Всякий случай

Итак, они заплыли за край знакомых земель: корабль вышел из Урсы и заскользил по зыбкой границе между бездонным морем и серой оградой скал. Горы были такие высокие, что увидеть вершины нельзя было и закинув голову - разве что вытянуться на палубе на спине. Но зрелище это было настолько страшным и подавляющим, что вся команда «Пьяной Осы», покинув порт, как по команде съёжилась, втянула голову в плечи и уставилась себе под ноги. Если Змей разъярится и швырнёт корабль на скалы – перемелет, как горошину перца в ступке. Горы здесь подминали под себя море, с каждым годом становясь всё выше и загибаясь назад, как рога западного исполина – носорога, а море уходило всё ниже, и Ильяш шёпотом поведал им, что однажды попытался измерить глубину, но сколько ни привязывал канатов к лоту, пока палуба совсем не опустела, тот так и болтался безвольно где-то в чёрной толще воды. Если где ещё и водятся гигантские трёхсотлетние каракатицы, навек впечатавшиеся в камень в Проливе Чудовищ, то только здесь. Но друзья увидели только смешливые, усатые морды морских сомов: иногда их дохлыми выбрасывает на берег, и чешую собирают на доспехи, а мех вываривают в отваре полыни, чтобы перебить рыбный запах, и пускают на шапочки, а живыми их не удавалось поймать ещё никому.

Погода стояла ласковая и тёплая, хоть по ночам подмораживало – чем ближе к скалам, тем сильней, - и гамаки всех троих обросли мягким ворохом одеял. Даже Явор распробовал тепло и млел под шерстяными покрывалами – первую осень за долгие-долгие годы им не овладело сонное оцепенение, тяжёлым комом лежащее в животе, и сок всё так же бился и распирал жилы.

В толще воды плавали пёстрые морские цветы и русалочьи кошельки, и пару раз на рассвете мимо проплывали крошечные лодочки морских странников, выдолбленные из сушёной тыквы. А однажды Анабель подняла спутников посреди ночи и выволокла на стылую палубу: на бледной громаде горы там и здесь мерцали светлые синеватые огни, и свет этих чуждых факелов выхватывал разверстые створки каменных ворот, за которыми сновали косматые, длиннорукие тени. Как заворожённые, они подглядывали за этой пляской призраков. Ужели там, в каменной толще, живут загадочные существа, возделывают корни гор, как свой сад, и возделывают с любовью?..

А через несколько дней, разморенные послеполуденным солнцем и бездвижностью, подрёмывавшие в уютных кольцах свитых канатов, они чуть разлепили глаза и сквозь ресницы посмотрели туда, куда указывал радостно вопящий дозорный. И увидели на горизонте бесконечное бирюзовое небо, водопадом рушащееся в пушистые клубы зелени. Горы закончились! Как будто неведомая сила обрубила их здесь тесаком: уже через полчаса удаляющиеся скалы больше всего походили на кусок каштанового пирога, бурого и влажного. И лес, Великий лес Яхонтовых земель, заставлял позабыть о путешествии в тени каменных великанов, подползая к кораблю сотней трепещущих багряных лиан. Листья здесь не знали увядания, и нижние из них, изъеденные бабочками и червями, уже были так стары, что заросли голубоватым мхом, и так велики, что на них большеухие кошки охотились на попугаев. Деревья росли на каждом жалком клочке земли, впиваясь корнями-подпорками в жирный, глинистый ил берега, где копошились крабы и пучеглазые рыбки-прыгуны. Ну а некоторые не гнушались расти и на других деревьях – эдакие чудовищные омелы-переростки в золотых сполохах цветов. Лиза с Анабель переглянулись, без слов поняв друг друга: никакого воображения не хватило бы им понять, о чём толковал тем вечером старый Харракут. Здесь, под гнетом разлапистых веток, из птичьих перекличек, из вдавленных глубоко в землю следов буйвола, редких солнечных бликов, хруста жвал огромных сороконожек, из лягушачьих косточек и рыжих ворсинок со спины лесного великана мог вырасти за века многорукий, тонкогубый, буйный дух, не знающий ни милости, ни злости, ничем не похожий на понятных богов Королевства.

Вот и Явор, перегнувшись через перила так, что Анабель на всякий случай схватила его за руку, смотрел, заворожённый, на живую стену листьев: от тонких, подрагивающих, как змеиные языки, до широких, ажурным веером расправленных над водой, - и не мог насмотреться.

Они были уже в двух днях от Нин-Таас, когда в маленькую, согретую дыханием каморку, где Лиза с Анабель сладко дремали, покачиваясь в гамаках, как созревающие фрукты, а Явор, уставившись в окошко, перемигивался с Белой-Лошадью-и-Жёлтой-Лошадью, мерцающей звездой, по которой моряки определяли курс, ворвался Ильяш. В медном свечении морского фонаря на лице его проступили морщины, и взгляд был такой виноватый и сердитый одновременно, резкий, как вкус сосновой смолы, что Явор толкнул Анабель и принялся стаскивать Лизу с гамака, схватив её в охапку вместе с одеялом.

- Давайте наверх! Быстрей! Вещи берите! – Ильяш качнул фонарём в сторону двери, и по стенам завертелись, вырастая и сжимаясь, тени.

- Уже приплыли? – сладко причмокнула сонная Лиза, но открыла глаза и тут же осеклась.

Капитан прикрутил фитиль, как только они вышли на палубу. Небо только-только начало рассветать, и над туманом, поднимающимся с моря, ещё можно было рассмотреть два кольца утренней звезды.

- Дозорный видит семиградский корабль там, на море, - Ильяш махнул на восток, - а семиградцам здесь делать нечего, если только они не пираты. Так что мы спустили вам лодку...до берега тут недалеко, вы доберётесь.

- Зачем нам убегать?

- Да, это позорно, в конце концов! Мы разве показали себя трусами? Останемся с вами, защищать «Пьяную Осу»! – вскинулся Явор.

- Пф, братец, не беспокойся за нас! Пощиплют немного, да и всё...ещё позаботятся, чтоб в убыток не ввести, - кто ж закалывает золоторунного барашка! Но люди, живой товар – самый лакомый, и тут уж они не устоят. Мы, дескать, свою долю уже с вас получили, так что и возражать не должны. Вы уж извиняйте, мы тут не вояки: простые торговцы, мореходцы, люди семейные, а кое-кто и не первой молодости. Так что с мечами наперевес защищать вас не собираемся. Но и грех на душу брать не хотим...

- Ну и на что мы им? – не сдавалась Анабель. Она стояла, сцепив руки за спиной и слегка перекачиваясь с носка на пятку - верный признак того, что зла донельзя.

- Не смешите меня! - Ильяш тоже терял терпение, лихорадочно озираясь на светлеющий восток, - Две девчонки с миленькими личиками в мальчишеской одежде и парень, за три недели поездки и росинки в рот не взявший? Да для пиратов это удача, бьющая хвостом им прямо по лицу - станете событием осени на невольничьем рынке! Ну, что вы выкатили глаза? Если даже меня ни на секунду не сбила с толку ваша маскировка, думаете, пираты примут вас за моряков? Да у них глаз намётан...

- Невольничий рынок?! – повторила Лиза, - Герман ничего такого нам не говорил, в его рассказах семиградцы были такие учёные и утончённые...

- Ох, да не будьте же так наивны! Да, семиградцы занятные люди, благородные, образованные, острые на язык. Любой из них сосчитает вам вес луны, набросает поэму или посоветует, во сколько складок собирать тунику. Но изнанка этой учёности дурно пахнет: само Семиградье держится на плечах рабов. И обращаются с ними отнюдь не изысканно. Да всемогущие Пряхи, оттуда даже сбежать некуда – острова же! Оставайтесь, если привольная жизнь вам надоела, а если нет – извольте в лодку.

Делать нечего - даже Анабель кивнула, соглашаясь со словами капитана. Лодка оказалась широкой и удобной, с высокими пузатыми бортами, а на скамейке лежали вёсла, вырезанные в виде тюленьих ласт, и Лиза со смущением поняла, что они обошлись морякам из Тьетри гораздо дороже, чем заплатили. Со слезами грусти и тревоги она обняла капитана, уткнувшись лицом в колючий парчовый жилет, и путники поспешили вниз. Ильяш втащил на борт верёвочную лестницу, потом его встревоженное лицо появилось над перилами снова.

- До берега тут всего ничего, догребёте! Давайте-давайте, пока мы их отвлечём! – он пожевал губами и уже почти шёпотом прибавил, - Удачи!

Они ещё слышали его раскатистые распоряжения, - что-то о провизии, о сундуках, которые следовало спрятать под обшивку, о парусах, - но самого его уже не увидели. Потом прогрохотала, разматываясь, якорная цепь, и «Пьяная Оса» дёрнулась и встала. Лодочка стукнулась о её борт раз, другой, а потом, как отвергнутый детёныш, печально заскользила прочь.

Вдруг через борт перегнулся бледный, перепуганный парнишка с пушком на губах, кажется, Паоло, - совсем ещё новичок, - заорал «Еду забыли!», швырнул в них, не глядя, тяжеленным мешком и побежал прочь. Мешок врезался в вёсла – что-то противно хрустнуло, - скользнул по скамейке и, пустив несколько пахнущих сухарями пузырей, пошёл на дно. Вёсла тоже вылетели за борт и теперь расходились в разные стороны. Анабель вцепилась в одно, затем, едва не вывалившись, ухватилась за другое, но когда перекинула добычу в лодку, оказалось, что от второго остался только мокрый огрызок.

- Сломалось! Чёртова палка, чтоб ты в гнилой Змеевой глотке застряла! – не сдержавшись, выругалась она и оглянулась на своих товарищей. Почему не помогают, белоручки?!

Но Лиза как раз запихивала грузно спорхнувшую с корабля Игг в мешок, чтобы её свечение не выдало беглецов, а Явор пожал плечами. Морская вода была для него вроде кислоты для человека, и у неё духу не хватило требовать залезть в неё по локоть. Анабель обернулась и закричала было «Эй, на корабле!», но тут и её крики, и плеск волн, и даже шум и гам, поднявшийся на корабле, перекрыло бодрое пение рожков и нежный звон кимвалов – семиградцы оставались утончёнными, даже занимаясь разбоем. Анабель вздохнула и сползла на дно лодки, сцепив мокрые руки над острыми коленками.

- Всё, что нам остаётся теперь, - это затаиться и ждать.

И они ждали, пока затихал топот и сердитые окрики на «Осе», затекали на твёрдых лодочных скамейках руки и ноги и светлело понемногу угольно-чёрное море, ждали, пока не задремали.

Проснулись девочки оттого, что солнце, свежее и радостное, слепило глаза. Во все стороны, сколько хватало глаз, простиралось море. Лиза покрутила головой, ища крохотный чёрный росчерк, галочку, маковое зёрнышко над синими водами – их корабль. Но нет, это будто бы была земля в день потопа.

- А где же берег? – она покрутила головой, - Явор, ты помнишь?

- Вон там, я слышу, - он мотнул головой, на которую повязал рубашку, пытаясь перехитрить солнечные лучи, - а толку-то. Одним веслом ничего сделать не выходит.

Явор был напуган и зол, хотя пытался этого не показывать. Его спутницы могли на худой конец попробовать доплыть до берега, но ему оставалось уповать на эту жалкую, тощую деревянную скорлупку, где он будет потихоньку съёживаться под палящим солнцем, как прошлогоднее яблоко. От страха он схватился за целое весло и ловчился грести и так, и эдак, но лодка только крутилась, как щенок за своим хвостом.

- А если использовать его как шест? Дно почти видно, если бы не эта рябь... – Анабель засучила рукава и, перехватив весло, окунула его в воду. Но видимость оказалась обманчива: рука с веслом уже ушла в воду по плечо, а лопасть даже не взмутила песок. Мясистые листья водорослей невозмутимо, словно с насмешкой, продолжали махать им из глубины. Еле-еле девочка вытащила скользкое, отяжелевшее весло.

- Оторвать скамейку и приладить к сломанной палке? – Лиза постаралась проявить смекалку, но увы. Друзья не смогли даже найти стык сидения с бортиками: ни гвоздя, ни заклёпки, ничего. Как будто дерево так и выросло, с прочной перекладиной посерёдке.

- Заговорено, - Анабель, отдуваясь, убирала со лба прилипшие волосы. И руки, и лоб уже покрылись белым налётом соли и начинали отчаянно чесаться, - У Ильяша небось отпирающее слово есть, да где он, этот Ильяш...Не поскупились моряки на достойного мага, думали – вопрос спасения жизни.

- Что бы и вёсла тогда не заколдовать заодно? – поёжилась Лиза.

- Да мало ли. Докупили позже, или маг заупрямился – никаких вёсел, дескать, в договоре не было, а это народ такой, их не переспоришь, только жабой заквакаешь, - она вяло пнула скамейку и опустилась на неё, - Да что гадать, только ждать остаётся.

Солнце уже перевалилось на другой бок, когда громкий клёкот, плеск и стрекотание заставили путешественников выглянуть из лодки. Вода здесь мутнела, сливаясь с речным потоком, и тонкие струйки бурого песка колыхались в морской толще, как пряди волос, там и тут свиваясь мелкими колечками. Вместе с речной водой приплыли и шихии.

Лиза знала их только по Атласу: широкие плавники, похожие на листья гингко, маленькие подслеповатые глазки и улыбчивое рыло. Их было четверо, и они приветливо тёрлись боками о борта лодки. Лиза протянула руку и стала почёсывать складки на шее одного из них: розовая кожа оказалась упругой и мягкой.

- Друзья русалок, может, вы поможете нам добраться до вашей речки? – вкрадчиво повторяла она, нашёптывая зверю всякие лестные слова.

Но шихии только свистели и курлыкали, затевали разные игры – то подденут бортик длинным рылом, то проносятся под лодкой, задевая её под водой, так, что она подпрыгивает и раскачивается, а ловкач уже выплыл с другой стороны, с шипением выдыхает и знай себе смеётся, подняв морду к небу. Самый молодой и юркий из них разогнался, выпрыгнул и пролетел над лодкой: за ним повисла на мгновение и обрушилась серебряная дуга воды, заставив Явора вцепиться в лицо руками. Когда он отнял их от глаз, девочки заметили коричневую язвочку у виска Сына Ячменя – сюда попала капелька воды.

- Чистую правду говорил! – обеспокоенно поцокала языком Анабель, - я думала, может, просто боишься. Ну, пошли отсюда, рыбьи дети!

Она махала на шихий, но их это, казалось, только раззадорило: они с разбегу пихали лодочку, вдвоём, а то и втроём поддевали её носами с одной стороны, раскачивая и пытаясь перевернуть. Теперь уже друзья славили Змея, что лодка зачарованная. Один зверёныш вцепился лодке в нос и повис на ней, всё крепче сжимая челюсти, как будто судёнышко было крепкой ракушкой, которую надо было размолоть и поживиться нежным содержимым. Лиза узнала в этом толстяке того, которого чесала, и попыталась вразумить его, легонько похлопав по рылу. Животное тяжёлым кулём рухнуло вниз, отпустив лодку, но тут же взвилось и что было сил цапнуло Лизу за руку. Его сородичи, исступлённо цвиркая, бились широкими боками о борт. Яворову терпению пришёл конец. Он схватил уцелевшее весло и, с трудом поднявшись на ноги в ходящей ходуном лодке, со всей силы опустил его ребром на кусачую тварь. Зверь с бульканьем ушёл под воду, но только чтобы появиться вновь на порядочном отдалении и начать сипло каркать. Бог знает, что это было: может, призыв к мести, потому что его дружки набросились на весло, поднимая брызги серповидными хвостами, и стали кусать и пихать его, пока не случилось неизбежное: сломалось и оно.

- Эти твари перевернули бы нашу лодку! – закричал, оправдываясь, Явор, ожесточённо тыча рукояткой, как гарпуном, в глаза и дыхала шихий. Руки его были по локоть в мелких коричневых точках. Но никто и не требовал извинений: Анабель попыталась достать тварей топориком, насколько дотягивалась рука. Один из длиннорылых разбойников поднырнул под лодку, пытаясь перевернуть судёнышко, но проворная девчонка так огрела его обухом по мягкой горбатой спине, что тот завертелся веретеном, нахлебался вдоволь воды и отплыл подальше, кряхтя, кашляя и извергая из дыхала подкрашенные кровью струи. Разобравшись, что водяные великаны угрожают её хозяйке, в борьбу вступила и Игг, взметнувшись над жирными зверюгами и прочертив шесть глубоких багряных полос на спине одного из них.

Видно, жестокая забава наскучила шихиям: они отступили и поплыли восвояси, туда, где вода становилась всё более бурой и мутной, но плыли не торопясь, то и дело оборачиваясь и противно, протяжно, глумливо похохатывая. Один всё ещё держал кускок весла, зажатый в пасти, будто похваляясь. Путешественники уплывали, отвоевав свою лодку, но лишившись последней возможности ею управлять. Яворовы руки выглядели, как изъеденные червями, но он почти не думал об этом – смотрел на Лизу со смешанным чувством сострадания и облегчения. Её тоненькое бледное предплечье уродовали два ряда красных ссадин, начинавших пульсировать тупой, глухой болью, от которой пальцы почти отказывались слушаться. Лиза поднесла руку к лицу: края ссадин были грязно-чёрными, и сами они пахли, как дохлые мидии. Солёной водой это толком не промыть. Но и попытка добраться до берега вплавь – к тайной радости Явора – теперь была обречена на провал. Анабель потрясла флягу и вылила на ранки последние капли воды, перемотала руку чистым платком и скрестила пальцы на удачу. Если у этой гадины зубы ещё и ядовитые, так всё равно яд уже просочился в кровь.

- Как назло, ни веточки, ни бутылочки, ни единой склянки с мазью с собой не взяла, а ещё внучка ведьмы! А сейчас хоть подорожника бы лист. Да дура просто, что и говорить! – сокрушалась Анабель, перевязывая подруге руку. Как помочь Явору, она вообще не знала. Из язвочек медленно сочилась вода-не вода, зеленоватый древесный сок. И сам он как будто подтаял, подсох на глазах, а щёки совсем запали. Припомнив убогие Алисины уроки садоводства, она разожгла свечку и накапала на ранки воска. Что-то ещё там было про известь и колофонскую смолу, но где же найдёшь их посреди открытого моря. По крайней мере, хуже Сыну Ячменя не стало.

- Немудрено, что такие подлецы не пережили потоп в человечьем обличье, - баюкая больную руку, Лиза пересказала Явору сказку о лунном быке и гневе богов.

К ночи уже и девочкам невыносимо хотелось пить. Губы пересохли и трескались от каждого произнесённого слова, и слизанная с них солёная кровь только усиливала жажду. Дождавшись темноты, Игг вспорхнула на нос и распушила свои сияющие крылья. Анабель так и не узнала, сделала она это, чтобы хоть немного остудить тонкую чёрную кожу под ворохом перьев или чтобы помочь своим спутницам. Но так или иначе, в непроглядной южной ночи вспыхнул золотой фонарь, и море осветилось до самого дна, до самого последнего рачка, затаившегося в кучке рыжей гальки, до лимонно-жёлтых кубков губок и рубиновых всполохов рыбы-кровянки в подводных зарослях. И на свет этот сплылось столько рыб, сколько никто из беглецов не видел в своей жизни и, верно, уже не увидит. Были там и огромные кирпично-красные твари с пастью во всю морду и шпорами на плавниках, и болезненно-белые круглые рыбы, плавающие, завалившись на бок, и маленькие, сплюснутые с боков селёдочки с зелёным отливом, а с ними огромный, плоский, хлёсткий, как ремень, сельдяной король с пёрышком на голове. Подплыл даже розовый, раздувающийся как кружевные штанишки осьминог и уставился на Игг огромным, мудрым человеческим глазом. Приплыли пёстрые рыбы с загнутыми клювами и сразу же начали отчаянную драку за место в круге загадочного света. Вода потемнела от крови, и тут Анабель не дремала: ей удалось голыми руками ухватить одну из спорщиц. Схватив её за голову, она одним рывком переломила хребет и ловко очистила, так что скоро в руках лежали два нежных бледных куска рыбьего мяса. Она протянула один Лизе:

- Выглядит отвратительно, но это всё-таки вода. Попробуй съесть.

Лиза поднесла мягкий холодный кусочек ко рту, но откусить так и не смогла. От отвращения и от мысли о том, что она только что видела эту рыбу живой и трепыхавшейся, к горлу подкатил ком. Лиза свесилась было за борт, но ощутила только горький привкус желчи на языке: в животе было совершенно пусто. Анабель, пожав плечами, впихнула в себя оба куска: Явору становилось только хуже, а рука Лизы распухла и, кажется, начинался жар. Кому-то придётся позаботиться о них, а без воды она долго не протянет.

Ещё немного они полюбовались на морских обитателей: по дну перекатывались морские ежи, вдали проплыла похожая на потерявшуюся невесту огромная медуза, и, совершенно равнодушная к свету, исчезла. Потом Игг свернула крылья, соскочила и с жалобным, тревожным клёкотом закопалась под сумки. Девочки удивлённо переглянулись, но вскоре поняли: что-то огромное покружилось вокруг их лодки, скребя чешуйчатыми боками борта и, разочарованно плеснув по воде тяжёлым хвостом, уплыло.

На следующее утро со стороны берега до них донёсся высокий, хрустальный перезвон колоколов. Нин-Таас! Но не было видно ни судёнышка, ни единого белого кругляша парусов на горизонте. Явор навострил уши, но нет: не раздавались даже грубоватые подбадривания мужчин, вытягивающих из моря долгую сеть, хотя время было самое рыбное. Только заметил, что всё печальней и строже притихшие голоса колоколов. Вскоре путники поняли, почему: откатывающиеся с берега волны посерели, и на верхушках гребней тускло поблескивали последние, чудом уцелевшие лёгкие лепестки пепла. Минутой позже потянулись один за другим пёстроцветные венки, пахнущие сандалом, мятой, гвоздикой и воском. Жители Нин-Тааса хоронили своих мёртвых, куда уж им было заботиться о спасении живых! Друзья миновали город, гадая, добралась ли туда «Пьяная Оса» и не вышагивает ли Ильяш по пристани – руки в карманы, походка чуть враскачку, - не дождавшийся ли своих горемычных попутчиков?..

День был жарким и душным, все трое пытались вжаться в скудную тень скамеек – хотя бы немного охладить голову, - но места было отчаянно мало. Игг улетела и не появлялась. Анабель думала об этом скорее с облегчением: долгий полёт до берега и обратно старушке мог бы и не даться. Руки зудели от солнца, распухший рот казался огромной незаживающей раной. Анабель ещё держалась, но у её светлокожей подруги плечи обгорели прямо сквозь рубаху. Явор выглядел, как старик: щёки его ввалились, уши стали тонкими, как пергамент, а на тыльной стороне ладоней вздыбились косточки – или бог знает, что у него там было, - и жилы, и, не умея сдержать отвращение, Анабель лежала и следила, как по этим жилам медленно, толчками переливается загустевший сок. Даже волосы Сына Ячменя как будто высохли, стали мятно-бледными, будто покрытыми изморозью.

Пришла ночь, но она не принесла облегчения, тянулась долгая, бессоная, бесконечная. Шум волн теперь казался вездесущим, неотвязным, ужасающе громким. Лиза решила, что он уже никогда не исчезнет, не покинет её, даже если она каким-то чудом выберется на берег. И уж точно она была уверена, что никогда больше не приложит к уху ракушку. Ночь длилась, длилась и длилась, и Белая-лошадь-и-Жёлтая-лошадь, свободная, бегущая по бесконечному звёздному полю, насмешливо фыркала им, узникам лодчонки.

Наутро прилетела Игг, сжимая в лапах огромный перезрелый персик, и запекшаяся кожица лопалась и шипела у неё под когтями.

Птица села было на плечо хозяйке, но ноги её не держали, она сползла к Анабель на колени и осталась там, мелко дрожа и широко раскрывая клюв, как будто ей не хватало воздуха. На правом крыле у неё не хватало нескольких перьев. Сама Анабель стала дрожащими руками разрезать плод, вкладывая тоненькие серповидные ломтики в рот то Анабель, то – перекрестив пальцы наудачу – Явору. С нетерпением она склонилась над подругой, пока не услышала, как окрепло её дыхание. Для Сына Ячменя такая порция влаги наверняка была ничтожной, но хоть что-то...потом Анабель расколола бугристую косточку и медленно, кривясь, прожевала маслянистую, горькую сердцевину, возвращающую трезвость рассудка.

Явор вынырнул из забытья, ухватившись, как за спасительную ниточку, за странный вкус во рту, напоминающий о скошенной траве, преющей под солнцем, и суетливых пчёлах. Увидел, как еле-еле улыбнулась Анабель – они привыкли к таким призрачным улыбкам - растянешь растрескавшиеся губы чуть шире и опять нехотя потечёт загустевшая кровь, - и попросил своего Ячменного Человека. Анабель искоса обеспокоенно посмотрела на него – неужто решил, что смертный час пришёл? Но всё же порылась в сумке и нашла его, нагревшегося под солнцем, с утомлённым взглядом смолянистых глаз и бородой, заплетённой в косичку. Какой он бесполезный и беспомощный сейчас! Совершенно чужой в этом южном море, как и они сами. Может, прав парень, пора уже молитву затягивать?.. Вложила идола в Яворову ладонь – кажется, теперь она стала ещё твёрже, хотя куда уж, - и потянулась было закрыть сумку, да наткнулась на книжку с засушенными листочками.

- Спешить совершенно некуда, можно расслабиться с хорошей книжкой, - усмехнулась девочка, раскрыла на случайной странице и, напрягая полуослепшие глаза и пересохшее горло, шёпотом стала читать.

Тысяча дев, красавиц синеоких в сандаловых сабо:

Брови их угольно-чёрны, пальцы их алы как вишни,

Бронзовые колокольца позвякивают слабо,

Ивовые свирели выводят напев чуть слышно:

Выйди, о меднорогий, выйди, морской владыка,

Выйди, пастух акулий, жнец голубых жемчужин,

Сотканное твоё платье из полуденных бликов,

Из голубиных перьев, из коралловых кружев.

То корабли подманишь, да и затянешь в бездну,

То звёзды затушишь ветром, будто свечей огарки.

Выйди, спляши, хозяин, чьи зубы крошат железо,

Выйди, кружись, хлопай, скликай громовых гарпий...

- Эй, да это, кажется, сборник храмовых гимнов! И как тебя угораздило?..- Она посмотрела на Явора и осеклась, увидев, что глаза его снова закрыты. А потом ей пришлось крепко вцепиться в борт, потому что лодку тряхнуло.

Восток посерел. Сначала Анабель испугалась, что это саранча или мухи, одна из тех напастей, что вечно случаются с беспечными пророками и неудачливыми путешественниками, но скоро она уже могла различить тучи, волочившиеся так низко, едва не задевая воду, как жаба тащит своё раздутое брюхо. Свирепое солнце потускнело и стало не страшней потёртого медяка, а шлюпку толкнуло ещё и ещё раз. На лицо упали брызги, и Анабель заметалась было, кинулась заслонить Явора, но облизав губы, почувствовала лучший на свете вкус: свежей, пресной, пахнущей грозою дождевой воды! Несколько тяжёлых капель стукнули её по темечку и сползли на лоб, подтверждая догадку. Дождь, дождь! Она заплакала сухим, беззвучным плачем, - на что только оставались силы. Дождь бил и бил, взрывая воронки на водной глади, шумел и свистел старушечьими голосами ветер. Потом огромный вал поднял лодчонку и понёс её в сторону берега. Девочка успела только увидеть, как чёрные ладони волн высовываются из пучины и хлещут по листьям прибрежных деревьев, как шлёпает и чавкает вода, заливая пологий, изрытый берег, да как белыми росчерками носятся над волнами рыбки-буревестники. После морской хозяин бережно устроил шлюпку в переплетении корней и отступил резвиться на самой кромке своих владений.

Явор вновь очнулся, обвёл взглядом зелёный полог леса в блёстках капель и мотнул головой, чтобы Анабель наклонилась поближе.

- Я надеюсь, ты не обещала ему своих детей? – шепнул он.

- Что? – девочка решила, что плохо расслышала его среди грохота волн и шипения дождя – звук был такой, будто небесный владыка пересыпал песок в огромной трубе.

- Говорю, не обещала посвятить Змею своих детей? – повторил Явор.

- Рановато мне ещё думать о детях! – шикнула на него оскорблённая Анабель.

- Я просто имел в виду...как мама Малышки Джемы, - выдохнул он.

- Вот, значит, как её звали, - Анабель нашла крохотную щёлку, чтобы заглянуть в тайну, связывавшую Явора с тощей поварихой, и, к её удивлению, всю злость и ревность как рукой сняло. Значит, оба они – дети, ещё до рождения связанные матерями с богом. Вот, значит, почему та не покидала «Осу», хотя костерила её, на чём свет стоит. Она улыбнулась Явору так тепло, как никогда прежде, - Нет, дружище, я ничего ему не обещала, просто читала стихи. Отдыхай.

Когда дождь утих, Сын Ячменя позволил ей оттащить себя к прыткому ручью, оказавшемуся неподалёку: чуть позже они узнали, что Великий Лес пронизан сетью ручьёв, как трухлявое бревно – ходами древоточца. Девочка уложила друга, иссохшего и лёгкого, как сноп сена, прямо в прохладную, свежую воду, на мягкую подстилку палых листьев. Наклонилась над ручьём и жадно выпила три полных пригоршни воды, потом заставила себя остановиться – студёная, - и наполнила фляжку. Постояла немного, посмотрела, как колышутся в воде бледные волосы Явора, как поток смывает наплывы воска с его рук, как тычутся в него мордочками любопытные мальки. Юноша пошевелил губами – явно пытался поговорить с ней, но Анабель услышала только, как лопнули, добравшись до поверхности воды, несколько маленьких пузырьков воздуха, вылетевших у него изо рта. Однако она, кажется, уловила, что он хотел бы сказать: сегодня он очень рад встрече с землёй, из которой родился. Она больше совсем не кажется ему скучной. Анабель вынула из его руки золотистого, похожего на репку божка – не ровен час, потеряется – и кивнула.

Не успела девочка, пошатываясь, дойти до подруги, а уже снова загорелось солнце, да набросилось на дождевые капли с такой силой, как пьяница – на вино, а огонь – на сосновую стружку. Между деревьями струился, клубился, оборачивался путником в белом плаще, чтоб сбить с дорожки и рассеяться, тёплый пар. Крошечные капельки оседали на лице и ползли, щекоча, по щекам, по ключицам под рубашку. Анабель могла бы плутать здесь до седых волос, не найдя ни Явора, ни Лизы, если б полагалась на свои глаза. К счастью, память тела, память ступней никогда её не подводила: бревно, брёвнышко поменьше, мягко шуршащее одеяло прелых листьев, перекатывается под пяткой раздвоенная веточка – так и просится стать рогаткой, - камень, под которым потрескивают панцирями встревоженные мокрицы...И вот уже она чуть не споткнулась о Лизу, свернувшуюся калачиком под огромным листом папоротника.

Анабель грустно вздохнула: волосы, обычно пушистые, как моток белой пряжи, свалялись, лоб – такой горячий, что невольно хочется одёрнуть руку. Рана на руке – ряд чёрных припухлостей. Она бережно положила голову подруги к себе на колени и стала по капле вливать воду в бесцветные губы. Знать бы, кого ей благодарить за собственную выносливость? Копьеносца в золотом шлеме, покровителя воинов, горбоносый профиль с триумфальных арок, чьей курчавой бородой клялись мальчишки Академии? Мать Дорог, хранящую путников, рожениц и ведьм – а может, и ведьминых бесталанных внучек? Или незнакомых пляшущих богов Осанны, которую девочка так и не успела отблагодарить?..

Великий лес во время грозы был похож на великана, который вздохнул во сне, поворчал, перевернулся на другой бок и снова затих, тихонько посвистывая себе под нос. Лесная живность отряхнулась, присмотрелась к незваным гостям и, удовлетворённая, побежала дальше своими замысловато сплетёнными тропками. Пока Анабель ухаживала за подругой, промывала, не слушая её протестов, загноившиеся раны, и осматривалась в поисках мало-мальски знакомых лекарственных растений, над её головой сухо прошуршала большая хохлатая птица и врезалась в толстенный ствол дерева...ан нет, не врезалась – ловко вцепилась в него когтями, торчащими из самого сгиба крыльев, и ловко, как белка, взметнулась наверх, в переплетение веток! Пока она обрывала тяжёлые, налившиеся соком ягоды золотого крыжовника, совсем рядом прошёл, осторожно ступая, крохотный – не больше комнатной собачки – оленёк, принюхался, обнажив острые, как спицы, клычки, и снова исчез в зелёном мареве. Когда она набрела на маленькой прибрежной прогалине на змеящиеся стебли якорцев и, пританцовывая между шипастых семян, собирала нежные, бледные и лёгкие, как мёртвая бабочка, цветы, из-за дерева показалась лисья морда. О нет, это была не узкая мордочка рыжей воровки из тех, что ластились к карминским курятникам! Тяжёлая, широкая голова горной лисицы, медовые глаза утопают в густой, серой, будто пылью припорошенной шерсти. Откуда она здесь? Анабель недоверчиво уставилась на зверя, и тут он подмигнул ей. Девочка помотала головой – ещё мороков ей не хватало! Но потом она услышала, как застонала, сев и пытаясь ухватиться одновременно и за руку, и за голову, Лиза, и ей стало уже не до лис.

Не успели подруги наговориться от души, как жгучее яхонтовое солнце смахнуло с леса последние капли влаги, так что Лиза наломала сухих веток, соскребла с пары бородатых от мха деревьев их богатый убор и, пошарив по дну сумки, с облегчением вытащила кресало. Анабель тоже не теряла времени и, набив карманы камнями, отправилась на охоту. К приходу Явора гончарова дочка уже сидела, морщась от жара, у маленького костерка и держала здоровой рукой над огнём чью-то тушку на палочке, так что капельки жира шипели и вспыхивали, подхваченные языками пламени. Анабель сидела чуть поодаль, согнувшись над второй тушкой, и Явор по блестящей зелёной шкурке и торчащим во все стороны когтям опознал в её добыче ящериц. Руки по локоть в алых мазах свежей крови, поблескивающие пряди – и как это они совсем не выгорели на солнце? – падают на лицо, нож так и порхает, свежуя длинный мясистый хвост. Сама похожа на маленькую куницу, весёлую и кровожадную: увидишь, как она играет в поле, подпрыгивая высоко над колосками, - умилишься, а подойдёшь – оказывается, каталась на чьих-то свежих костях! Ах, видел бы Явор старую Алису, которая идёт – и, кажется, под юбкой у неё хитро помахивает хвост, - понял бы, откуда взялось такое изящество!

- Явор! Да с тобой всё хорошо! – Лиза повернула к нему свою смешную, красную от солнца мордочку и тут же сморщила её, - Даже, пожалуй, слишком...одна я такая неизворотливая, - она помахала рукой, висевшей на перевязи, - ну да всё равно, иди садись рядышком! Ух, от голода голова кружится, но я так рада, что ты здоров, что готова поделиться с тобой парой поджаристых лапок.

Она с нежностью прижалась к нему плечом и с улыбкой глядела, как он мотает головой и пытается объяснить, что нет, но вот персик...персика он бы ещё отведал при возможности. Ах, да разве скажешь, что этот белокожий, широкоплечий детина только что собирался отдать Пряхам душу? Конечно, волосы пожухли, и маленькие язвочки на руках, похожие теперь больше на веснушки, пройдут ещё нескоро, но девочка начала понимать, отчего горстка воинов у какой-то там северной богами забытой речушки смогла отстоять Королевство.

- Ахаха! – Анабель присоединилась к ним и не удержалась от смеха, глядя на Явора, - Помнишь сказку, где злобная мачеха девочке то пеплом волосы посыпала, то умываться из поилки велела, то к свиньям спать отправляла, а та на всякий новый день только краше предыдущего? Вот это точно про тебя! Бежал от работорговцев, сражался с какими-то речными бурдюками, голодал – и вот стоишь здесь, краше королевского виночерпия! – Анабель насадила вторую ящерку на веточку и облизала руки, - Ну, не смотри на меня так. Всё что угодно, лишь бы перебить вкус сырой рыбины – ну и гадость же была!

Сегодня решили никуда не идти, только вяло болтали, пригибали к земле широкие листья, такие глянцевые, что можно было увидеть собственное отражение, собирали впрок кисловатые, чуть вяжущие плоды, похожие на груши, - увы, на следующее утро они уже сморщились и прокисли, - и ставили на ночь силки. Анабель кипятила в ореховой скорлупке вязкую, остро пахнущую чёрную притирку для Лизиных ран. Игг летать больше не отваживалась, зато с удовольствием плескалась в лужах копалась в поисках червей, так что жирная влажная земля, летевшая у неё из-под ног, осела на развешенной на просушку одежде.

Под вечер к ним спустилось семейство маленьких, каждая не больше ладони, очень боязливых мартышечек: на спине у взрослых прятались, цепляясь за густую шерсть, совсем уж крошечные детёныши. Путешественники боялись шелохнуться, глядя в их огромные, влажные, болотного цвета глазищи. Только наблюдали, как обезьянки трогают их заново выстиранную одежду, подпрыгивают на сумках, после каждого прыжка долго вслушиваясь в шорох. Наконец, зверята подобрались к груде хорошо обглоданных ящеричных косточек, обнюхали их и, прижав к груди, забрали с собой. Даже крошечные детёныши забрали по маленькому, похожему на бусинку позвонку, и процессия безмолвно вернулась на безопасные развилки замшелых веток. Но не успели друзья выдохнуть и переглянуться, как к ним спустился глава семейства, с седой спиной, шрамом на мордочке и глазами, затуманенными бельмами. Он тоже держал что-то тоненькое и хрупкое в своих лапах, но на этот раз он положил его перед людьми и скрылся в сумраке. Явор осторожно протянул руку.

- Булавка? – удивился он, – Похоже, золотая. Может, те ящерицы были их давними врагами?

- Ну уж придумаешь тоже, сказочник, - Анабель протянула руку, потом поднесла ладонь к глазам и вздрогнула. С длинной затупившейся иголки на неё смотрела, добродушно прищурившись, толстая лисья морда. Позади неё змеилось переплетение петель и узелков, короткие уши больше походили на затейливые рога, язык свисал из пасти набок, как будто зверь дразнился, да и вообще изображение было каким-то угловатым. Но девочке стоило кинуть на неё быстрый взгляд – и она сразу узнала.

- Может, какой другой путешественник её обронил, а для обезьян мы все на одно лицо? – попробовала угадать Лиза, - Что это, волк?

- Горная лисица. – Анабель сжала пальцы, - Можно я оставлю её себе?

- Ты сегодня спасла нас всех, за это могла б пожелать какой угодно награды – и всё равно было бы мало! – в сердцах воскликнул Явор, найдя повод облегчить душу, - Так что сама судьба подбросила тебе эту симпатичную побрякушку.

Анабель скрыла усмешку, отступив из рыжего круга света: неужто паренёк думает, что она польстилась на блеск золота? Или уже жадно подсчитывает, сколько выручит за неё у продавца? Ох нет, она была близко знакома с роскошью, и – тешила она себя этой мыслью – могла вернуться к ней в любой момент, притворившись паинькой. Нет, это другое – эта насмешливая морда разожгла в ней интерес. Она сколола булавкой расползшийся ворот рубахи, поводила по ней пальцем, с удовольствием ощущая мягкий бугорок лисьего носа. Потом подумала ещё раз и заколола её с изнанки – так будет спокойней, встреться им ещё какие мародёры.

С приходом ночи почти не стало холодней: Лиза заметила, укладываясь спать, что заворачивается в корабельное одеяло совсем не для тепла – разве что уюта ради. Великий лес неохотно отдавал тепло: будто бы оно застревало под широкими листьями, в кружевных занавесях воздушных корней и в чашечках цветов. Путники только подложили под голову сумки – и уже готовы были отправиться в мир сновидений. С сумками, правда, пришлось повозиться: то и дело в затылок впивалось что-нибудь твёрдое.

- Подумать только, сколько всякой ерунды мы с собой несём, - сказала Лиза, к которой после опасного приключения стало возвращаться былое жизнелюбие, - одни только вилки хозяина гостиницы чего стоят! Даа, знал бы он, что мы будем жарить тут ящериц!

Отсмеявшись, они стали признаваться, что у кого ещё завалялось в сумке: бывший капитанский журнал с «Весёлой Осы» и, конечно, книга волшебных гимнов, которую ни у кого почему-то не было желания изучать дальше – рискованное дело! Явор случайно умыкнул с корабля проволочные рыбацкие перчатки, Лиза тайком, «для сестрёнки», накупила в Тьетри заколок с пёстрыми голубями, для которых её волосы оказались слишком пышными и короткими, - может, когда-нибудь они всё же отрастут... И все трое сочли необходимым вывезти из города стеклодувов блестящие голыши с разноцветным дымком внутри...

- А теперь ещё и лис, - пробормотала Анабель, поглаживая себя чуть пониже ключиц, где булавка приятно холодила кожу.

Они ещё немного поболтали, и совсем скоро девочки уснули, едва успев осознать, что ступили на берег чужой и загадочной страны, в объятия огромного, увитого зелёным ожерельем живого бога, и о них не ведает ни одна живая душа. А Явор остался лежать и глядеть на перекрещивающиеся звёздные тропки в небесной вышине – и глядел, глядел, глядел, пока сам не понял, как задремал.