Всякий случай

Лиза проснулась, потянулась, не открывая глаз, и с удовольствием пошевелила пальцами ног – обычно они мёрзли, укутанные в три одеяла, но сегодня утром их нежно щекотал солнечный лучик. Воздух - мягкий, тёплый, обволакивающий, - был похож на молоко. Нет, даже не на парное, а на густое, жирное кислое молоко, забытое в крынке на залитом солнцем подоконнике, – от такого и хворый поднимался на ноги, и тесто переваливалось через край квашни. Вот и Лиза чувствовала себя всё бодрее с каждым вдохом – уже и не беспокоили обгорелые плечи, и почти не ныл рубец на спине – там, где от твёрдых бортиков лодки саднило кожу, туго обтянувшую позвонки. Рука так и норовила выскользнуть из перевязи и пробежаться пальцами по упругой траве: опухоль спала, и только место укуса слабо почёсывалось - заживает, значит. Голова была лёгкой, а во рту всё ещё перекатывался леденцом сладкий привкус здешней воды. Богоданная земля, - восторженно подумала Лиза и вспомнила Осанну: неудивительно, что какие-то простецкие свечи и притирки помогали людям, если сделали их в этих краях!

Открывать глаза не хотелось: вдруг свет ослепит, сгонит сладкую истому? Но когда Лиза всё же нехотя разлепила веки, оказалось, лучи мягко стекают по каскаду бархатистых листьев, чтобы разлететься золотыми брызгами и сияющей пылью повиснуть в воздухе. Напоенные теплом, высоко над Лизой покачивались тяжёлые гроздья соцветий. Девочка различала и переплетение прожилок в розовой плоти их лепестков, и тягучий нектар в их кубках, и одурманенных бабочек, вьющихся кругом них – карминские дети называли такие кольца трепещущих крыльев венком нимфы, но здешний пышный, тяжёлый венец подошёл бы самое малое лесной королеве. Лес шумел, хлопал птичьими крыльями и переговаривался на сотню голосов: вот пискнула пойманная мышь – и тут же её писк подхватил и понёс дальше, передразнивая, насмешливый ворон. Лес похрустывал опавшими ветками и хрустел на зубах змеи, заглатывающей яйцо, клокотал в горле молодой лягушки, неуверенно пробующей затянуть первую в жизни брачную песню. Лиза полежала немного, улыбаясь, потом шепнула своему спутнику.

- Эй, Явор! – как ни крути, приятно было знать, что он лежит рядом, терпеливо наблюдая смену небесных оттенков, и ждёт не дождётся, когда наберутся сил и пробудятся его слабые, теплокровные друзья.

Но на этот раз Явор не откликался. Лиза позвала ещё раз, потом повернулась к нему. Спит! Она смотрела, как подрагивают его длинные, мшистого цвета ресницы, как колышется пушинка-семечко – неужто он ещё и дышит? – на белых губах, и думала, что теперь-то узнает ответ на детский вопрос: видят ли деревья сны?..

Что-то больно царапнуло её о воспалённую кожу виска и сползло, цепляясь за волосы. Лиза схватила и не без труда выпутала из кудряшек что-то жёсткое, колючее и отчаянно извивающееся. Здоровенная сороконожка! Ох, и богата южная земля на всех этих уховёрток, ногохвосток, жучков да паучков... Девочка отшвырнула насекомое подальше - а ну как вцепится в кожу сотней острых, ядовитых лапок! - и попыталась вернуться в прежнее блаженное состояние. Получалось с трудом: ей не только не спалось, но и стало чудиться, что лесной гвалт заглушает быстрый, уверенный топот, доносящийся из-под земли. Потом она почувствовала, что что-то осторожно тычется в её руку и сразу поняла, что это всё та же сороконожка. Хотела было стряхнуть её – но как же! Блестящие щитки обвили запястье живым браслетом. Но хищница и не думала кусаться: напротив, сидела притихшая, свесив толстые усики, и почти не двигалась. Прямо напуганной выглядит, если глупые букашки вообще чувствуют страх, - подумала Лиза. Догадавшись, что что-то неладно, оставила попытку сковырнуть насекомое и приподнялась. И тут же охнула, поняв, от чего искала спасения сороконожка: широким чёрным потоком, огибая путников, как маленький, грозящий вот-вот захлебнуться островок, по лесу шли муравьи.

Покатые спины и раздутые брюшки поблёскивали тускло, как белужья икра, но тихий треск неустанно сжимавшихся и разжимавшихся жвал, ищущих, чем бы поживиться, напрочь отбивал мысли о лакомствах. Лизе даже показалось, что некоторые из идущих – куда крупней и грознее на вид, чем все, каких только доводилось ей видеть, - поворачивали к ней головы и многозначительно мотали усами, пока неумолимый поток собратьев не увлекал их дальше.

Анабель безмятежно посапывала, зарывшись мордочкой в прелые листья, так что было даже жалко её тревожить. Но эта маленькая дикарка, первейшая любительница почувствовать опасность так, чтобы по рукам пробежали мурашки, будет вне себя, если пропустит такое зрелище! Лиза перегнулась через Явора и стала осторожно тормошить подругу.

Больше всего она боялась неосторожным касанием или просто шорохом разбудить Сына Ячменя. Кто знает, что сделает человек, впервые в жизни очнувшись ото сна? Младенцы рыдают, просыпаясь, как будто лишь чудом избежали лап смерти – вдруг и Явором овладеет страх или он впадёт в ярость? Да хоть бы просто дёрнется спросонья - если, не приведите боги, затопчет хоть одного из маленьких воинов, всей троице несдобровать.

Она потрясла Анабель за плечо и тут же, услышав судорожный вздох пробуждения, приложила ей палец к губам – будь, мол, осторожней. Та поняла по-своему: быстро и плавно поднялась, припала на колено и сжалась, готовая к прыжку, выискивая противника. Но тут же огляделась, и злое упорство совершенно потухло в её глазах, сменившись детским изумлением. Она застала уже самый конец процессии, живые волны понемногу уходили, но она всё равно как заворожённая смотрела на широколобых чёрных воинов. Протянула руку, надеясь коснуться крайнего, но он, не сбавляя шага, ловко обогнул препятствие – только обернулся, как показалось обеим девочкам, с написанной на морде укоризной.

Проводив их взглядом, разбойница бросилась расспрашивать Лизу.

- Я знаю не больше твоего, - та укоризненно покачала головой, - но они отнеслись нам с большой милостью – могли бы и загрызть. А ты их хватать вздумала!

- Муравей на меня посмотрел! Снисходительно! И губы эдак поджал, как старый гвардеец на посту! - Анабель была так потрясена, что и не заметила Лизиного возмущения.

Свежим взглядом подруги оглядели место своего привала. Вечером они выбрали крохотную прогалинку, подальше от бугристых корней, там и сям неожиданно вырывающихся из-под земли, и папоротников, земля под которыми была такой влажной, что чавкала под ногами. Здесь даже росла низенькая курчавая травка. Но теперь они увидели, что за их прогалинкой есть ещё одна, и чуть поодаль – другая, и сидят они посреди хитро извивающейся травяной ленты, уходящей вглубь леса, на которую деревья скупо, но всё же цедили солнечный свет. Как они могли не заметить: это же была настоящая дорога! По ней и шли чёрные муравьи.

- А если забраться на дерево и посмотреть с высоты, это ж самая красивая дорога на свете! – выдохнула Анабель, поглаживая траву, - Переливается, как спина зелёного полоза! Да рядом с нею даже деревянные мостовые Старого Королевства в свои лучшие дни выглядели бы грубой поделкой!

- Да уж, - покивала Лиза, вспомнив тонкие и быстрые, как иголки в руках у кружевницы, муравьиные лапки, ловко ступавшие между травинками, - так и хочется попенять на неуклюжесть человеческих ног.

Анабель перевела взгляд на Явора, и это заставило её поразиться во второй раз. Девочки уже давно разговаривали в полный голос, но это, похоже, никак его не потревожило. Лиза, стараясь не напугать, погладила его по волосам, но и это никак не подействовало. Потом мягко сжала пальцы, потормошила за плечо – он всё ещё лежал неподвижно.

- Да что ты как сиделка! – фыркнула нетерпеливая Анабель и попыталась разлепить ему веки. К её удивлению, это было так же просто, как если б она намеревалась поглаживаниями расколоть жёлудь. Тогда она достала фляжку и, ворча, что придётся опять спускаться к ручью, плеснула водой Сыну Ячменя в лицо.

Он, конечно, не вздохнул и даже не дёрнулся, но девочки почувствовали, как всё его тело напряглось, возвращаясь к жизни, а капли на щеках стали таять, как летний дождь на раскалённой крыше. Наконец, он открыл глаза, мутно-янтарные со сна. Над ним склонились два взволнованных личика: на одно падали чёрные пряди, другое, бледное, в россыпи веснушек, вызывало отчего-то в памяти Урский ванильный пудинг. От этого сравнения Явор рассмеялся, и все воспоминания мигом вернулись к нему.

Он поднялся и, обхватив девчонок за плечи, прижал к себе. От таких объятий у них даже косточки захрустели - но как тут пожалуешься!

- Мне кажется, я вас уже сотню лет не видел! Странное чувство!

- Всё потому, что ты уснул, - подсказала Анабель, - после сна всё становится иначе. Прошлое забывается, обиды стираются, тревоги кажутся нелепыми. Чувствуешь что-то такое?

- Верно! И что, с вами такое случается каждый день?! – спохватился он, - Хорошо же быть человеком!

Но хорошее настроение тут же как птица крылом смахнула, когда он узнал о муравьях.

- Это же наше первое приключение на новой земле! И вы, две стрекозы, присвоили его себе!

- Ишь разбушевался! – бойко отвечала Анабель, - Вздремни ещё часок, авось, и эти придирки как рукой снимет!

Напрасно подруги напоминали ему о вчерашних удивительных обезьянках – вот где было первое приключение! Не говоря уж о самом их счастливом спасении. Напрасно Лиза пыталась припугнуть его огромной сороконожкой, которая, обмякнув, лежала теперь ни жива ни мертва, а в сердце нарезавшей вокруг неё круги Игг боролись страх и вожделение. Явор был безутешен, как ребенок, которого отослали спать как раз тогда, когда в столовую вплыл огромный, румяный, пышущий жаром пирог с сахарной корочкой. Вдруг его осенила какая-то злая мысль, и он с нехорошей усмешкой приложил ухо к земле.

- Я слышу, слышу! Быстрый топот вон там! – выпалил он и махнул, к испугу девочек, ровнёхонько в том направлении, куда, извиваясь, уползала муравьиная зеленая дорога, - ещё сумеем догнать их и рассмотреть как следует! Да и вам разве не интересно, куда они идут?..

- Кочевые, наверное, - Анабель даже не потрудилась притвориться заинтересованной, - это глупо и опасно. Да и потом, что такого особенного может быть в муравьях, даже если они размером с комнатную собачку?..

И тут же, осекшись, виновато переглянулась с Лизой. Она, балда, только распалила Яворово воображение: теперь уж точно не отступится!

- С другой стороны, - добавила она смущённо, - мы толком не знаем, куда идти и где здесь ближайший город, так что ни всё ли равно...

- А я думаю, это - добрый знак. Или указатель, - к общему удивлению, осторожная Лиза на этот раз и не думала сомневаться, а уже знай себе распихивала по сумкам скудные припасы, - мы оказались в милости Великого Леса, и думаю, нам стоит с благодарностью принять то, что он нам подбросит. Муравьи так муравьи.

На том и порешили: собрались, умылись и – Явор к тому времени уже приплясывал от нетерпения, – пошли по мягкой, как пух, дороге босиком, перебросив связанные ботинки через плечо.

Дорожка вилась под арками обнявшихся, сплетшихся столетних деревьев, под огромными, плоскими как тарелка ульями, внутри которых что-то угрожающе жужжало – сотни диких пчёл обмахивали крыльями свою молодь, - сквозь заросли жгучего перца и мимо загадочной речушки, которая выбрасывала свои непроглядно-чёрные воды из-под огромного валуна и через двести шагов навсегда исчезала под таким же. Какими бы ни были эти здоровенные муравьи, жизни леса они, похоже, нисколько не вредили: там и сям свисали с ветвей гнёзда говорливых ткачиков, похожие на высокие шапки горцев, а к чёрной реке спустился напиться, настороженно прядая ушами, такой же угольно-чёрный олень...

Дорога сделала ещё поворот, расширяясь, и деревья стали редеть. Трава расползалась, облюбовывая каждый солнечный кусочек земли, каждое поваленное деревце, стремясь забраться как можно выше. Круглые щеки холмов по обе стороны от дороги заросли спутанной зелёной бородкой. И чем дальше шли путешественники, тем больше их, холмов, становилось: будто великан выронил корзинку с глиняными яблоками, они раскатились во все стороны да так здесь и остались.

- Что это? Чьи-то древние здания? Курганы? Землянки гигантов?..- спросил Явор без особой надежды услышать ответ и погладил тёплый покатый бок одного из холмов.

Тот вдруг стал осыпаться. Отвалился кусок лёгкой, пористой глины, и ещё, и ещё один, обнажив корни трав, а потом весь склон холма мягко осел, и взглядам друзей предстали огромные, извилистые, уводящие в разные стороны ходы, в каждый из которых мог бы легко пролезть на четвереньках человек.

- Пойдём разведаем, что там? – предложил Явор и поплевал на ладони, примериваясь к самому верхнему ходу.

- Окстись, Явор, зачем тебе лезть туда! – крикнула подбежавшая Анабель.

- Ну как, а вдруг...сокровища? Древние письмена? Может, это храм каких-то лесных племён? Да что ж вы такие скучные-то?!

Ответом Сыну Ячменя был дружный девчачий смех.

- Глупыш, это же....хаха! Да это же заброшенный муравейник!

Паренёк сначала обернулся к подругам с кривой улыбочкой – что за глупая шутка! Потом подумал ещё, растёр между пальцами комок сухой мягкой глины, поднёс кончики пальцев ко рту и скривился – кисло! Провёл ладонью по шершавому нутру лаза – оттуда выкатились, глухо стуча, мелкие востроносые черепушки. Мышиные, что ли?.. Косточки, палочки, панцири - всё падало вперемешку, рассыпаясь от ветхости в труху. Явор развёл руками.

- И это, по-вашему, вырыл муравей размером с комнатную собачонку?

- Видно, измельчал муравьиный род! – съехидничала Анабель.

Но как оказалось, она попала в самую точку. Постепенно зелёный бархат лесного полога с кое-где продёрнутыми золотыми нитями света превращался в отрез тяжёлой, негнущейся парчи с редким узором сплетающихся ветвей. Светлое убранство Игг сливалось с ним, и она лёгким мороком, смутной рябью порхала над головами. Чем дальше, тем меньше были попадавшиеся им муравейники, и тем новее: трава на них росла ещё редко и неуверенно вытягивала щуплые корешки – то ли мягкий склон подведёт, то ли вернутся прежние хозяева... Когда полуденное солнце стало обдавать их тёплыми волнами, земляные домики, ладные и крепкие, уже едва доставали им до колена, а их обитатели – едва ли дородней, чем суетливое Карминское лесное племя – проветривали на свежем воздухе разъевшихся личинок. Явор долгим, укоризненным взглядом поглядел на спутниц: это, говорил он всем своим видом, я мог бы увидеть, перевернув кусок треснувшей ступеньки у собственного порога! Но тут они ступили на утопающую в золотистой пыли площадь, и все разногласия были забыты.

В первый же миг они были ослеплены бесстыдным блеском песка, во второй лёгкий порыв ветра закружил его по площади и швырнул путникам в глаза. И всё же сквозь болезненную резь в глазах и слёзы трое друзей смотрели и не могли насмотреться на странное сооружение посреди поляны: сияющие пузыри нагромождались друг на друга, устремляясь ввысь. Анабель пришло на ум, что это какое-то странное подобие часовни, состоявшей сплошь из куполов. А Лизе показалось: это как будто кисть спелого винограда опустили в чашу расплавленного золота. Ну а Явор ничего и не успел подумать о странном здании: он увидел, как в скупой его тени бегают, выбрасывая далеко вперёд точёные ноги, огромные муравьи.

Входа в здание – было ли оно зданием или просто огромным памятником? – нигде не было видно. Подойдя ближе, спутники разгадали секрет куполов, которые мерцали изнутри, как если бы под ними билось живое, беспокойное сердце: вроде были они ничем не затейливей обычных муравейников, тех грубых глиняных шаров, раскатившихся по лесу. Кроме одного: каждый был выложен сотнями слюдяных пластин, и, отражаясь в их бесчисленных изломах, трещинах и впадинках, Великий Лес дробился и подрагивал от каждого вздоха ветра, а его густая, ядовитая зелень чудно разбавлялась прохладной серостью камня. Они остановились в пяти шагах, не смея приблизиться, - хозяева уже заметили их и начали сходиться, настороженно подняв усики, - но даже отсюда видели, что облицовка кое-где облупилась, кое-где потускнела. И хотя это не лишило сооружение великолепия, а только добавило его чуждому, страшноватому виду благородства, было ясно, что простояло оно тут не одну сотню лет.

- Человек никогда бы не построил такого, - прошептала Лиза. - Мы требуем какого-то порядка снаружи, даже в ущерб себе, - они, наверное, видят его изнутри. И я только ломаю голову, а какими бы оказались дворцы, построенные, скажем, утками или лошадьми?..

- Ты права, это удивительно и всё же красиво! Но почему бы им не подновить его? - Явору, в отличие от девочек, не приходилось щуриться от яркого солнца, и его острый взгляд цеплял трещину там, скошенную верхушку пузыря тут, и даже то, что под куполом у самой границы с травой выкопал норку наглый грызун.

- Думаю, всё потому же... - протянула Анабель, - потому что не могут. Выродились. Измельчали. Ты же помнишь гигантские заброшенные муравейники. Когда-то тут был город вокруг огромного храма, а ныне – крохотное поселение безграмотных дикарей. Разве не случается это с народами сплошь и рядом, когда они дряхлеют?

- Однако же ты говоришь шёпотом, - Анабель косилась на подступавших муравьёв, и Явор перехватил её взгляд.

- Ну, они всё ещё чтут крупицы древних законов: поддерживают же лесную тропу и эту золотую поляну. - Действительно, нигде не было видно ни соринки, ни зловредного сорняка. - Полагаю, они нет-нет да вспоминают кое-что о своих предках.

Тут Лиза ойкнула и отшатнулась, споткнувшись о ногу Явора, потому что большой – гораздо больше тех, что они встретили поутру – муравей с широкой бычьей головой и глазками, похожими на два льняных семечка, ткнулся лбом ей в колено.

- Щекотно, - виновато пояснила она, - никогда б не подумала, что муравьи волосатые!

И правда, всё его маслянисто-блестящее чёрное тело было покрыто редкими жёсткими волосками. Он топтался рядом с людьми, как потерявшийся телёнок, и казался бы даже милым, если б не жвалы – точь-в-точь огромный орехокол, - от которых трудно было отвести взгляд. Понемногу его собратья окружили незнакомцев, протягивая к ним толстые, как пастушья хворостина, усики. Один, поменьше, ощупал Яворову ногу и примерился было схватить её поудобней, за что получил лёгонький щелбан и, озадаченный, остановился: казалось, никак не мог понять, человек это перед ним или всё же огромное, завлекательно пахнущее семечко.

Хотя муравьи проявляли к троице разве что беззлобный интерес, ребятам вскоре сделалось не по себе: теперь они не могли даже понять, как им выбраться из живого круга, не раздосадовав хозяев. Они рассеянно озирались, пытаясь прикинуть, где ближе до спасительного леса, как вдруг слюдяной храм вздохнул.

Вздрогнули и пошли радужной волною бока куполов – зелёный и голубой, жёлтый и густо-красный перекатывались валами, как будто огромный зверь отряхивался от светящейся воды. Когда всё успокоилось, они увидели, как ещё пара слюдяных лепестков, не удержавшись, сорвалась и слетела в песок. Потом на них дохнуло лёгкое, как объятья выздоравливющего, прохладное дуновение, взметнувшее волосы и вытряхнувшее пыль и грязь с их небрежно застиранных рубашек. Но самым странным был аромат этого вздоха: влажный и нежный, как материнские руки, но при этом властный, кислый, как дикая айва, и в то же время сладковатый, как запах зерна, налившегося в колосе. Лиза с удивлением заметила, что у Явора на глаза навернулись слёзы, а Анабель шмыгает носом с одновременно подавленным и радостным видом, но поднеся руки к глазам, почувствовала, что сквозь пальцы струится влага. И как она могла не заметить! На душе было легко и светло.

И, как будто это был знак, муравьи почтительно расступились, образуя проход вглубь поляны. Они явно приглашали своих гостей куда-то, и троице друзей ничего не оставалось, как только последовать за изгибами слюдяных куполов. Там, грубый, почти неуместный рядом с храмом, похожим на застывшую мыльную пену, возвышался вытесанный из светлого песчаника небрежными руками – или очень старательными лапками?.. – огромный диск, под собственной тяжестью на треть ушедший в песок. Перед ним лежала толстая каменная плита – не было никаких сомнений, что это алтарь.

Люди подошли к диску, стараясь, как могли, выказывать благоговение, - да только поди пойми, как это делают насекомые. Они склонились над каменной плитой – ждали ли от них приношения? Какому божеству могло кланяться это древнее племя? На пористой, похожей на непропечённый хлеб поверхности алтаря лежал ворох прозрачных, сухо поблескивающих пластинок. Тоже слюда?.. Нет, они напомнили Лизе что-то другое: сочную, напоенную июльским дождём листву, жаркие ночи, когда вокруг огонька лампы суетятся, врезаясь друг в друга, обезумевшие мотыльки... Точно, лампа! Лиза нагнулась, чтобы проверить свою догадку, и впрямь по прихотливому узору жилок сразу узнала обломки тончайших крыльев. И тотчас ей пришла на ум первая сказка из серебряной книги, сказка о допотопных временах, когда и печальное личико Луны висело прямо над землёю, и муравьи могли быть размером со сторожевого пса.

- Поглядите только! Муравьиные царицы жертвуют здесь Луне свои крылья, - прошептала она заворожено, - о, боги, это не просто сказка! И до Луны, что ли, впрямь можно было дотянуться?..

- У нас нет крыльев, - растерялась Анабель, которую волновали более насущные вопросы, и даже посмотрела зачем-то себе за спину, - они же не потребуют, чтобы мы отрезали здесь свои руки или ноги. Или потребуют? Ой нет, лучше уж умереть, чем остаться калекой. Я даже палец не хотела бы терять, честно говоря.

- А мужчинам сюда вообще приходить можно? Не хотел бы я оказаться святотатцем, оскорбляющим цариц или их небесную покровительницу, – озадачился Явор.

Лиза лихорадочно соображала, пытаясь придумать: оставить здесь одежду? Или нехитрые пожитки? Но стоило представить себе творения человеческих рук, брошенные поверх нежных, как изморозь, крыльев, как её передёргивало: всё дикое очарование этого места, вся его торжественная простота была бы разрушена. А муравьи тем временем принялись поводить усами, как бы удивляясь несмышлёности гостей. Или попросту невежливости? Девочка взглянула на них с тревогой: неужто Анабель права, и им следует ждать худшего? Она нервно усмехнулась, представив золотистый алтарь усыпанным человечьими косточками.

Плоть от плоти, частичка себя...конечно, как справедливо заметила Анабель, у них не было крыльев. Но это же просто дань уважения, которого ждут хозяева. И тут гончарова дочка вспомнила рисунки мастера Маркуса, которые он набрасывал под неторопливое чтение заморских сказок, отдававшееся мягким эхом под сводами Карминской библиотеки. И пусть сами они остались за тысячу вёрст отсюда, в книжке застенчивого школяра, теперь перед Лизиным взором как живая стояла четырёхрукая девушка с заплаканными глазами, обрезающая свои косы.

- Была не была, - подбадривая саму себя, она вытащила из сумки нож и, запустив пальцы в белую пену своих волос, срезала клок – на ладони остался лежать ни дать ни взять лебединый пух, как будто северная королевна распотрошила свою перину, - и осторожно опустила на алтарь. Потом передала ножик Анабель, и на камень упали жёсткие чёрные пряди – щедрый дар, пусть и подневольный, не полюбовный. А вот волосы Явора, выгоревшие за время морского путешествия, и без того выглядели не слишком славно, а теперь, срезанные, казались в его кулаке пучком увядшей травы.

- Мне даже стыдно. Что это за подношение плешивого, - вздохнул он, но стоило положить их на камень, как ссохшиеся волосы вдруг замерцали глубокой синевой и показались на жёлтом камне мотком драгоценной пряжи.

Один из муравьёв, помельче, с маленькой, остренькой головой-луковичкой и умным взглядом, подбежал и осмотрел жертвы путешественников, словно размышляя, уместно ли они поступили. Друзья переглянулись: останется ли доволен?.. Тот поднёс лапки ко рту и затрясся, сразу став похожим на смешливого старичка. Никто из путников так и не смог сказать, что случилось, но в воздухе снова разлилось ощущение безмятежности. Муравей-старичок вскочил на задние лапы и, упершись в Лизу передними, потянул ней мордочку. Она уже видела, как безмолвно разговаривают муравьи, соприкасаясь усиками и зазубренными жвалами, и без страха опустилась на колени, позволив ему нежно ощупать своё лицо. Потом он так же подошёл к Анабель, которая нервно сглатывала и не могла заставить себя посмотреть в глаза муравьиному...жрецу? И к Явору, который, наоборот, радостно подался ему навстречу, уверенный, что получает благословение на добрый путь, - и, похоже, он был не так уж неправ.

Удовлетворённый, муравьиный мастер опустился на все шесть ножек, и, обретя равновесие, уверенно затрусил прочь от сияющих куполов, под сень деревьев. Там он остановился и обернулся. Путники поняли: пришло время покинуть сказочный мир, к которому они не принадлежали и не будут принадлежать никогда. Они обернулись и мысленно попрощались с той, которая, как они были уверены, спала в слюдяном коконе, источая сладкий запах материнских объятий, и против своей воли видела в полудрёме, как глупеет и мельчает её многочисленный суетливый народ.

И снова углубились под сень Великого леса, где солнечный свет трижды просеивают через мелкое сито, так что к переплетению корней доходит только нежный полумрак. По мягкой курчавой траве, среди полных жизни муравейников, а потом мимо забытых руин великанов, и вот уже золотая поляна стала казаться наваждением, видением, пришедшим под лёгким покрывалом сна. Или, быть может, и не было её, а была вытертая страничка в книге сказок?.. Вот зелёный путь нырнул куда-то под кочку и оборвался, размытые петляющей лесной речушкой... И, перебравшись вслед за муравьиным старцем на другой берег, путники обернулись – и не смогли найти ничего похожего на тропу, которая привела их сюда. Только хлопали огромные ладони листьев да самозабвенно пели птицы, роняя красные опахала перьев в густой папоротник. А ещё дюжина шагов – и уже совсем другая дорога побежала перед ними.

Путники поёжились с непривычки, когда их ноги утонули в сухой пыли, - эта дорога была протоптана сотнями босых ног и неподкованными копытцами маленьких крестьянских осликов. Плоть от плоти мира людей, с которым они уже распрощались было под удаляющийся звон колоколов Нин-Тааса! Муравьиный народ вернул их туда, где им было самое место.

Кучка провожающих – опять не поймёшь, то ли охранники, то ли просто любопытные бездельники – растворилась в беспокойных лесных тенях, и старый жрец топнул лапкой по голой земле, как будто желая убедиться, что двуногие спутники всё поняли, окинул их взглядом, отвернулся и, опустив рыльце к самой земле, побежал к товарищам. Ребята решили уже, что прощание состоялось, как, раздвигая тугие листья папоротников, на дорогу выбежали два муравья, больших лобастых воина, сжимавших во рту какие-то крохотные вещички. Один остановился около Лизы и положил ей под ноги круглый орешек, второй опустил в протянутую Явором руку ржавый железный шарик, в котором что-то погромыхивало, и оба снова исчезли в зарослях. Тщетно путешественники ждали ещё хоть какого-то знака от своих чудесных знакомцев: скоро птицы затрещали ещё сильней, змеи принялись перекидывать с ветки на ветку свои пёстрые петли, а прямо на обочине дороги выкопалась жирная землеройка, отряхнулась и, попискивая, отправилась по своим делам.

- Смотрите: лесная живность радуется, что муравьи ушли, - предположила Лиза, - они же наверняка хищники, и пресвирепые, - такую-то орду прокормить.

- А мне так ничего и не дали, - невпопад ответила Анабель с неподдельной обидой в голосе, развернулась и зашагала по дороге, уставившись в сплетение ветвей, куда убегала дорога. Ведьмина внучка изо всех сил старалась сохранить невозмутимый вид, но щёки её надулись, а губы так сжались, что походили на стежки подвыпившей портняжки.

- Они не дураки, - усмехнулся Явор, - ты же совсем не хотела с ними встречаться! Всё время ждала, что они нападут. Ха, да ты вообще подозревала, что они заставят нас отрезать друг другу руки! Разве они тебе понравились?

- Нет, - призналась Анабель, - Один бог знает, что можно ожидать от таких древних зверюг. Особенно когда тот, с узенькой хитрой мордой, стал на меня карабкаться! Казалось, что так к шее моей и примеривается... Вы только не подумайте, что я испугалась каких-то муравьёв! – спохватилась она напоследок.

- После того, как ты вытащилась нас в одиночку с той лодки, мы никогда в жизни не посмеем обвинить тебя в трусости! – примирительно сказал Сын Ячменя, - А, Лиза?

- Вот уж точно! Ты – наш трезвый рассудок, где б мы были без тебя? В Змеевой глотке отдыхали бы! Это я – известная любительница сказок, и к муравьям попала так же – небылиц начитавшись. Неудивительно, что тебе такие приключения не по душе, - не слишком складно подхватила Лиза.

- А мураши, они, мне кажется, чувствуют чужое настроение – как-то же им надо общаться между собою. Может, сердитый человек пахнет по-особенному. Вот и не стали дразнить тебя лишний раз. И вообще – хочешь, возьми этот бубенчик, почто он мне?

- Нет уж, - пробурчала девочка, но уже больше для виду.

- К тому же разве вчера тебе не подарили брошку с лисой? – делиться своим орешком Лиза, честно признаться, не хотела. Она крутила его, поглаживая лоснящиеся шоколадные бока – гладкий и красивый, без единого изъяна! Привычная лещина в сравнении с ним казалась ревнивой седой горбуньей.

Напоминание о героическом спасении и о чудесной брошке, до которой Анабель то и дело дотрагивалась, вполне успокоили её. Работа древнего ювелира была манящей загадкой: к какому народу он принадлежал? Что изобразил?.. А орехи...орехов они могут и ещё нарвать по пути. Так что путь троица продолжила в чудесном настроении, дружная, как и раньше.

Шаловливая дорога петляла, крутилась, двоилась, огибая старые деревья, но легко и бережно, как простенькая бойкая мелодия, несла и несла путников вперёд, пока не вынесла к речной долине. Ребята остановились ненадолго перевести дух: такое славное было ощущение открытого пространства, чистого неба вокруг, и долина была – точь-в-точь синий шлейф королевы гоблинов, подхваченный сотнями зелёных рук.

Вся узкая полоса плодородной земли – редкое для Хунти богатство и благословение – была залита водой и перехвачена там и сям тонкими поясками невысоких дамб. Полоща в тёплой воде отвислое брюхо, синие буйволы широко раздували ноздри, отмахивались хвостами от прыгучих птичек и загорелых мальчишек, вертящихся вокруг плугов. Лиза завистливо вздохнула: засевают рис, и это осенью-то! Два урожая в год! Она невольно вспомнила маму, песни которой становились такими заунывными зимой, - как бы ей это понравилось!

Пока самые нерасторопные только распахивали вязкую, жирную грязь, другие уже втыкали в неё зелёные стрелки молодых побегов – по одному, голыми руками, пятясь после каждого, будто кланяясь. Оранжевые платья женщин, яркие, как нутро треснувшей от спелости дыни, и до того нарядные, что Лиза сразу поняла – так здесь славят Ячменного Человека, - были подоткнуты, волосы собраны в два тяжёлых пучка за ушами. Ну а мужчины были в ослепительно белом, и когда они, высоко задирая ноги, выбирались передохнуть на дамбу, сквозь грязь на щиколотках и запястьях блестело самое настоящее бледное, холодное, как улыбка пирата, жёлтое золото.

Как ни странно, на путников никто толком не обратил внимания – люди оборачивались, словно чтобы убедиться, что их помощь не требуется, и возвращались к своим делам. Может статься, солнце так усердно сушило, дубило и чернило их, что жители Хунти уже принимают их за своих?.. Нет, Лиза посмотрела на белого, как лыко, Явора и покачала головой. Легче поверить в поразительную тактичность южных жителей – она слышала, как одни отзывались о ней с восторгом, другие, дельцы и посредники, вроде Германа, - с пренебрежением: мол, замкнутые слишком, каши с такими не сваришь. Но им, незваным чужеземцам, она явно была на руку.