашеные перья, а от их смеха в застеклённых буфетах дребезжал дорогой фарфор. Они были даже у Явора: хоть тётушки и не слишком одобряли детей, берущихся неизвестно откуда, всё же их можно было трепать по волосам и обсуждать на вечерних посиделках. Но у Лизиных тётушек была золотисто-зелёная, как оливковое масло, кожа и голос, похожий на бульканье пузырьков в закипающем чайнике, поэтому всё ей здесь было в новинку: и подушки, набитые так туго, что на них попытаешься посидеть – да и скатишься, и навсегда оставшийся в покрывалах запах капустных пирогов, так же крепко вплетшийся в ткань, как и идущая по низу бисерная вышивка, и стук бамбуковых занавесок, скрывающих вход на кухню, и нелепое чучело крокодильчика с бисерными глазками на стене. И сама хозяйка с чёрными, как дёготь, и послушными, как мёртвые змеи, волосами, пухлыми пальчиками и огромной связкой ключей на поясе.

Постояльцы, слишком усталые, чтобы запоминать её пересыпанное раскатистым рычанием и медовым, певучим оканьем имя, так и назвали её тётушкой, на что она ничуть не обиделась, углядев золотую «щучку». Чего-чего, а удобства гостинице хватало: у входа в пол была вделана огромная чаша синеватого камня для омовения ног, настоящее благословение для пропылённых путников, а уж Явор стоял в прохладной воде, пока хозяйка не поторопила, и после выглядел счастливым, как сытый кот. И лестница наверх была самая настоящая, внутри дома и даже с перилами, хоть и такая узенькая, что дородной госпоже пришлось идти бочком. К облегчению Лизы, женщина не стала задавать вопросов, хоть глаза её так и горели, осматривая не по-здешнему худеньких, бледных и бедно одетых молодых людей: подумать только, ходить в сером на людях! Траур у них, что ли! Но стоило им закрыть за собой дверь и отдышаться, опустившись на крутобокие подушки, за окном проплыла, поскрипывая, плетёная корзина, на дне которой лежало впопыхах нацарапанное письмо. В полумраке окна напротив друзья разглядели столь же пухленькую госпожу с решительным личиком, нетерпеливо вытянувшую шею, силясь прочитать записку, пока она ещё в пути. Ветер трепал её полосатый платок, завязанный надо лбом рожками кверху.

- На крыше тыква растёт, - вдруг прервал смешки девочек Явор. Все уставились на крышу дома и впрямь увидели тугую рыжую щёку тыквы, уже перевалившуюся через бортик. Скоро зоркая Анабель разглядела в зыбком зелёном мареве, окутывающем город, совсем не похожие на горькую дыню резные огуречные листья, бойкие морковные хвостики, даже длинный земляничный ус, смело выброшенный в бездну улицы, - и всё это на крышах домов! Придерживая друг друга за пояса, они задрали головы и увидели, как над ними, свисая с крыши гостиницы, пружинят на тонких стебельках упругие, налившиеся солнцем стручки гороха.

- Огороды на крыше? – удивилась Лиза, - вот ленивые изумцы! Кажется, всё что угодно сделают, лишь бы на улицу лишний раз не ступить: вот и верёвки эти тоже...

- Ленивые, - согласилась Анабель, - или у них есть причины для такой осторожности.

Северяне окинули улицы свежим взглядом. Среди изумских домов выделялись редкие каменные сооружения: почти дворцы с их широкими лестницами и базальтовыми колоннами в толщину запястья, они походили на нахальных попутчиков, занявших в повозке лучшее место и тут же безмятежно заснувших, раскидав по сиденью свои сумки, шляпы да книги корешком кверху. Само время только пощербатило резные оградки на их крышах да и отступило, разочарованное. А уже среди них - явно позже - робко втиснулись по трое-четверо разноцветные, как корзинка с урожаем, разномастные деревянные домики.

- У каменных-то раньше сады были вокруг, - Явор указал на огромные полукруглые окна одного из них, теперь выходившие в узенький проулочек, где задирались два потрёпанных петуха. В проулке царил вечный сумрак из-за подвесного мостика, перекинутого с крыши на крышу. Да уж, наверняка не на такой вид из окна рассчитывал древний зодчий!

Они разглядывали эти сбившиеся в кучку дома, верёвки и мостики, из-за которых сверху Изум был похож на огромный ткацкий станок. Изумлённо глядели на тощих белых коров, слонявшихся по улицам: их рога на вытянувшихся, будто бы вечно усталых мордах были подобны изящному золотому полумесяцу, точь-в-точь как у божественного бычка из Абадру. И на кучу-малу городских ребятишек, и на цветастые вывески над лавками, и на жриц в красных одеждах – когда ветер раздувал их одежды, они становились похожи на летящие фонарики. А потом от пестроты здешних земель стали слипаться глаза и тяжелеть веки, сливались в мягкую колыбельную детские считалочки, скрип верёвок и звон колокольцев на проезжающих телегах. И когда хозяйка гостиницы отворила дверь и вошла, чтобы поставить тяжёлый железный поднос с чаем, девочки уже видели десятый сон, свернувшись крепко, как котята, среди подушек.

Оставив свою ношу, она на цыпочках повернулась, чтоб выйти из комнаты. Но перед этим Явор, к которому никак не шла благословенная дрёма, услышал шуршание и тихое звяканье.

- Даже деньги не спрятали, божьи олухи, - женщина заметила небрежно брошенный кошелёк и остановилась, чтобы закрутить завязки пышным двойным бантом, - спасибо небесам, что я такая честная!

Бесшумно закрыла за собою дверь и уже в коридоре довольно добавила:

- А спят они, хоть и чужеземцы, по-нашему. Хорошо, правильно спят, как оно и надобно в Изуме!

Когда она зашла в следующий раз, разгоняя надвигающийся сумрак длинноносой медной лампой, они всё ещё спали, и хозяйка с неодобрением посмотрела на по-прежнему полные чашки остывшего чая, подёрнутого белой плёнкой молока. Ведь и корицы положила, и самого дорогого лесного мёду влила от души – эх, а можно было обойтись и бурой патокой.

- Ну, простите, гости мои милые, а придётся вас разбудить! Уж час вечерний, время закрывать окна!

Под бархатной накидкой в углу пряталось что-то, что друзья приняли за скособочившуюся полку – и вешать стыдно, и выбросить жалко. Но сейчас маленькие белые ладошки хозяйки скинули ткань, и постояльцы увидели деревянный ставень, такой широкий и надёжный, что мог бы послужить плотом для морского народца. Ребята едва успели выглянуть на улицу, разом опустевшую – только соседка в полосатом платке затягивала в дверь норовистую козу – как окно тут же было закрыто. Под невинными на вид занавесками скрывались тяжёлые кованые скобы, и не подумали ещё ребята предложить госпоже свою помощь, как она уже приладила ставень и задвинула маленькие засовы по четырём углам. На последнем, верхнем, она задержалась: щёлкнул, заглатывая дужку, замочек, и женщина привычным жестом нанизала ключ на широкое медное кольцо, где уже позвякивали с две дюжины таких же. Задёрнула занавески и погладила ткань, смахивая невидимую пыль.

И как это понимать – они заперты! Безо всяких объяснений! Явор с нежностью вспомнил вечер, проведённый в гостинице у Германа – несмотря на недостаток подушечек, там было гораздо уютней. И дело не в чужестранных обычаях: вот, скажем, там его спутницы даже запускали пальцы в тарелку, норовя ухватить кусочки полакомей. Он был готов спорить, здесь они так привередничать не решатся: тётушка знала, что и как следовало делать правильно. В другое, жестокое, допотопное время она могла бы стать царедворцем, и не поясе у неё болталась бы связка не ключей – отрубленных пальцев чересчур небрежных писцов!

Но сейчас она была всего лишь хозяйкой гостиницы и только тем и грешила, что тратила деньги утомлённых путников на чучела птиц и костяные напёрстки. Так что Явор справился с робостью и спросил:

- Отчего закрываете, тётушка? Воздух такой свежий! И нам самое время прогуляться, город посмотреть.

Хозяйка засмеялась низким, обволакивающим смехом, словно услышала давно знакомую шутку. Но ничего не сказала. Потом, обвела взглядом гостей, и глаза её округлились.

- Да ты, значит, серьёзно, мальчик? Не знаю, откуда вы такие взялись, но у нас в Изуме после заката на улицу не выходят. Говорят, ночь у нас чёрная, как злодейская душа – или ещё горше, как слёзы предателя, ежели дождь пойдёт. - Она содрогнулась от удовольствия, смакуя зловещие сравнения, - И светильник гаснет, если...сами знаете: если повернёшь не туда...и скольких так речная корова языком слизнула – не перечесть. Так что спускайтесь – отужинаете, а прочее придётся отложить до завтра.

- Ну-ну, - добавила она, видя опечаленные лица постояльцев, - не будете же вы жаловаться, что проведёте долгий вечер в тепле и хорошей компании?

Она обвела их доброй, но строгой улыбкой, и выплыла из комнаты. Едва хозяйка ушла, Анабель открыла было рот, но Явор жестом приказал ей замолчать, показав себе на ухо, потом на дверь. И нарочито громко и бодро сказал:

- Ну, зато попробуете знаменитые здешние соленья. А, Лиза? Уж я-то знаю, охочи вы до необычной стряпни!

Лиза поняла, что хозяйка не торопится уходить от двери, и, чтобы произвести приятное впечатление – да и, по правде говоря, потому что и впрямь считала, что стоит проявить побольше благодарности, попав из лесу в хорошо обустроенный дом, - стала громко прихлёбывать холодный сладкий чай. Услышав скрип лестницы, друзья с облегчением вздохнули.

- Противная толстуха! Заперла нас, как будто так и надо! – тут же высказалась Анабель, - А если б Игг вздумалось поразмяться на ночь, мушек половить?

- Скорее уж поклевать ягодки с чужих огородов, правда, моя хорошая? – Явор почесал Игг там, где под перьями пряталась крошечная дырочка уха, - Тётушка, конечно, себе на уме, но должен признать, встретила она нас щедро.

- А что, тебе эти её слова не кажутся странными? – ядовито поинтересовалась девочка, - Сиди дома по ночам, не сверни «не туда»? А то, может, придёт серенький волчок? Или чем тебя в детстве пугали, бобрами?

- Ну, тут везде лес, - пожал плечами Сын Ячменя, нисколько не обижаясь, - злых духов полно, если уж они приноровились на них с бубенцами охотиться! Часто ты в лес ночами гулять ходишь?

- Эй, ты разговариваешь с ведьминой внучкой! Конечно, уж её-то луна чаще в лесу заставала, чем солнышко! – засмеялась Лиза, остужая разгорячившихся было спорщиков, - Но у нас в Кармине лесных духов нет. То есть, конечно, есть лесной народ, как моя мама, и всякая прозрачная мелочь-однодневка, но никто особых стрел на них не куёт. А если бы ковали – значит, были бы причины.

Лиза освоилась в гостинице гораздо быстрей своих спутников: у Анабель ещё недавно куры ночевали на голове, а уж про домик Явора, напоминавший забытую в уголке хлебницы горбушку, и говорить нечего. Путешествие в тесной каютке и последующие мытарства ничуть не исправили положение. Но Лиза – Лиза привыкла к высоким перинам, пахнущим мятой и лавандой, мягким тапочкам, резным подсвечникам и сотне других милых сердцу вещей, и только теперь, попав в обжитой дом и глотнув остывшего, но сладкого и пряного чаю, она поняла, как соскучилась по ним всем. Так что она каким-то чудом нашла стеклянный прибор для умывания, такой прозрачный, что в вечернем свете казался забытой тенью на стене, и теперь приводила себя в порядок, стараясь расчесать волосы так, чтоб не слишком бросалась в глаза отрезанная прядь.

- Уффф! – Лиза набрала воды в горсть и опустила в неё лицо. Холод ущипнул за щёки, но когда она отняла руки, мир стал свежим и ярким, а Явор невольно улыбнулся, увидев, что её глаза опять сияют, как пастилки из жжёного сахара, - Как хорошо будет снова надеть платье! А ведь хозяйка, кажется, говорила что-то про полагающуюся нам травяную ванну и хороший кусок пемзы! Нельзя оставаться здесь слишком долго, а то потом ведь не заставите меня продолжить путь!

- Этих бубенцов, сказал Ашдам, уж больше не делают, - Лизино веселье понемногу передавалось Анабель, и как всегда запоздало проснулся стыд: ни за что ни про что же набросилась на Явора! И вялый спор она продолжила разве что из упрямства.

- В городе ты и настреляешь немного: может, это дух прошёл, а может, соседу твоему не спится! Вот и сочли за лучшее не выходить!

- А ставни-то зачем?

- Для дураков-путешественников?..

Умывшись, переодевшись и попытавшись придать себе какой-никакой приличный вид, они гуськом спустились по лестнице...и попали в настоящий хоровод! Здесь сидели купцы: втайне они были рады-радёшеньки изумскому обычаю запирать ставни, ведь так хоть на день они могли оставить заботы о сохранности своего товара и всласть отдохнуть. Сидели немногочисленные то ли путники, то ли паломники, застигнутые сумерками на здешних разноцветных улицах: комнаты им не полагалось, и они полулежали тут же, опершись на свои коробки и мешки, и курили, выпуская белые колечки дыма. У входной двери переступала с ноги на ногу белая козочка, а рядом сидела её маленькая хозяйка, нашёптывая ей в ухо утешительные слова, - забрела из соседней деревни да не успела вернуться. Девочке, ожидавшей было взбучки, скоро нашёлся стакан тёплого молока и печенье, а козе – пучок вчерашней подвявшей ботвы, и когда она опустила морду к лакомству, друзья увидели три блестящих рога, толстых и гладких, как ростки гиацинта, прорезывающиеся у неё изо лба. Они пристально уставились на девочку: может, и та окажется волшебной, на худой конец хвостатой или слепой? Но она только сосредоточенно жевала печенье, поводя молочными «усами», - обычный ребёнок!

- Что скажут про гостиницу с голодными постояльцами? – объяснила хозяйка, но Явор-то знал, что для неё просто нет большего удовольствия, чем быть добродетельной.

И всё же львиную долю посетителей составляла хитрая изумская молодёжь, недурно использовавшая запрет на ночные прогулки: темнота нечаянно «застигала» их у дверей гостиницы, где они и были вынуждены проводить время до утра с друзьями под звуки свирелей и маленьких обшитых ракушками барабанчиков. Смуглые руки то и дело тянулись к мискам калёного гороха и сливочной помадки, одни смеялись, другие украдкой бросали жаркие влюблённые взгляды, а кое-кто, не утерпев, вскакивал и проходился по залу в танце, огибая лежащих в полудрёме паломников и заставляя почтенных купчих стучать каблучками в такт. Анабель огляделась и присвистнула, впервые признавая силу госпожи хозяйки: у кого другого дело кончилось бы диким разгулом, после которого пришлось бы ещё долго разнимать дерущихся, утешать обиженных и склеивать разбитые чашки, но под бдительным надзором тётушки ночь превратилась в волнующий, но невинный праздник, с которого и самый последний бедняк не уйдёт расстроенным.

Вот в очередной раз раздалась нежная птичья песенка свирели, и шуточный соперник – юноши в землях Хунти оказались не дураки позадирать друг друга – не утерпел и крикнул:

- Эх, Мохан, робкий ты соловей! Завтра на площади, говорят, будут выступать заезжие музыканты! Так сходил бы поучился новым песням!

Мохан пытался было возражать, но самого его так заинтересовала эта новость, что скоро он махнул рукой. И вот уж вся гостиница бурлила обсуждениями: что за гости? Откуда? Какими судьбами в Изуме? В здешние глухие места нечасто заезжали мастера своего дела, но в этот раз, клялся Моханов недруг, у них и цветные шатры, и повозки с норовистыми, мохноногими северными лошадьми – не какие-то оборванцы!

- Не оборванцы, говорите? Да они у Семиградских купцов в долговой кабале, - как бы ненароком обронила остроносая купчиха, - те из них все соки и выжимают!

- Ну да, что ещё могло заставить их сюда приехать, - разочарованно загалдела молодёжь.

- Проигрались, самое смешное, в «Путешествие Икела»! - продолжила купчиха, - Я и говорю: что за сумасшедший сядет с семиградцем играть в семиградскую же игру. Они и в деле крючкотворы, и на отдыхе! Семиградец – он и во сне плутует, хитрый змей!

Все снова зашумели, соглашаясь, что житель Хунти честней семиградца в три раза – а потом и что градоуправление здесь справедливей, и богов чтут лучше, и дети смышлёней, а молодёжь отважней, и хлеб вкуснее, и розы цветут пышней...здесь друзьям стало скучно вслушиваться в разговор. Лиза умоляюще посмотрела на Анабель.

- Что?! – не выдержала та, пытаясь рассердиться на подругу, но никак не получалось.

- Ну хоть здесь, за тридевять земель, давай сходим на музыкантов посмотрим! – поканючила Лиза, - Подумай, какие бедняги, трудятся на противных семиградцев! И мы могли бы, если б не улизнули! А мы им монеток подкинем – и поможем немного!

- Ну нет!

- Вы чего спорите? – втянулся в беседу Явор, - хотите на музыкантов посмотреть? Да и я не прочь! Здесь такой народ музыкальный: что ни имя, то мелодия, у лестницы каждая ступенька поскрипывает: заметили, мы когда втроём в нашу комнатку поднимались, всё равно что песенку сыграли? Не говоря уж о свирелях: у каждого она за пазухой! Так что если музыканты вздумали их удивить, им придётся постараться!

- Тебе-то на что музыка? – угрюмо спросила Анабель, - ты и танцевать-то не умеешь.

- Не умею, так научусь! - пылко возразил Явор.

- А вот коли станцуешь кружок с этими молодцами, так и быть, пойду с вами завтра на площадь!

- По рукам! – глядя на просветлевшее лицо Лизы, пообещал Сын Ячменя.

Дожидаясь отмашки, Явор нервно выбивал пальцами дробь по столу: звук такой громкий и сочный, с каким стучат чётки у вдохновенного жреца. Но как только призывно, медленно, собираясь с силами, заиграла свирель, он встал вместе со здешними юношами: тётушка только открыла густо накрашенный рот, а оставшиеся за столами захлопали, одобряя смелость чужеземца.

- Эй! Эй! Тут сноровка нужна, выдержишь? – осторожно попытал счастье какой-то остряк, а увидев, что Явор нисколько не обижается, и другие принялись его добродушно подзуживать. Поддразнивали, что он слишком бледный: среди чайно-золотых товарищей по пляске он и впрямь казался худым и белым – чудом сбежавшим узником. Смеялись, что он, наверное, учёный книжник, а мотыгу и не поднимал никогда. Ну, тут уж Явор заливисто смеялся в ответ:

- Да я в поле, можно сказать, родился! – и эта нехитрая шутка была для него втрое смешней, ведь только он и знал, насколько близко к правде подобрался.

Кричали, что северяне толком и танцевать не умеют: сидят дома всю зиму, оттого у них ноги косолапые! Распалившемуся Сыну Ячменя и здесь было, что ответить:

- С таким пылом танцевать, как у нас после долгой зимы, без ума от радости, босыми ногами в грязи, вы, балованные южане, ни в жизнь не сможете! – и он даже почувствовал себя причастным к шумным деревенским сборищам, хоть и обходил их всегда за три версты. Нет, в этот миг он верил, что парнишка из увитого плющом дома был завсегдатаем весенних плясок, что это он подкидывал девушек в небо и ходил колесом!

Наконец, они двинулись: выступая по залу, вдруг раздавшемуся вширь, одним танцорам видимой прихотливо изгибавшейся тропой. Точь-в-точь как давешние муравьи, - подумал Явор. А больше он ни о чём не успел подумать. Танцевать было не слишком сложно: знай себе повторяй движения идущего впереди, выдыхай «Хха!» на каждом высоком прыжке так сильно, чтоб грудь к хребту прилипла, а на то, чтоб бояться, уже не останется времени.

Анабель жадно следила за другом: чуть резкий и угловатый, и, может, маловато чувственности в его движениях – кажется, здесь, в Яхонтовом царстве, ценят страсть, и вызов, и игру. Но он гнулся, и вился, и припадал к земле, и тянулся вверх, как молодая лоза, а то ещё замирал, ожидая следующего движения впереди идущего, сплетённый, как еловые корни в каменистой почве, с безмятежной улыбкой, а то ещё в каждой точке, в каждом движении сохранял равновесие так легко и прочно, что, казалось, сойдёт сейчас лавина – а он даже не покачнётся. Воздух стал густой, тяжёлый, ароматный, такой, что голова кружилась – ни малейшего сквознячка не просачивалось сквозь ставни, - свечи и лампы подмигивали от слаженного топота ног, кольца молочно-белого дыма поднимались к потолку, расползаясь на лоскуты, и выныривающие из-за них танцоры казались богами, сходящими на землю. О, Анабель, конечно, завидовала. Она завидовала танцорам, как завидовала ласке, резвящейся среди камней, и проворным паучкам, и рыбам, оставляющим лишь рябь на воде, потому что дни, когда она то и дело спотыкалась, падала, а вещи вываливались из рук, были так недавно, и ей всё ещё приходилось день ото дня быть строгим пастырем своему телу. И лёгкость, с которой Явор кружился и прыгал, была из тех, что ей не дано ощутить. Но всё равно – как это было красиво!

- Ах, змей! Пожалуй, я совершила выгодную сделку! За такое не жалко и музыкантов послушать... – прошептала она, склонившись к Лизе, но та, словно и не услышала. Дочь гончара вдыхала и выдыхала в так музыке, закусив губу, вздрагивая от ударов босых пяток о деревянный пол, и глаза её блестели. Как она сама хотела бы вскочить и завертеться волчком! Но обе подруги знали, что на это ей решимости не хватит.

Допела осипшая свирель, и танец кончился, оставив после себя гроздь раскатившихся ягод – смуглых танцоров, попадавших, где стояли, и ловящих ртом воздух. И бледного Явора, с рассеянной улыбкой замершего посреди зала. Зрители уставились на него, и Анабель видела, как они поёживались. Значит, по спине пробежал холодок: уж не лесного духа ли они приютили под крышей, надёжно запершись вместе с ним?.. Но тут Сын Ячменя повернулся к тётушке.

- Сделай милость, госпожа, налей кружку воды, и побольше! – и все облегчённо вздохнули! Человек, человек! И, ничуть не обиженные мастерством чужеземца, кинулись наперебой его поздравлять.

- Ну, не знаю, что ты ожидаешь от этих трюкачей, - бубнила Анабель, но слово своё держала: шла сквозь собравшуюся на крошечной площади толпу, юркая, как масляная капля. Здесь подлезет под локоть, там протиснется бочком, и тут же протащит за собой Лизу, а она уж – Явора. Только зеваки успевали удивлённо сморгнуть, увидев эту странную компанию: жёлтые глаза с прищуром, следом – разноцветные сандалии и белое облачко волос, и напоследок - застывшую, словно на дереве вырезанную, извиняющуюся ухмылку, как они уже исчезали из виду.

А что поделать, на каждый пятачок изумской площади, которую в другом городе назвали б в лучшем случае перекрёстком, имелась дюжина желающих, редкие счастливчики высовывались из соседних окон, а детишки, пища от восторга, перевешивались через бортики крыш и притворялись, что не слышат, как родители сетуют на потоптанные огороды. Девочек наверняка бы смяли да прижали к неошкуренным столбам помоста, если бы не Явор, шедший позади них: совершенно того не замечая, люди обходили его, как обходили бы каштан, вздумавший вдруг вырасти на площади. Анабель, умудрённая тренировками, знала, отчего это: глаза их видели светлокожего паренька, а тело – что-то твёрдое, вековечное, уходящее корнями в землю. Она сама чувствовала это каждым волоском, каждой складочкой кожи, стоило ей зажмуриться: так, бывало, она плясала на вырубке среди деревьев, и на каждое её движение они отзывались низким, сладким гудением сока в зелёных жилах.

Они ещё не добрались до первых рядов, запутавшись в густой бахроме роскошных праздничных накидок и бисерных сетках на волосах здешних красавиц, а нестройное бряцание настраиваемых инструментов прекратилось, и с помоста полилась нежная мелодия. Голос арфы крепчал, а потом вдруг замирал до еле слышного шёпота, как шорох моря, лижущего песок, и настойчиво просила о чём-то лютня, и смеялись в ответ бубенцы. Нет, это была не игривая музыка Хунти! Это...

- О Пряхи, как так! Это же одна из песенок моей мамы! – дёрнулась Лиза, узнав мелодию: только здесь, в руках умелых музыкантов, простая рыбацкая мелодия была глубже, гуще и слаще, тянулась, как сахарная нить, и была уже вовсе не такой простой. А может, и не рыбацкой: разве обязательно пропахнуть рыбой, чтобы выучиться долгому ожиданию да предсказанию переменчивой погоды? Разве не каждая жизнь такова: на самой кромке бездонного моря, и того и гляди ухнешь с головой?..

И тут она подняла глаза и увидела женщину, в чьих руках порхал, как птичка в силках, бубен. О, это и впрямь было как вбежать, разогнавшись, в ледяную воду: перехватило дыхание и даже зубы заломило, так прекрасна она была. Высокая – верно, на голову выше Явора, - и стройная, как веретено, от гордо задранного подбородка до острых носов бархатных туфелек, укрытая плащом смоляных волос. Лиза с трудом заставила себя перевести взгляд на длинное, мягкое платье цвета полуночи: стоило только отвлечься, стоило певице покачнуться или переступить с ноги на ногу, оно становилось бескрайним небом, становилось струящейся водой, становилось перьями в крыльях воронов, как будто в её силах было обернуться в ночь, как в широкий плащ. А в волосах её, словно подтверждая Лизину догадку, распускались ночные прелестницы, фиалки, все в холодных брызгах росы.

Зазвенела, захлёбываясь от восторга, лютня, женщина закружилась, воздев руки, и свет, отразившись от бубна, разбился на сотню крохотных сияющих осколков, заставивших зрителей ослепнуть. А потом она запела, и Лиза подумала: слава богам за эту назойливую, саднящую резь в глазах, потому что услышь она этот голос в благодушном настроении – сердце не выдержало бы такой красоты. Это был сочащийся мёд, это был ветер над благоуханными полями клевера, это был вечерний свет, обволакивающий резные шпили башен, это было жёлтое масло, тающее на горячей горбушке хлеба, в нём был и безмятежный покой, и бег без оглядки, он взмывал и падал, он шептал, заискивал, ласкал и приказывал.

Лиза даже не поняла, те ли были старые слова у песни или другие. Её мама, Груша, пела так, словно каждое слово исходило из её треснувшего сердца. Но этой женщине было безразлично, о чём петь: песня была лишь неприметной канвой для золотых нитей её голоса. Лиза шарила у себя внутри в поисках привычной тоски, нежности и надежды, которые рождались каждый раз, когда она была в настроении сесть и послушать маму, но какой там!.. Она чувствовала только восторг, от которого перехватывает дыхание: так смотришь на только что народившуюся луну и боишься поверить. Что за странная женщина и что за странное пение!..

Дочь горшечника не поняла, когда спало оцепенение: на второй песне, или пятой, или седьмой. Музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию, арфист затянул знакомую с детства песнь о Лансе, приручившем Каменного Вепря, и высокая женщина скользнула в тень шатра. Оставшись без её чарующего пения, Лиза приходила в себя, будто медленно выныривала из воды. Потом повернулась к подруге поделиться восхищением – и кто бы мог подумать, что можно забыть о человеке, крепко сжимая его руку! – но тут слова застряли у неё в горле. Ох, она глядела на то же лицо: тонкий прямой нос, острые уголки губ, два чёрных росчерка – брови вразлёт, от которых Анабель порою казалась изумлённой и надменной одновременно.

- О, добрые девы... - простонала Лиза, вдруг поняв, с кем замысловатыми стежками свели их затейницы Пряхи, и на всякий случай отпустила руку подруги – наверняка захочет уйти.

- Ничего, - улыбнулась Анабель краешком губ, - вероятно, это был мой злой рок, раз уж он догнал меня и здесь.

- Пошли-ка в гостиницу! Нам ещё надо заштопать одежду и поломать голову над картой...

- Уйдём на половине представления? Неужто она так плохо поёт? – это была самая тёплая изо всех усмешек Анабель, и Лиза ответила, даже не задумываясь.

- Нет, она поёт, как горы растут из-под земли!

Тут и Явор заметил, что к чему, удивлённо протянул «вот как», веря и не веря своим глазам. Но всё же он склонялся к тому, чтобы поверить, потому что сквозь шум толпы и шорох одежды он слышал, как всё быстрее и быстрее стучит, запинаясь, сердце Анабель.

Анабель думала об этом сотню раз и всю сотню раз решала, что повернётся и уйдёт, но сегодня к ней пришла мысль, что она не такая уж трусиха. Она была солдатом, пусть недолго, моряком, пусть чуть не умерла, ведьмой, пусть бесталанной, и лесорубом – и построила дом! Она преодолевала силу заклятия, сражалась с огненной птицей и читала стихи самому Змею. Да пальцев рук не хватит, чтобы всё перечесть! И с чего бы ей теперь бояться женщины, сбежавшей из дому?.. А вместе со страхом ушло и что-то ещё, отчего Анабель напоминала себе выпотрошенный да так и брошенный нараспашку сундук. Как будто вынули что-то, поддерживавшее её изнутри, что-то, что казалось неотъемлемой частью её сущности. Ан нет, взяли и вынули...она почувствовала себя такой лёгкой и звонкой, что невольно опустила глаза, желая удостовериться, что ещё не стала полупрозрачной.

Что же это было - вынутое? Обида? Гнев? Ревность? Вдруг Анабель наткнулась на объяснение, тотчас занудевшее, как больной зуб. Простое, но такое стыдное, что она поникла от разочарования в себе. О, это была зависть! Пока свободные люди ходили по свету с дудой в кармане, выбирали место для ночлега наобум, смотрели, как меняют цвет деревья по осени, и пели хором, она была вынуждена просиживать часы на званых обедах за рыбным желе или, скорчившись под грудой одеял, затыкать уши, пытаясь спрятаться от проникавших в щели каменного дома сквозняков, мокрых и холодных, как змеиный язык, и отголосков сплетен, - в обоих случаях безуспешно. И мать, увидев манящий огонёк другой жизни, подобрала юбки и припустила за ним безо всяких сомнений. Неудивительно! Но почему этого же не перепало ей, Анабель? Чем она была хуже? Эти мысли прочными, просмоленными верёвками заплели девочке голову. Но теперь...теперь она была солдатом, моряком, ведьмой и лесорубом – и, чёрт возьми, она столько раз сама выбирала место для ночлега! Она стояла перед матерью с Игг, пылающим самородком, на плече, и ни чуточки не казалась себе обделённой. Предмета зависти больше не существовало, так что же она должна была чувствовать?

Обида никуда не делась – но обида легковесна и похожа на мятое тряпьё, ею не забьёшь, не заполнишь образовавшуюся пустоту. К тому же обида – это, вероятно, что-то вроде семейного порока у них в роду. Вайль был обижен на свою чудаковатую мамашу, но сильная и беспечная Алиса – та, к слову, никогда не поминала своих стариков, никак тоже сбежала от них однажды к своим зельям да заговорам, ведь кто прочит дочери ведьмину судьбу? – пришлась крепко по душе Анабель, так что и её собственная непутёвая мать, верно, не так уж плоха...Вот и Лиза смотрит на неё, глотая воздух ртом, как рыба! Что же делать-то?... Плевать обидчице в лицо ей уже совершенно не хотелось, но сказать ласковое слово тоже не повернётся язык. Ах, а ещё эти фиалки в её волосах, на которые Анабель засматривалась ещё крошкой: столько лет прошло, и не оббилась, не потускнела пурпурная эмаль...

После двух или трёх баллад передохнувшая певица вернулась на помост: её голос закапал тихонько, как водяные часы, чтобы понемногу набрать мощь прибоя. Лиза старалась не очаровываться в этот раз: всё-таки нехорошо она обошлась с Анабель! Если б только догадалась, что дочке будет так горько...Нет, безнадёжно. Лиза вздохнула. Это всё равно что Луна бы спустилась с небес и завела земного дитятю: что ж, разве можно было бы требовать, чтобы она осталась нянчиться с ним? И она позволила себе снова потеряться в волнах её медового голоса, в сиянии её глаз, бледно-голубых и холодных, как битое стекло, в изгибах белых, как молоко, запястий.

Весёлые песни сменялись грустными, рыбацкие – героическими, а прекрасная госпожа так ни разу и не дала понять, что заметила свою дочь. Только дарила скупые улыбки - да что там, лишь бутоны улыбок! - тем, кто, поддевая друг друга загорелыми локтями, подавался к сцене на каждой передышке, ждал, как рыбак ждёт серебристую спинку, промелькнувшую в глубине. Но когда всё закончилось, прозвенели монеты, щедрыми горстями посыпались на помост так, что у музыкантов захрустело под башмаками, и арфа, цеплявшаяся порванными струнами за кружевные манжеты хозяина, была упрятана в чехол, а вежливые изумцы, почувствовав, что их усталым гостям пора отдохнуть, разбрелись по домам, она спустилась к ним, свежая и хрупкая, как ночной цветок.

Лиза ждала было расспросов и других скучных, но обязательных слов, когда сталкиваешься с матерью нос к носу в том месте, где тебе быть не велено, но женщина-луна склонилась над дочкой, провела тонкими пальцами по кое-как обрезанным прядям и сказала:

- О, тебе очень идёт.

- А где же дудочник? – невпопад хрипло спросила Анабель.

- Да он женился в прошлом году на дочке картографа – как раз как мы вернулись из Старого Королевства. Богатое приданое в обмен на рассказы о всех тех местах, в которых мы побывали, я полагаю, - она рассмеялась так, что даже смахнула с ресниц слезинку, - ведь немногие отваживаются теперь отправиться туда. Что за свадьба была, гуляли три дня.

С помоста раздался одобрительный гул музыкантов. Лиза вспомнила, что, кажется, с дудочником-то она и сбежала, но теперь, похоже, нисколько не грустит от его измены. А вот Анабель посерела от стыда: рассталась с ним легко, как с надоевшей вещью. Точно, как с отцом.

- О, малышка! – Мать читала её мысли, - Он же был только поводом, хотя я очень ему благодарна.

- И отец был только поводом... - утвердительно продолжила Анабель.

- Слишком уж много нам, благородным барышням, дают читать любовных романов, - она снова рассмеялась, как будто попадали на пол стеклянные бусины, - я старалась, чтобы они тебе не попадали в руки!

- Если уж и правда хотела воспитать меня по-другому, что ж не взяла с собой?

- Хмм, - она склонила голову на бок с участливой и нежной улыбкой, но тонкий росчерк вскинутых бровей всё равно, таил какую-то насмешку, и тут Лиза поняла, отчего подруге так сложно любить свою мать, - так ты обижаешься. Не надо, малышка! Я могу сколько угодно петь о дорожной пыли теперь, когда поела с золотого блюда, но, поверь мне, бродяжка по рождению никогда ничего такого не споёт... А у моего ребёнка должен был быть выбор.

Анабель стояла, сжав губы, силясь найти хоть какие-то слова для ответа, но мысли мельтешили и путались: вот, спустя годы, она слышит хоть какое-то объяснение! Но тут их грубо прервали: из шатра выкатился толстенький, белобрысый кудрявый человечек, завёрнутый в необъятные одежды. Он засунул большие пальцы за широкий ремень, украшенный золотыми бляхами, и с кислым лицом огляделся. Наконец, он вперил взгляд в певицу и закричал:

- Ирма! Давай поторапливайся! – и скрылся снова, бормоча под нос – Эх женщины, канаты быстрее перетрутся, чем устанут их длинные языки...

Певица положила руку на плечо Анабель и прижалась губами к виску дочери – тому, который не охраняла воинственно нахохлившаяся Игг. Изящный, но сухой поцелуй.

- До встречи! – она повернулась, взлетела по ступенькам, лёгкая и тонкая, и исчезла.

- Однако... - протянул Явор, совершенно сбитый с толку, - немного же вам времени понадобилось, чтобы объясниться.

- У меня от неё голова разболелась, - призналась Лиза, - она так прекрасна! Когда сова летит в ночи и воздух играет с мягким пухом на её крыльях – вот так она прекрасна, твоя Ирма! И голос её чарующий. Но от попытки понять, о чём она думает, у меня болит голова. Легче притвориться, что я её и не видела.

- И мне легче притвориться! Но я не хочу, не могу! - Анабель с досадой топнула и забормотала, - Буду тогда просто трусихой – а разве солдаты, ведьмы, моряки бывают трусихами? Что я говорю, Лизонька, булочник и тот оказался храбрее нас, а? Помнишь? Надо бы мне побыть одной...

Она кинулась в смятении к ближайшему проулочку, и уже из-за поворота они услышали:

- Явор присмотрит за тобой, да, сестрёнка?

Анабель шла, полная злости, и недоумения, и ревности, широко раскрыв глаза, пока от режущего, сушащего их воздуха совершенно не ослепла. Всё было лучше, чем заплакать сейчас. Она не видела ни детей, ни зверей, ни кокетливо изогнувшихся каменных девушек на крыльце старинного особняка, ни зелёных лиан, норовящих игриво шлёпнуть по плечу – сыграем, мол, в салочки. Тело кое-как справлялось само, уворачивалось, подавалось в сторону, и прохожие с удивлением глядели, как она в последний момент увернулась от гонца, несущегося во весь опор: между её плечом и стременем вошёл бы разве что волосок. «Дикарка» - шепнул кто-то и сыпанул щепоть земли через плечо. Другая покачала головой – «Ходит во сне, бедная». Игг расцарапала ей плечо до крови, силясь удержаться, но Анабель и не заметила: только и думала о том, как бы справиться с новыми чувствами и втиснуть их в старую пустоту.

Постепенно, однако, прохожих становилось все меньше, и когда Анабель всё же замедлила шаг и сморгнула, то заметила, что спокойно идёт себе по прямой и никто не норовит подкатиться под ноги или запустить провисшую от тяжести корзину у неё над макушкой. Она удивлённо огляделась: да людей вообще не было вокруг! Далеко за её спиной виднелась взъерошенная фигурка мальчонки, со страхом и возбуждением наблюдающего, что же будет с незнакомкой, заплутавшей в заброшенных домах.

- Эй, если сюда нельзя ходить, так и сказал бы мне! – крикнула она ему, но он пустился наутёк.

Анабель вздохнула. Так или иначе, случилось то, чего она и хотела, - она осталась совершенно одна. Даже принялась было загибать пальцы, силясь посчитать, сколько дней ей уже не выпадало этого удовольствия, но сбилась и бросила. Ей досталась лучшая компания, о которой можно было мечтать, но всё же, всё же...Летом в Кармине, бывало, она забиралась на какое-нибудь старое дерево всё выше и выше, пока листья совершенно не скрывали землю, и тогда ей мнилось, что она плывёт среди бескрайнего зелёного моря, что весь этот мир – зелёное море, и нет никого, кроме неё, и некуда спешить...ха! Побывав в настоящем море, она могла поклясться, что мягкая, переменчивая, вечно ищущая солнечных лучей листва куда лучше. А теперь ей приходилось приноравливать шаг к мелким Лизиным шажкам, а делая лишний глоток воды – думать о Яворе, хватит ли ему, ведь ему надо куда больше?.. Иногда так хочется тишины! А рядом сопит веснушчатый носик подруги. Или Сын Ячменя стоит совершенно безмолвно – и это ещё хуже. А сегодня с утра Анабель притворилась обрадованной, когда Лиза взяла на завтрак сладких пончиков, хотя взгляд её постоянно соскальзывал на шипевшие от горячего масла яйца в хрустящей корочке: если уж тратят они большей частью Лизины деньги, так стоит ей быть поскромней. Не то чтобы она была чересчур самолюбивой, и не то чтобы общество друзей было ей в тягость, но да, порой она очень тосковала по старому ощущению свободы.

Что ж, хотя бы до зелени здесь было рукой подать – все дома оплела, завиваясь, цепляясь сама за себя, подмигивая фонариками спелых плодов, горькая дыня. А дома эти заброшенные были – Анабель готова была поклясться! – красивейшими во всём городе. Никто не втискивал между каменными особняками лачуги и сарающки, и они стояли во всей своей славе и великолепии. Низкие ступеньки, перетекающие друг в друга, походили на лёгкую рябь на воде, в парадные двери всадник мог бы заехать, не снимая шляпы, а сверху кое-где ещё подмигивали в редких бликах солнца шишечки башен. Их, вознёсшихся высоко, пощадили здешние влажные туманы, и они блестели, будто высеченные только вчера.

Анабель вглядывалась в полузаросшие мхом рельефы на стенах, когда ей почудилось движение за соседним домом. Тихо, как паучиха, прокралась туда: на крылечке стоял и смотрел на неё, приоткрыв пасть в улыбке, пушистый лис.

- Эй, старина лис! Не уходи, подожди-ка, - тихо заговорила она и, вытянув руку, стала приближаться к нему, но лис махнул хвостом и побежал вперёд.

Через пару домов снова остановился - дожидался её? - а едва она подошла, потрусил дальше на мягких лапах, оглядываясь через плечо. Остановился. Подождал. Побежал опять. Анабель уже начала было привыкать к этой странной прогулке, как вдруг зверь повернул к старому, насквозь чёрному и безобразно заросшему – из-под свежих побегов повсюду торчали засохшие серые прутья – дому и исчез. Девочка осмотрела заросли, заглянула под крыльцо, надеясь увидеть там лисье логово, походила вдоль глухих стен – от вездесущих листьев-лап казалось, что и окон-то у дома нет, - и, прикрыв головку Игг от острых прутьев, шагнула в темноту дверного проёма.

После дневного света, яркого даже в оплетённом зеленью Изуме, перед глазами замерцали тёмные пятна, и сперва Анабель не разглядела и собственной руки. Но постепенно зрение вернулось к ней, и в слабом сиянии, исходящем от огненной птицы, она увидела большую статую сидящего человека. С плеч свисала истлевшая накидка, истончившаяся ткань провисла под медной булавкой с жемчугом на головке: и не представить, сколько лет назад любящие руки накинули красное полотно и заботливо подкололи. Перед статуей стояли котелки и вазочки со сладостями и благовониями: первые давно уж превратились в вязкую, чёрную, безымянную массу, а в стеклянных бутылочках со вторыми лежали сухие мухи. Лицо человека – человека ли? – можно было бы назвать прекрасным, если б не крепко зажмуренные глаза и сжатый рот, как будто он сдерживал то ли слёзы, то ли гнев. А вот краска была свежа, как нанесённая лишь вчера: огненная спираль вырывалась из его рта, завивалась по лицу и устремлялась вверх. Значит, давно заброшенный храм, да?..

- Ты принесла сюда живой свет. Мне не загасить его, - женский голос звучал с мягкой укоризной. - Я так не усну.

Анабель кинула взгляд на статую — нет, голос шёл не от неё. Кажется...кажется, он доносился из дверного проёма - сами доски дверей давно сгнили, - ведущего вглубь храма. Она ещё различала рюши паутины над этим провалом в черноту, но за ним в слабом свечении Игг уже нельзя было ничего различить.

- Это Игг, она огнептица. Очень жаль, если я потревожила вас, но, пожалуйста, не надо её гасить, - ответила Анабель как можно вежливей и прикрыла птицу ладонью. Мало ли на что способны здешние боги?

- Мм... - женщина помолчала. - Ты не уходишь. Не боишься меня, девочка? Ты случаем, не моя дочь?

- О, боюсь что нет, госпожа. Моя мать там, в шатре на площади...

- Да, конечно, конечно...На большой городской площади? Той, знаешь, напротив Дома Младших Сыновей? Я всегда вспоминаю её с улыбкой. Ни с чем не спутаешь его расписные изразцы, правда же?

- Простите, госпожа, все площади в этом городе довольно тесные на мой взгляд - ведь я чужеземка. На них едва ли разъедутся несколько телег. И изразцов у вас не делают уже давно, госпожа, считают, что глина слишком опасна, - Анабель старалась не выказать своего удивления. Может, это дух проклятого места?.. О таком она читала только в сказках, но другого объяснения ей на ум не приходило.

Женщина вздохнула, и паутиновая завеса покачнулась. Пахнуло прелой землёй.

- Много времени прошло. Здесь так пыльно, в моём храме, - печально сказала она, - всё пришло в запустение. Теперь я вижу это в свете твоей птицы.

- У статуи всё ещё очень красивая брошь, - попыталась утешить её Анабель, лихорадочно осматривая затхлое, неухоженное помещение, но больше ни за что красивое взгляд не зацепился. Ничего: ей ли, ужившейся со старой Алисой, бояться беспорядка? - Ну, накидка порвалась, но что это за печаль в городе, где последние попрошайки обёрнуты в легчайшие отрезы хлопка? Хотите, принесу вашему богу новую? Да и остальное можно привести в порядок, если вы позволите, госпожа. Даже в самом запустелом храме должна быть где-нибудь метёлка...

- Мои девочки, мои дочки пропали, разве можно теперь украшать их дом! - Вскрикнула её собеседница, увидев, что гостья уже готова была взяться за дело всерьёз. Слова женщины прозвучали резко, но Анабель почувствовала в них неуверенность. Так звучит довод, сотни раз повторенный в споре с самим собой.

- Простите, госпожа. Разве вы в этом виноваты?

- Я сама их отослала, глупая! Поцеловала, благословила. Только насмешила судьбу, а ещё жрица! Что это за причуда - разлучать таких крошек с их матерью.

- И я так думаю, - покивала Анабель, вспоминая свою мать, легконогую и равнодушную, - с матерью рядом всяко лучше.

- Ах, нет, конечно! Если б не знала, что ты чужеземка, подумала, что совсем глупая. Глиняные чудища уже пылили на Изумских улицах, когда я отослала их вниз по реке. Останься мои девочки со мной, их косточки уже давно растащили бы оголодавшие храмовые мангусты. Как мои.

Анабель понадеялась, что невидимая собеседница не увидит, как она зябко поёжилась. Значит, и впрямь ей довелось разговаривать с мертвой! Если можно так назвать ту, от которой уже и горстки праха-то не осталось.

- Отчего ж вы тогда горюете, госпожа? Если сделали, что могли, и по велению сердца?

- Оттого и горюю, что этого оказалось недостаточно. Получается, милая моя, иметь детей - это всегда одно сплошное сожаление, - горько усмехнулся голос. - Мечешься-мечешься, а всего не предусмотришь. Хотя и радость большая тоже, но это я успела забыть. Я попыталась дать им лучшее из того, что было у меня в рукаве в ту кровавую ночь: возможность. Надежду. Выбор. Но какое ж это слабое утешение!

Анабель дёрнулась, словно получила оплеуху. Выбор - разве не об этом же говорила её собственная мать, плясунья Ирма? Анабель и не попыталась угадать, чувствовала ли та радость или сожаление. Но хоть думала о ней, и сподобилась подарить дочке то, что дарят, отрывая от сердца, другие матери. Пусть и на свой прихотливый манер. Так ли уж она была неправа? Ведь, в конце концов, на её, Анабель, белой шейке не затягивается нынче добро спряденная, крепко свитая семиградская долговая удавка.

Стоило девочке ухватить эту мысль за хвост - тут же поняла, что нужно делать. Поблагодарила мёртвую жрицу за науку и пожелала доброго отдыха, поклонилась впопыхах зажмуренной статуе, схватила Игг подмышку - чтоб меньше царапалась, - и ринулась, под удивлённое "Прощай" мёртвой жрицы, под немигающим взглядом желтоглазого лиса, к центру города. От сухой, неприятной, как песок во рту, тишины старого храма к несмолкаемому людскому гомону, в котором, какие бы беды ни приключились, всё пробиваются, как свежие всходы, счастливые голоса.

Лиза чувствовала себя совершенно растерянной. Возвращаться в гостиницу, где пухлощёкая хозяйка непременно спросит, куда же подевалась их спутница, совершенно не хотелось, и увидев, как музыканты спустились по шаткой лесенке и скрылись в закоулке, девочка потянула Явора за ними. Так они оказались в неприметной харчевне - грязноватой, с мутными стёклами и стенами, насквозь пропахшими подгоревшим бараньим жиром. Зато долговязого хозяина в жёлтом фартуке, похоже, не заботило ничего, кроме румяных кусков мяса, стрекочущих на решётке, да раздувающихся в печи лепёшек: казалось, если б у него перед носом, прямо за рябой от отпечатков кружек стойкой Ллейн Белое Крыло стал бы продавать корону Старого Королевства говорящим собакам, он бы и бровью не повёл.

- И очень кстати, - буркнула Лиза, выложив Явору свои соображения, - милой, вежливой беседы я бы сейчас не перенесла.

Музыканты, видимо, разделяли её мнение: заняли лучший угол с парой потёртых диванчиков и обрезком ковра, кинутым на стол вместо скатерти, и, назло семиградцу, ёрзающего за соседним столиком, вовсю смеялись и лакомились финиковым вином.

Баранина, жирная, мягкая, остро пахнущая шерстью, молоком, травами, была чудо как хороша, и Лиза пожалела, что подруги с ними нет. Зря она всё-таки заказала с утра эти медовые пончики, ведь знала же, что от сладкого у Анабель болит голова и портится настроение. Вот здешние, без изысков, угощения пришлись бы ей по душе.

Она вообще не могла перестать о ней думать. Сколько дней они провели с Анабель вместе? Лиза попыталась сосчитать, но сбилась и бросила. Вместе ели мелкую рыбёшку, зажаренную щуплой поварихой "Пьяной Осы" целиком, прямо вместе с головой и потрохами. Вместе отползали по палубе вслед за тенью паруса в ленивые дни. Вместе вычёсывали морскую соль из волос. Повисали на колодезном вороте в Урсе, наблюдая заворожённо, как в струйках пролитой воды стеклянные мостовые искрятся и наливаются цветом. Смотрели на танцы жителей гор. Умирали от жажды. Выжили. Конечно, рядом был и Явор, добрый и терпеливый, как старший брат, о котором она всегда мечтала. Или даже лучше, ведь настоящие старшие братья, как она догадывалась, - любители давать противные клички и рассказывать страшные сказки на ночь. И да, конечно, она любила Явора. Но Анабель - Анабель толстыми, кручеными корнями успела врасти ей в сердце. Теперь, покинутая, она чувствовала себя так, как если б у неё отняли руку или ногу. Пусть и убеждала себя, что это ненадолго.

- Прости, прости, веду себя, как ненормальная, - она обняла Явора, насколько позволяли жирные от баранины руки и здешняя угловатая мебель, - Я так скучаю по дому. Да само слово "Кармин" здесь для всех - пустой звук! Может, найдётся здесь какой-нибудь ученый, который знает, что Кармин - закорючка на краю карты, совершенно для изумцев бесполезная. Но не больше. Так что мне уже и самой он кажется просто мороком. И Анабель - единственная моя ниточка. А если она уедет сейчас со своей матерью...

- Ну что ты, - облегчённо рассмеялся Явор и потрепал её по плечу, - если уж этого не случилось сколько-то там лет назад, теперь точно не случится. Любую мать, конечно, можно уговорить: даже мою, а она была что кремень с острой кромкой! Но Анабель, на наше счастье, слишком гордая.

Может, и так, - подумала Лиза, но то и дело бросала беспокойные взгляды в угол, где, встряхивая чёрными волосами, хохотала Ирма. Она казалась королевой среди подобострастных придворных: все, от самого лопоухого на свете мальчишки с колокольцами на поясе и до седобородого господина в алом берете с пером, подливали ей вино, подкладывали подушечки под спину и узкие, как щучьи морды, ступни, обмахивали её веером и, как зачарованные, ловили каждое её слово. Впрочем, признала Лиза, если они и были её подданными, то это были самые счастливые подданные на свете. Улыбки не сходили с их лиц. Даже семиградец позволил себе расслабиться: пухлый кошель отвисал под тяжестью того, что заработали сегодня музыканты, и купец выглядел умиротворённым, как суслик по осени.

- Какой бы важной госпожой она ни была до того, как сбежала с музыкантами, в столице наверняка никто не преклонялся перед ней с такой искренностью, - улыбнулся Явор.

- И то правда. Но, может, это от вольного воздуха она стала такой прекрасной, - мечтательно протянула Лиза, - ведь красивая же, да?

- Красивая, как соль, - усмехнулся юноша, и она поняла, что это значит для Сына Ячменя. Соляные крупинки красивы, спору нет: похожи на россыпь необточенных алмазов и так и сияют на солнце, но в то же время для него, Явора, - верная смерть. Нет, не так уж ему понравилась Ирма. - Наша Анабель получила от неё это изящество в подарок, но она гораздо красивее, что ни говори!

Лиза благодарно сжала ему руку - приятно знать, что она не одна думает о подруге.

Но не успела она вернуться к своей лепёшке, бамбуковые занавеси на дверях со стуком и треском разлетелись, заглушив даже шкворчание мяса и смех Ирмы. На пороге стояла Анабель, и вид у неё был очень решительный - как тот, с которым она глотала дурманящее зелье Осанны, с которым она ворвалась защищать Лизу от горожан, посягнувших на гончарный круг. Лиза любила смотреть на неё такую: губы поджаты, глаза горят, волосы встопорщились, как мех на загривке разозлённого зверька. Что-то важное и настоящее в подруге в этот мгновения стряхивало дрёму и выглядывало, сверкая золотым оком: Лиза бывала такой, погрузив руки по локоть в мягкую глину, Явор...Явор, быть может, в ту ночь, когда то унылые, то пронзительные стоны свистульки раздавались над лесом, и он решался идти с ними. Но стихией Анабель была борьба, что уж тут говорить.

Она едва перевела дух, кинула взгляд на Ирму, с лица которой улыбку как стёрли - что ещё выкинет лихая дочурка?.. - и на друзей. Все, мол, здесь. Пригладила волосы и размашистым шагом подошла к семиградцу.

- Хочу выкупить у тебя вот этих, - она грубо ткнула пальцем в музыкантов, сдёрнула у толстяка с пояса и бросила на стол мешочек с набором для "Путешествий Икела", - сыграем?

- И что же ты мне предложишь, грубая девчонка? - небрежно ответил тот вопросом на вопрос, но в его голосе чувствовалось волнение давно не развлекавшегося игрока.

- Проиграешь - буду тоже отрабатывать, - она миг поколебалась, потом кивнула на Лизу с Явором, - и вот этих возьмёшь. Парень вообще двужильный!

Лиза поперхнулась. Это что ещё такое! Чуть не умерли, убегая от работорговцев, чтобы потом самим даться в руки этому кровопийце!

- Может, она знает, что делает, - шепнул растерянный Явор, но Лиза прекрасно знала, что это не так. С подруги сталось бы с разбегу кинуться в омут, а потом уж соображать, как выплыть. С другой стороны - она взглянула на белое лицо Ирмы и немой вопрос, застывший в глазах её спутников, - если Анабель хотела сбить с матери её равнодушие и спесь, ей вполне это удалось.

- Малышка, тебе что, себя не жалко? - пробормотал сбитый с толку семиградец. Игру начинали с золотой монетки, может, с полудюжины, но эта глупая девчонка хотела разделаться побыстрей. В конце концов, это даже оскорбительно! "Путешествия Икела" - не только способ обогащения, но и искусство, - Я человек добрый, поэтому предупреждаю...

- Спасибо, добрый человек, - сухо отрезала Анабель и села напротив.

Семиградец склонился над столом и принялся вытряхивать на стол фишки. Что ж, пусть расплачивается за свою наглость!

Всё шло по плану. Набор купца оказался самым что ни на есть простым, для семиградцев, может, и учебным даже, но неудивительно, что с ним он легко обыгрывал иноземных растяп: всё поле, от края до края, занимали, наползая друг на друга, семиградские мифы, предания и легенды. Ха! Анабель мысленно возблагодарила отцовскую библиотеку, но особенно - старичка-учителя, который, не жалея хилых своих сил, бил Анабель по пальцам указкой, стоило ей только отвлечься или замечтаться. А на указке той - пожелтевшей от времени палочке слоновой кости - с одной стороны пройдоха Опли передавал людям письменность, с другой - Истия сталкивала корабль в воду своей огромной ладонью. Так что семиградские мифы отпечатались у неё не только в голове, но и на коже, прямо на тыльной стороне ладоней.

Каждый народ волен почитать богов по-своему, но также верно и то, что в глубине души всякий считает свой способ наилучшим. Боги земель Хунти, с их безмятежными улыбками, тяжёлыми складками в уголках век, тонкими, трепещущими ноздрями и длинными мочками ушей всегда казались Анабель странными, и странным вдвойне было то, что они совсем не были похожи на самих жителей Великого Леса. Как будто однажды, в незапамятные времена, сорок сороков прекрасных братьев и сестёр сошли с небес и разделили власть надо всем здешним зелёным миром. Боги Королевства были гораздо понятней и любимей - они были ядром всякого дела, места, сущности, как зёрнышки, сокрытые в сердцевине яблока. При должном усердии или просто по счастливой случайности всякий мог почувствовать их: могучие жилы Копьеносца в собственной напружиненной руке, пославшей в полёт смертоносное острие, хребет Змея в своей спине - когда боролся с качкой посреди скользкой палубы и устоял, острый слух и чуткий нюх Четырёхрогого - войдя в одиночестве под лесную тень. Но семиградские боги...откуда они вообще взялись?! После долгих раздумий Анабель решила, что ими стали лучшие образчики самих семиградцев: умные, утончённые и бесстыжие. Зато более распаляющих воображение книг, чем семиградские мифы, было не сыскать, и, сидя в одиночестве в нетопленой библиотеке, Анабель часто то заливалась румянцем, то сжимала в гневе кулаки. И если бы игру с любой другой чужой верой девочка назвала бы богохульством, тут она с лёгким сердцем ринулась в бой: да что бы ни случилось с ними по её вине, эти божества претерпевали ещё и не такое!

Она знала, где вьют гнёзда меднопёрые птицы, что отвечать на загадки богини росы, как собрать янтарём шерстинки божественной львицы. Знала про народ, чьи дети вылупляются из яиц на восходе, стареют, пока солнце катится по небу, и умирают на закате дня. Помнила, что мелкого духа можно поймать, накрыв лавровой чашей, а большого - отогнать, подув во флейту с обратной стороны, что полная луна - лицо богини охоты, а месяц - хвост её верной гончей. Что письма, написанные молоком на коже белого ягнёнка, будут светиться при лунном свете, и в старину пастухи и пастушки обменивались любовными посланиями, даря друг другу остриженных барашков. Что сердолик прогоняет старость, а бирюза - скуку. И ещё множество других вещей, которые угадывала порой по полунамёкам. А порой - задавала угадывать и самому семиградцу.

Торговец сначала удивлялся, потом злился, потом заподозрил обман, а того хуже - жульничество с помощью волшебства. Тайком ухватился за талисманы, посмотрел на девчонку и искоса, и исподлобья, и сквозь стеклянный стакан - нет, ничего такого! Похоже она оказалась образованней, чем он ожидал, даром что оборванка. Похвально для здешних варваров, но не в таких же обстоятельствах! Однако чем дольше длилась игра, тем больше он понимал, что, может, его противница и искушена в легендах, но в самой игре - новичок. И вряд ли знает назубок негласные правила и запреты, которыми обросли "Путешествия Икела" за долгие годы. Ведь были ситуации, с которыми справиться простому смертному было бы не под силу, и подводить к такому другого игрока считалось сначала дурным тоном, грубым и недостойным человека умудрённого, а потом с такими наглецами и вовсе перестали садиться за один стол...но разве кто предупредил об этом чужестранку, понахватавшуюся знаний пёс знает где!

И через пару обманчиво лёгких ходов на Икела упала неподъёмная чёрная тень Кеика.

Анабель ещё судорожно пыталась что-то сделать, и поджарый Икел бегал вокруг исполина, швыряясь в него камнями, но гнусавый голос торговца слился в её ушах с громоподобным рёвом разбойника:

- Ахха-ха! Четыре матери у меня, слабый человечишка, и вчетверо сильнее я тебя! Только когда четыре острия одновременно вспорют мою грудь и уткнутся мне в сердце, тогда я умру, но не родилось ещё на земле многорукого!

О, она прекрасно помнила эту историю!

Случилось это в злосчастный день, когда косоглазый Флойо, любитель веселья, изобрёл вино. Смекнув, что никто на земле ещё знать не знает, как хмель ударяет в голову, решил он подшутить. Посмеиваясь, поднёс вечный проказник Пряхам кубки с багряной влагой, а те доверчиво приняли да осушили их. Много странного произошло в тот день с людскими судьбами, чего никогда не случалось впредь, но страшней всего было то, что затосковали опьянённые богини от одиночества да задумали не покров выткать, а целого человека. Тяжёлая золотая нить стала ему волосами, грубая синяя - венами, алая - плотью, нежнейший, молочной белизны шёлк пошёл на его кожу, а бурый моток спутанных ниток заменил великану сердце. Наутро очнулись Пряхи, и в ужасе отшатнулись, увидев своё творение. Кеиком, Виноградным Жмыхом назвали они юношу. Но вышло так, что даже великие рукодельницы не смогли вложить в прекрасное тело душу: не влёк его ни смех, ни песня, ни розовощёкие девицы, и только мрачным удовольствием вспыхивало его лицо, когда он видел чьи-нибудь страдания. Но всё же ни у одной из Прях не поднялась рука на Кеика, ведь они полюбили его, как родного сына. Пусть же другой выполнит чёрное дело за них! С тяжёлым сердцем выткали они ему смерть от клинка героя, да отпустили на землю - встречать свою судьбу. Но шли годы, а никто из смертных не мог с ним совладать, и много людей он изувечил или принудил бежать с отеческих земель и скитаться в слезах и пыли, и многие пастбища вытоптал, и иссушил ручьи.

Тем временем жил в Аронте славный и удачливый воин, по имени Прион. Немало гордецов и хвастунов он смирил острием своего меча, а дно морское вокруг Семиградья было усеяно остовами кораблей, которые он затопил. Сокровищница его сияла как полуденное солнце от золота и серебра, от сапфиров и смарагдов, а лучшим украшением её был дар пучины, Морское Яблоко - огромная жемчужина с розовым отливом. Не раз пытались отбить её завистники, не один ловкий вор сложил свою голову, пытаясь её умыкнуть, но Прион хранил Морское Яблоко, как зеницу ока: сулил ему оракул множество бед, коли лишится он своего сокровища.

Раз посватался Прион к красавице Синнефо. Давно уже в неё был влюблён искусный Варис, покровитель ремесленников, но не желала легкомысленная дева даже видеть его, бога простолюдинов. Гож ли ей, царской дочери, такой союз? То ли дело воин - почётно быть ему супругой! И люди склоняются пред ним с благоговейным страхом, и сокровищницы его ломятся от золотых монет, и такой он искусный охотник, что беломраморный пол Прионова дворца устлан мягчайшими шкурами, и будет она, Синнефо, бегать по нему босая и легконогая! И вышла глупышка замуж за Приона. Но только горе принёс он ей: ничего ведь не знают грозные воины о том, как обуздать ярость, укротить злость. Как-то, набегавшись вдоволь по пушистым шкурам, решила юная госпожа полюбоваться Морским Яблоком, да невзначай уронила его и разбила. Прион, трясясь от гнева, алчности и страха перед предсказанием, подобно тифону набросился на жену - выхватил меч да отрубил ей неловкие руки по самые плечи. Как одумался - раскаялся, а сделанного не воротить.

Но услышал об этом Варис, обычно тихий да улыбчивый, да всколыхнулся алым жаром. Всё ещё любил Варис Синнефо и не простил учинённой ей обиды. Взял в одну руку волшебный молот, в другую - тиски из звёздного металла и спустился на землю - судить Приона божьим судом, карать божьей карой. Забрал бог глупышку Синнефо и увлёк в свою обитель, где сделал ей новые руки из серебра, с ногтями из опала - ещё краше прежних, и стали они с тех пор жить счастливо, как муж и жена. А Приону в наказание, чтоб вечно помнил о своей жестокости, прирастил Варис к плечам отрубленные женины руки.

Как только ни пытался воин избавиться от этих рук! Пытался он в ожесточении и оторвать их, и отрубить, но ни железо, ни камень не брали их. Были они столь же послушны, как родные, и стоило Приону возжелать что-то взять, чего-то коснуться, словно в насмешку белые, холёные руки Синнефо протягивались к желаемому так же быстро и ловко, как и его смуглые лапищи. В конце концов, понял Прион, что вот они - страдания, предсказанные оракулом, и не Морское Яблоко принесло их, а собственная его злоба. Не перенеся унижений и насмешек над своим уродством, потеряв гордость и власть, бежал Прион из дома и из города, и стал скитаться по островам, кормясь где мелкой работой, где подаянием. Кожа его погрубела, ветер прорезал в ней морщины, поседела борода, и так худ и жилист стал бывший владыка, что без страха засыпал в лесу, потому что волки воротили нос от такой незавидной добычи. Понемногу строптивый дух его смирился и успокоился, и однажды даже боги решили, что отстрадал своё Прион. И в этот ночной час мягкий голос разбудил его и велел плыть на дальний юг, на остров, где сидел, как медведь в зловонной берлоге, жестокий Кеик, окружённый костями героев, которых сокрушил. Старый воин, ничему не удивляясь, ничего уже не страшась, сел в утлую лодчонку и поплыл. И когда предстал он перед исполином и начал тот похваляться четырьмя матерями да четырьмя остриями, воин только усмехнулся, разгадав своё предназначение: подобрал четыре меча, что валялись вперемешку с костями, и пронзил моток нитей, заменявших разбойнику сердце. Нет, не забылась за долгие годы воинская наука! И добрую службу сослужили ладони Синнефо, державшие мечи так же крепко и прямо, как держали их жилистые руки воина. А как только Кеик испустил дух, тотчас жёнины руки отпали от Прионовых плеч, как будто и не бывало их вовсе. Так исчез с лица земли сын Прях, а Прион вернулся в Аронту, но уже не как яростный воин, а как мудрец, и правил своими людьми разумно и с состраданием до самой своей смерти.

Анабель сидела в растерянности, перебирая кусочки легенды. Нет, её смешливый, быстроглазый Икел не стал бы отрубать жене руки! А если и стал бы, что толку - времени на это всё равно нет.

Анабель оглядела возбуждённую толпу, набившуюся в забегаловку - вряд ли изумцы имели представление об игре, но, похожая со стороны на остроумную перебранку, она им очень нравилась. А высокие ставки только добавляли ей остроты. Большинство, кажется, на её стороне - не таков народ Хунти, чтобы пожелать кому-то лишиться свободы! Будет жаль их расстраивать. Потом осторожно, искоса взглянула на друзей. Увидела, как Лиза стиснула кулачки до того, что костяшки побелели, и даже её весёлые веснушки показались следами искр, прожегших бумагу. Анабель грустно улыбнулась, глядя, как борются на лице подруги злость - ещё бы, взяли и против воли ввернули её в такое дело! - и огромное желание, чтобы у Анабель всё получилось. Девочка почувствовала острый укол раскаяния и перевела взгляд на Явора. Тот сидел, обхватив руками котомку, готовый то ли покорно подчиниться пузатому семиградцу, то ли, наоборот, схватить вещи и бежать куда глаза глядят от этой чужой игры. Глаза у него были совсем круглые от страха, и Анабель запоздало вспомнила про его чуткий слух. Явор всё понимал! Перехватив взгляд подруги, он попытался ободряюще улыбнуться, но руки выдали его, сжав сумку ещё сильней. И вдруг Анабель увидела, как за долю мгновения переменилось его лицо: отчаяние сменилось надеждой, та - уверенностью, и вот он, совершенно спокойный, подмигнул ей с хитрецой в глазах.

Она быстро повернулась к семиградцу и принялась болтать чепуху, лишь бы выиграть время. Не хватало ещё, чтобы противник уличил её в том, что приятель даёт ей подсказки! А ведь Явор действительно пытался ей что-то сказать! Что подсказало ему ответ? Ничего же не изменилось! Он просто сидел, сжимал сумку и... Сумка! Он, должно быть, нащупал среди своего нехитрого скарба то, что подсказало ответ. Анабель принялась перебирать в уме содержимое их котомок. Бинты и безделушки, невзрачная одежда...нда, навряд ли чем-то из этого можно победить великана! Монеты, которыми его не подкупишь, и ножик, который его не возьмёт. Может, сошли бы верёвки, да о них заранее надо говорить - никто не поверит, что в сумке могут заваляться...что там смирило бы гиганта...пятьдесят локтей паучьей верёвки из Аш-Аш-Хуру, что на крайнем юго-западе? Ну, это просто нелепо! И Явор должен это понимать. Что ещё? Может, полгалеты завалялось, или Лизина глиняная поделка, или мыла кусок - поскользнётся он на нём, что ли, и на четыре меча сам напорется?..Ну, ещё подаренная Германом вилка...

- Вилка! - вскричала Анабель, и только потом поняла, что сказала это вслух.

А что? Да, безыскусно, но если могла Мелия перерезать горло своему похитителю осколком розовой ракушки, а Мармун обратился в куст терновника, чтоб уязвить своего доброго братца ядовитым шипом в пятку, чем хуже вилка? Семиградцы, кстати, их и изобрели! И только теперь, когда весь мир оценил удобство вилок, перешли на нелепые двузубые, с которых всё валится. Ну, им лишь бы быть не как все! Анабель перевела дыхание, откашлялась и уже вполне разборчиво продолжила.

- Запутав Кеика лестными речами, сбив с толку своими сказками и прибаутками, Икел подошёл совсем близко к могучему великану. Его обдавало зловонным дыханием душегуба, кислым запахом застарелой крови, но у Икела осталось достаточно храбрости, чтобы вытащить из котомки вилку и вонзить великану прямо над пятым ребром! Как и предсказывали Пряхи, вилка прошла сквозь плоть великана, как сквозь мягкое масло, и четыре острия вонзились в бурый комок его сердца. Пошатнулся Кеик, вздрогнул и упал, бездыханный, к ногам премудрого Икела!

Изумцы, склонившиеся над игроками, взревели от радости - совершенно понятно, что на этой чудесной победе игра и закончится! Ай да девчонка, ловко вывернулась! Те, кто стоял подальше, конечно, не слышали её слов, но по восторгу соседей поняли, что храбрая чужеземка победила, и подхватили клич. Купец, красный от ярости, не мог придумать, что возразить. Кто бы мог подумать! Поздно взывать к справедливости, коли сам только что пытался раздавить эту козявку грубым приёмом. Да и всякий семиградец, будь он стар или мал, умел отдавать должное тому, кто сумел обжулить жулика, - любимцу богов! Он ещё пытался хриплым, севшим голосом спрашивать, кто же носит с собой вилку, но в ответ маленькая разбойница спокойно вытащила из сумки свою: пусть страшненькую и погнутую, но сомнений в том, что это вилка, не оставалось никаких.

- Ну, во всяком случае, о деньгах, заработанных этими пьяницами, - он махнул в сторону музыкантов, - тобой ничего сказано не было!

Сухо кивнул Анабель, признавая своё поражение и, пока до неё не дошёл смысл сказанных слов, стал проталкиваться к выходу, одной рукой поддерживая полы длинного одеяния, а другой крепко сжав кошелёк. Сухо щёлкнули за его спиной потревоженные занавески - и только его и видели, а удачливая противница осталась растерянно перебирать фишечки позабытого игрального набора - и куда их теперь деть?..

Разгорячённые и довольные, зеваки стали требовать вина, да послаще и покрепче, чтобы выпить в честь победительницы. Хозяин, поддавшись на уговоры, выкатил из кладовой здоровенную бочку хмельного напитка, и тотчас городские весельчаки стали слетаться к ней, как мухи на мёд. Скоро уже никто толком не знал, что здесь празднуют, какая такая игра, что ещё за семиградец... да и не стремился узнать. Прохожие, привлечённые шумом, заглядывали полюбопытствовать, да так и оставались. Приходили мужья в поисках вышедших на минуточку, да так и не вернувшихся жён, продавцы, озадаченные опустевшими лавками, - в поисках покупателей, врач - за больным, которого не оказалось дома, и все находили друг друга здесь и, воздав хвалу божественному провидению, тоже выкраивали часок-другой, чтобы провести в тёплой компании. Изумцы оказались большими любителями повеселиться, и шум скоро стоял, как на долгожданной свадьбе или Празднике Урожая: люди приходили со своим угощением и подушками, чтоб устроиться поудобней, с картами, с книжками, с вышиванием, со свежими сплетнями. Храмовые послушницы, желая показать мастерство, тут же плели пушистые цветочные гирлянды и развешивали по рассохшимся оконным рамам, а давешний Мохан вовсю дудел в свирель, соревнуясь с заезжим флейтистом, и на диво складно получалось у них сплетать два этих тоненьких, нежных голоска. И очень быстро Анабель с пробравшимися к ней друзьями оказались предоставлены сами себе.

Лиза пыталась радоваться, да не могла. Краем глаза она видела, как обнимаются Анабель с Явором, она за что-то горячо его благодарит, смеётся и восхищается, но разобрать слова ей не удавалось, потому что сердце ещё колотилось от пережитого страха - громче, чем стучится в дверь путник, на которого упали первые капли ядовитого дождя.

- Мы столько пережили, убегая от семиградских работорговцев, вовсе не для того, чтобы, едва сойдя на сушу, даться им в руки! - выпалила она, когда подруга повернулась к ней.

Даже её глаза потемнели от гнева, как в тот день, когда староста пришёл забирать гончарный круг. Анабель присвистнула про себя - вон оно, значит, как подруга ценит свою свободу! Да и как не ценить, если она всегда была с нею, её свобода: небось с первого неуверенного шага всю жизнь, весь маленький многоцветный Кармин, все песчинки и зарытые в них красивые камешки, все ежевичные ягоды в лесу, все звёзды на ночном небе - всё это она считала своим по праву, дитя счастливых родителей! Ох, и Анабель пора привыкать думать дважды, но наитие было так сильно!

- Пообещай, что это не повторится!

- Хорошо, хорошо! - покорно согласилась Анабель, - Клянусь своим равновесием, что больше не подвергну нашу жизнь и свободу бессмысленному риску. А сглуплю - буду снова бить посуду и считать носом косяки. Сама понимаешь, никогда не пойду на такое!

Лиза заулыбалась, - как же, отдаст Анабель с таким трудом возвращённую ловкость! Можно жить спокойно. И напряжение между ними понемногу стало спадать.

- Что бы мы делали, если б ты проиграла? Мне было померещилось в конце, что ты в отчаянии и на волосок от поражения...

- Ну, - развела руками Анабель, - я обещала службу, но не говорила, что она будет верной. Есть много способов заставить человека мечтать о расставании. Во всяком случае, - не упустила она случая подколоть подругу, - не вижу, чем это опасней, чем водить дружбу с муравьями, у которых зубы как два серпа!

- А что муравьи, хорошие были муравьи-то! - вступилась Лиза. - А за что ты Явора благодарила?

- Подсказал...

- Да ты, значит, ещё и сжульничала! - Лиза ехидно сморщила нос. После пережитого страха её так и тянуло похихикать, но получалось нервно и невпопад, - Если б я только знала, какая опасная мне попалась попутчица!

- Ладно, пойдёмте уж отсюда, продолжишь смеяться надо мной в гостинице, - вздохнула Анабель, и Лиза вдруг почувствовала себя неловко, поняв, что подруге тоже пришлось страшно и тяжело, - а то у меня волосы уже бараньим жиром пропахли. Терпеть такое не могу!

Кинув на стол весело позвякивающие монетки - странно смотрелись привычные медяки с королевским портретом с одной стороны и веретеном - с другой, здесь, на столешнице тяжёлого, в воде тонущего розоватого дерева, в стране, не знавшей правителей и не верившей в Прях, - ребята стали пробираться к двери, стараясь не слишком помешать танцующим. Лиза с Явором справились быстро, даже Игг спорхнула с прокопченной балки и, сделав пару кругов, вылетела в открытое окно. А Анабель, кажется, сбилась с шага, потом задохнулась в дыме, выдохнутом острозубой девицей с длинной костяной трубкой, и вовсе заплутала. А когда уже увидела было выход - тут и охватило её чувство, что большая, мягкая, тёмная ладонь бережно накрыла её и отстранила от прочего мира. С детства знакомое ощущение: бегущая тень, колышущаяся занавеска, мягкая лапка подкрадывающейся кошки. Анабель повернулась - и оказалась лицом к лицу с Ирмой: зрачки что два колодца с мерцающими искорками в глубине.

- Сжульничала - и правильно сделала, - ухмыльнулась та и кивнула на мужчину в ярком берете, который, видимо, и был виновником их несчастий, - Бертрам говорит, играет господин купец очень грязно. Не грех и проучить!

Она помолчала, потом улыбнулась уже по-настоящему, без бесёнка в глазах.

- Я решила, нехорошо дать тебе уйти, даже не поблагодарив...

- Пожалуйста, - ответила Анабель, по затянувшемуся молчанию поняв, что это самое большее, что позволит сказать мамина гордость. А всё равно ведь приятно!

- Захочешь теперь отправиться с нами?.. Мы ведь в некотором смысле теперь тебе принадлежим, - Ирма сказала небрежно, давая понять, что считает это не более чем шуткой.

- Ну разве что вы держите путь в Абадру, тогда нам по пути.

- Абадру? Я не знаю...почему?

- Потому что у нас кой-какие дела с тамошними мудрецами, - тут Анабель озарила догадка, - ты что, думала, я к вам в попутчицы набьюсь, что ли? Ну, не дочурка, а прямо камень на шее! Ах, Бертрам, лучше б мы оставались с тем купчиком - жадноват, но хоть не мельтешит всё время перед глазами!

Девочка передразнила голос матери - низкий, томный, усталый, но манящий, так умело, но незлобно, что Ирма расхохоталась. Анабель заметила, как расслабилась её выгнутая луком спина, - удивительно, как намётан глаз на такие вещи, когда следишь за собственным телом.

- Ну, вроде того...иначе зачем это всё, - помявшись, сказала она.

- Да просто потому, что я это могу! - брякнула девочка и сама поразилась, до чего верно сказала. - И это было приятно.

Брови Ирмы взлетели вверх - и тут же она притянула к себе дочку, так что Анабель зарылась носом в пышный, пахнущий имбирём ворот её платья. Кошкина лапка настигла добычу - да только когтей пушистая хищница так и не выпустила, она всего лишь играла.

- Мммм, моя девочка, моя, моя! - глубокий нежный голос мурлыкал и перекатывался, как будто Ирма впервые увидела свою потерянную дочку, - Ну кто ещё мог такое сказать! Моя, моя...но гораздо умней меня!

Анабель, смущённая, порозовевшая, слегка отстранилась и пригладила растрёпанные волосы.

- Ох, смотри, как я растрогалась! - Ирма сощурила влажные глаза и в последний раз провела мягким, холодным пальцем по её пылающей щеке.

- Ты, главное, песню об этом не пиши. Такая скучища - никто не захочет слушать!

- Ха! О, ну нет, малышка, вот эта дерзость у тебя - от меня, а талант слова плести - точно нет! Я в жизни и двух строчек не сочинила...

Да, в это Анабель поверить вполне могла! Как и в то, что её мать до конца даже не понимает, о чём поёт - эти грустные, нежные, утешающие, будоражащие кровь, с хрипотцой, песни о любви, страхе, злости и ожидании. Она была вся - ветер, скручивающий деревья и обтёсывающий скалы. Или - в лучшие дни - тёплый ветерок, перебирающий путникам манжеты и целующий за ушами, и на таком-то ветерке, подозревала Анабель, и растаяло когда-то сердце Вайля. Но кто слышал, чтобы ветер любил, скучал и помнил?

- ...но об этом получится отличная байка - дочь спасает свою непутёвую мать, ловкая, быстрая как хороший канатоходец! - закончила Ирма уже тише, - Она легко облетит полмира! И я буду гордиться, рассказывая её.

Что ж...Анабель пришла на ум старинная легенда о том, как южный ветер однажды заблудился да залетел на промозглые Остуртские болота, а там увидел девушку, заточенную сводными братьями в башню, влюбился, и так сходил с ума по ней, что бился о камни день и ночь, пока не сточил их напрочь и не похитил милую. Всякое случается на свете, и даже на ветер бывает проруха.

Тут занавеси опять раздвинулись - как сухой горох застучал, просыпавшись, - и показалась белокурая Лизина головка. Уф! Анабель мысленно поблагодарила Прях - самое время! Ирма любила перемежать похвалы придирками, и разговаривать с ней - всё равно что есть перчёные пряники, а тут такой повод ускользнуть, откусив только медовый краешек!

Уже позже, расчёсывая мокрые волосы в гостинице, Анабель задумчиво заговорила, не обращаясь особенно ни к Лизе, вертящей в руках кубок из мыльного камня, ни к Явору, распластывавшему поверх страниц песенника свежие ворсистые листья, в которых Анабель с содроганием узнала мушмулу, растущую здесь в крошечных - на три шага - садиках.

- Мама подумала, это от неё моё безрассудство, вот и загордилась. Ну, не буду её разочаровывать...

- А что, нет? - вяло откликнулась Лиза. Она думала о мягком, податливом камне, который так и просил резца: стесать грань вот тут, и здесь отшлифовать некрасивый выступ...Держишь его, и кажется, что сейчас расплавится, поплывёт под пальцами. Если никак не придумают, что делать с Глиняным господином, может, взяться за него?..

- Нет, - усмехнулась разбойница, откладывая гребень, - оно мне досталось вместе с жёлтыми глазами. От деда.

Мыслей о кубках и резцах как не бывало. Если и остались в Кармине почтенные старички, которые могли б вспомнить, с кем Алиса нагуляла своих троих детей, то, должно быть, ведьма зарыла им под порог по бутону розы. Мягкие, так никогда и не раскрывшиеся лепестки - как плотно сомкнутые губы. Наговор, чары, "ведьмина немота". "Янтарным ветром надуло" - отвечала Алиса хмурому, серьёзному не по годам Вайлю и его чумазым братику и сестрёнке и кивала на покрытое рябью море, пока они не выросли и не перестали спрашивать. Так что у Лизы и в мыслях не было, что у Анабель может быть какой-то дедушка. И тут! Неужто Алиса на склоне лет стала разговорчивей?..

- Он был шаманом с Крайнего Запада, и, как у всех его соплеменников, у него была кожа, тёмная и блестящая, как семена льна, и жёлтые глаза. Одни пряхи знают, что он искал в наших краях, но он как пришёл, так и сгинул, оставив Алисе на прощание дюжину рецептов настоек и подарочек под сердцем, - вздохнула Анабель, - так, по крайне мере, рассказывала она сама.

- Далековато забрался твой дедушка, - улыбнулась Лиза, - тяга к путешествиям, получается, у тебя в крови. Теперь не придётся голову ломать, как это ты решилась со мной сюда отправиться! Ммм...а у твоих дяди с тётей тот же отец?

- Нет, - разочарованно вздохнула Анабель, - не тот же, но кто они были, эти два других проходимца, я так и не выведала. Алиса разворчалась тогда, что не моё это дело - и то правда. Свалятся на её голову ещё внучата - им и расскажет. Дети, говорит, стали бы горевать по несбывшемуся отцу, а внукам такая беда не грозит. Так пусть уж лучше знают, чья бедовая кровь у них в жилах плещется и спокойно спать не даёт.

- А она у всех троих бедовая, зуб даю! - подхватила Лиза, и они окунулись в воспоминания о Кармине, тёплые, как нагревшиеся на солнце доски, и сладкие, как орехи в карамели.