Всякий случай

По пути завернули на маленькое деревенское кладбище на отшибе: положить матери Явора на могилку букет. Паренёк собирал по дороге цветы от рыжих до алых, не боялся срывать за соседскими заборами – на каждый сорванный ещё два вырастут, - не гнушался первых опавших листьев и веток с поспевающим мелким, как дробина, шиповником, лишь бы поярче: не охапка цветов, а пламенеющий шар. От него, сказал Явор, должно становиться теплей, и подруги согласились.

Могилка оказалась таким низеньким, ушедшим в землю холмиком, что Лиза с Анабель невольно переглянулись – это ж сколько на самом деле лет их новому спутнику? И побоялись спрашивать. Просто стояли и смотрели, как цветы огненной россыпью падают в жёсткую траву, как в старый невод: пусть там прорехи и тут, но попробуй-ка утащи их, жадный ветер!

В пути Явора удивляло почти что всё: голоса птиц, лица путников, лужи в колеях, полные отрастивших уже лапки головастиков. Анабель сдержанно заметила, что его мать, наверное, была весьма неразговорчивой женщиной, а про себя вспомнила часы, проведённые в отцовской библиотеке: сухой, как прошлогоднее полено, Вайль тем не менее никогда не отмахивался от вопросов дочурки о счетоводстве или торговых путях. Слыша каждый новый Яворов вопрос, Анабель ощущала что-то вроде прилива благодарности.

Лиза, наоборот, чувствовала себя как рыба в воде. Кажется, в её сердце было слишком много заботы, а вокруг – слишком мало беспомощных существ, чтобы излить её. Ей нравилось опекать своих курочек, нравилось опекать Анабель, когда она только приехала в Кармин и всё казалось ей чужим и непонятным. Теперь она с радостью сдувала белые шапки одуванчиков на пару с этим странным пареньком, пахнущим опилками, рассказывала ему про большие каменные храмы и про золочёный переплёт их многоцветных окон, и уговаривала попробовать кусочек луковой галеты, пока у неё не заболело горло.

Подруги собирались дойти до Триены к вечеру, но Лиза уговорила ведьмину внучку остановиться на полпути и провести вечерок в гостинице. Позади была холодная, неспокойная ночь, впереди – путешествие по морю, тоже в одни Пряхи ведают каких условиях. Лиза, начитавшись морских романов, тайком воображала, что придётся сидеть в полузатопленном трюме, подпершись мешком померанцев с одного боку и бочонком солонины с другого, так что немного домашнего уюта напоследок им бы не повредило.

- Каша с добрым куском масла сверху! – изрядно оголодавшие девочки пытались перещеголять друг друга, предвкушая все яства и удобства, которые их ждут.

- Салат из остатков, который хозяйка непременно накрошит под вечер! Стоит гнутый грошик, а каких только видов мяса там не найдёшь! – не отставала Анабель.

И, конечно, обе – не без некоторого ехидства – мечтали познакомить Явора с роскошью тёплого и хорошо обустроенного жилища.

Пока служка бегал наверх с вёдрами кипящей воды – чуть с ног не сбился, шутка ли наполнить две здоровенные бадьи: две продрогшие постоялицы заявили, что есть не желают, пока не прогреют свои косточки, а уж платить – так это только после сытного обеда! - Явор сидел у стойки, озираясь с осторожным любопытством. Перед ним стояла толстопузая кружка с розоватой на просвет родниковой водой – чтобы отвязаться от назойливой подавальщицы, парень заплатил за неё, как за кружку пива, но так и не притронулся. Никогда ещё не бывал он в таком шумном и тесном месте. Нет, кое-что он, конечно, повидал на своём веку: были и праздники, когда молодёжь, ошалевшая от долгой зимы, проведённой взаперти, крутилась в диком танце, подставив лицо солнцу. Были торжественные службы в часовенке, где жрец пел так низко, густо и сладко, что у Явора ныло в груди, пока Пряхи не накинули на старика пурпурный – за верную службу – плащ, и на его место не заступила суровая безголосая бабища. Но здесь одновременно творилось столько всего, что юноша просто терялся: впервые он осознал, что слух его тонок, как у ласки. Звенели монетки, скрипели стулья, шаркали ботинки, дробно стучали кости, заплутав между кружек и подсвечников. Кто-то смеялся, кто-то хрустел, запустив в рот пригоршню сушёных яблок. Молоденькая девушка у стены посапывала, причмокивая во сне, – видимо, не хотела тратиться на номер. А в комнате над его головой, явственно слышал Явор, кто-то воспевал Госпожу Миндальных Лепестков – то ли незнакомой богине молился, то ли просто сочинял сонет. Люди приходили и уходили, вешали плащи на крючки в виде языкастых собачьих морд, - или пытались, отправляясь восвояси, якобы ненарочно прихватить плащик получше. Хозяин, долговязый желтокожий мужчина с лицом, похожим на скорлупу грецкого ореха, всё, однако же, замечал, хотя казалось, что он целиком поглощен протиранием вилок. Бывалые посетители покатывались от смеха, наблюдая, как он поднимает глаза от ветхого полотенца, близоруко щурится и с самым невинным видом заявляет проходимцу:

- Эй, нет-нет, господин хороший! То плащик не ваш, ваш у левого плеча так замызгался, как будто корова хвостом махнула!

А горе-вор быстренько находит свой – не такой уж, кстати, и грязный – плащ и выскакивает на улицу, как ошпаренный, чтобы, как был уверен Явор, второй раз тут уже не появиться.

Прождав из вежливости полчаса, хозяин заговорил и с Явором: то ли увидел, что юному гостю не по себе и пришёл на помощь, то ли просто не терпелось похвастаться: разговор быстро свернул на тему вилок. Их у Германа водилось во множестве: с вензелями и павлиньими хвостами, с серебряной кедровой шишечкой на конце рукоятки, в виде меча в ножнах – подарок отставному десятнику – и в виде погремушки с кусочками кораллов внутри – любимому племянничку от сглаза...

- Есть и особые, с игривыми девицами, - подмигнул юноше хозяин гостиницы, - но их я подальше держу, бархатном футлярчике. Что только эти девицы не вытворяют! Дорого бы дал, чтоб взглянуть на их прежнего хозяина – тот ещё был повеса!

Явор слушал с неподдельным интересом: не то чтобы его увлекали сами вилки, хотя многие были на удивление изящны, а некоторые просто смешны, но сама мысль о том, что кто-то может вкладывать душу в столь бессмысленное дело и находить в этом удовольствие, его взволновала. Он даже спросил Германа, зачем тому взбрело в голову собирать эти вещички.

- Молодой ты ещё, - вздохнул хозяин и оттянул кожу на тыльной стороне ладони, жёлтую, как воск и, что уж вовсе было неожиданно при его бодром, подвижном лице, покрытую старческими веснушками, - вот станешь дряблым, как хвост морской черепахи, так тоже поймёшь! Это ж семейная гордость! Чьи-то дедушка с бабушкой на них копили по грошику и потом, может, заглядывали в буфет с большей нежностью, чем в люльку к собственному ребёнку! А теперь молодёжь пошла образованная, с причудами: войдут в моду двузубые семиградские вилки, а то и выточенные из железного дерева, так эти, старые, хорошо ещё если до старьёвщика доволокут.

Явор присмотрелся и увидел, что и впрямь, большую часть собрания составляли вилки, без затей, но так богато украшенные цветами и позолоченными рюшами, что почти не держались в руке. Нелепые, конечно, рядом с более изящными товарками. Но, должно быть, в маленькой домушке, в глазах бедняка они сияли... «Что греха таить, - подумал Явор, - у нас тоже таких никогда не было». И от всего сердца сказал Герману, что каждая вилочка в его закромах – бесподобна.

От вилок их отвлёк поднявшийся в углу шум: посетитель, плюясь непрожёванными кусками хлеба, потребовал, чтобы унесли «богомерзкую посудину» и замахнулся большим глиняным блюдом. Наверняка бы разбил, если б подавальщица не вцепилась в него не менее решительно с другой стороны. Жареный цыплёнок сполз на стол и лежал, воздев ножки-косточки к потолку и всем своим видом укоряя неблагодарного едока, пучок салата оказался на полу и выглядывал теперь из-за ножки стола хитрой лисьей мордой. Да уж, - Явор покачал головой, - до вечерней уборки его теперь навряд ли найдут. Наконец, служанка, изловчившись и уперев ногу в стул вредного посетителя, выдернула блюдо, и тот ушёл, прихватив цыплёнка и выкрикивая что-то о пособниках колдунов, которых глиняные черви заживо грызть будут.

- Пусть его, - пробурчал Герман, подняв вилку и рассматривая пламя светильника через частокол её зубцов, - я его пресную рожу как увидел, так деньги вперёд и потребовал.

- Это из-за керамических зверей, да? – ухватился за ниточку заинтересованный Явор. Он припоминал рассказы Лизы, - или он из тех народов, что вообще глиной не пользуются?

- Ты имеешь в виду южан? Пфф, они б никогда не позволили себе такое безобразное поведение! Нет, этот из тех, что в чёрный день святошами становятся: жили-жили абы как, а показалось, что конец близок – и вот они уже последнюю миску каши тащат мимо ртов голодных домочадцев. В храм жертвовать. Дескать, простите, Пряхи, проступки неразумному, крутись-завивайся ниточка...

Тут они увидели спускавшихся по лестнице девочек, румяных, со всклокоченными волосами и прямо-таки пламенеющими ушами. Вид у них был донельзя довольный – Явор только порадовался, что Лиза пропустила отвратительную сцену, - и голодный. Хозяин, налюбовавшись, отложил свои сокровища и отправился на кухню за обедом для молоденьких постоялиц. Напоследок повнимательней пригляделся к собеседнику.

- Гммм...а ты не Беаты ли старой сын? Да не робей, не робей! Хорошо, что отправился мир посмотреть! Пришла, видать, твоя пора.

Явор заметно занервничал, но вернувшись с двумя подносами, уставленными крошечными мисочками, - девицы попросили на пробу всего, что только ни найдётся на кухне, а нашлись и тушёные свиные щёчки, и квашеная редька, и варёный горох, и мелкие мидии, чьи чёрные раковины были похожи на приоткрытые клювики, и сырный суп, над которым витал густой сытный дух, и куриные шейки с чесноком, и бог весть что ещё, - Герман больше ни словом не обмолвился о его матери или странном происхождении. Только без умолку болтал о собственной жизни: он оказался земляком Явора, но покинул деревню аж лет тридцать назад, долговязым мальчишкой – спал и видел себя мореплавателем. Неудивительно, что Явор его не узнал! Да только приговор всех капитанов был одинаков: с такой впалой, как бочкой придавленной грудью он весло и сдвинуть не сможет, а что лицо жёлтое – это, видать, печёнка больная, и на корабельном пайке вообще протянет ноги. Возвращаться домой пристыженным не хотелось, и Герман остался на берегу: подбирать кости и разносить серебряные кувшины с вином в одном из весёлых домов Триены, где завсегдатаями были семиградцы, пережидавшие за развлечениями непогожие дни, порой сливавшиеся в недели. Триена причудливо сочетала вечно промозглую, сырую погоду и пышнейшие, ярчайшие празднества семнадцать раз в году – чаще, чем в любом городишке Королевства. Купеческая хватка уживалась с моряцким суеверием, невзрачные серые стены домов – с утопающими в изысканной роскоши покоями внутри. Герман провёл в Триене долгие непогожие годы, и они пролетели как один полный забот день. Стал из подавальщика посыльным, потом прислуживал могущественным гостям города, безмолвно выполняя их странные, прихотливые порой – но никогда преступные! – поручения. Собирал последние городские новости и слухи и охотно делился знаниями и толковым советом. Затем к нему стали обращаться купцы, желающие заключить хорошую сделку на островной товар. В конце концов, семиградцы так и стали друг другу советовать: есть проблемы в Триене – обращайтесь к желтолицему Герману, он всё уладит, и он стал кем-то вроде посла этого избалованного народа в собственном городе. Не клянчил, не выпрашивал подачки, всегда держался любезно, но с чувством собственного достоинства. Оказалось, семиградцы умеют оценить это, - именно таким, приподнявшимся над мирской суетой, должен был быть свободный человек у них на родине. Они быстро перестали видеть в Германе тупого невольника и щедро воздавали ему должное. Это принесло изрядно деньжат - но и потрепало не дай боже: бессонные ночи, головоломки чужих проблем, солёный и шершавый, как наждак, приморский ветер, на котором кожа ветшает, как старая тряпка. И совершенно никакой возможности завести друзей или невесту: в городе, где ты обязан знать слабости каждого и быть готов их использовать, к людям быстро перестаёшь испытывать нежность. Так что когда владелец весёлого дома умер и Герман получил свою долю наследства, он без сожаления покинул Триену и купил просторный, тёплый, деревянный дом в поселении, для которого и деревня-то – слишком громкое слово, чтобы сделать из него гостиницу и снова крутиться как белка в колесе. Это он умел!

- Спасибо всем тем капитанам, - несколько чересчур высокопарно заключил он, - отославшим меня назад к земляным червям. Обернулось-то всё как нельзя лучше! У тех из них, кто не закончил свои дни, объеденный рыбами, суставы от вечной сырости и пересоленной пищи так скрючило да перекосило, что на людей не похожи. А я вот он – здоров, и бодр, и в достатке. Да и новая кухарка мне то улиток приготовит, то телячьи язычки: смутил я, видать, её тёплое сердце. Так что как знать, может, ещё и свадебные трещотки доведётся услышать на своём веку. Вот и вы, молодые люди, тоже не спешите отчаиваться, коли что пойдёт не так. Всё к лучшему, всё к лучшему.

Анабель немного раздражал болтливый хозяин, но Лиза ловила каждое его слово, как голодный голубь – ошмётки булки. На неё как раз навалились мрачные мысли о том, куда и зачем они едут, да ещё осенило, что теперь она ответственна не только за храбрую всезнайку Анабель – разве можно за неё беспокоиться всерьёз? – но и за простодушного Явора, и она всеми силами гнала их прочь. Густые похлёбки и не менее густые, полные подробностей рассказы Германа помогали в этом прекрасно. Лиза даже обмолвилась, куда они держат путь, в надежде узнать от хозяина что-нибудь про Хунти, но тот только скривил узкий рот.

- Эти ребята друг за друга цепляются, как муравьи, и в городе у них всегда найдётся земляк, который пустит к себе, обогреет и накормит. Такого в гостиницу погонит не нужда, а только разве что крайняя скромность и нежелание навязываться. А уж в весёлый дом его вообще никакая сила не заманит. Хоть я слышал, как один молодой и ещё задиристый смуглый парнишка заявлял, дескать, дома на своих плясках они горячи и текучи, как свежезаваренный чай, на путешествия, наверное, распространяется какое-то религиозное предписание, каковых у них вообще полно. Я частенько попадал впросак из-за их странных обычаев! Но зато, - обнадёжил он, - в общем-то они не подлецы.

Трапеза прошла лениво и неспешно, и даже Анабель смягчилась, когда хозяин извлёк откуда-то из-под стойки набор «Путешествия Икела», семиградской настольной игры: вычурно расписанное поле, резные фишки, пару костей, пергаментные кружочки со вписанными в них заданиями и...маленькие песочные часы! Правила оказались простыми, и в отличие от скучных столичных игр, в тысячный раз повторяющих сражения седой древности, тут нужно было придумать собственную историю: в свой ход, согласно условиям, написанным на пергаменте. Лиза была большой любительницей чтения, но рассказчицей неважной, и пока она пыталась связать сюжеты каких-нибудь двух старых сказок, последняя песчинка соскальзывала вниз. Что до Явора, ему и пищи для воображения-то не хватало, но у Анабель Икел обворовывал самодвижущиеся дворцы, посещал пещеру людоедов и город ежей-магов, храм бога кружев и канатов и подводную пустыню, обрёл сестру, сварливую двоюродную тётушку и приёмного сына, состарился, а потом отхлебнул из источника с молодящей водой. Воистину, игрового поля не хватало для её ребячливого и непоследовательного, но буйного воображения. Сам Герман удивлённо крякал, наблюдая, как она обходит ту или другую закавыку, и качал головой – вот оно, дескать, столичное образование, расширяет кругозор!

- Повезло вам, ребята, что на интерес играете! Семиградцы порой оставляют противнику небольшое поместье, вставая из-за стола, - сказал он, но Лиза с Явором нахохотались до изнеможения, следя за уморительными приключениями подружкиного героя, так что были совсем не в обиде.

Явор на радостях даже расхрабрился было и сунул в рот ложку мёда, но с непривычки закашлялся, съел целый пузатый кувшин колотого льда и всё равно весь вечер жаловался, что то губы чешутся, то воздух кажется приторно сладким. За игрой и беседой обед незаметно перешёл в ужин, и Анабель получила-таки свой вечерний салат из остатков, а Лиза – пуховую кашу с кружкой молока, и, едва дождавшись, пока сядет солнце, они отправились отсыпаться: за эту ночь и за прошлую. Чувствуя себя благодетельницей, Анабель даже уступила невежде Явору мягчайшую перину, а сама устроилась на крепкой, но узковатой запасной койке, - пусть приобщается к прелестям человеческой жизни! Каково же было её разочарование, когда с утра она обнаружила его вытянувшимся на спине, в той же позе, с открытыми глазами, - терпеливо ожидающим, когда же начнётся удовольствие.

Наутро Герман накормил путешественников хлебом, мёдом и свежим сыром и с достоинством принял горсть поблескивающих монет за свои труды. Девочки сразу поняли, что он вчера имел в виду, и за что его ценили семиградцы: с достоинством, но и без нарочитой брезгливости, которой порою страдают те, кто считает себя слишком хорошим для этой жизни. Лиза вспомнила, что Карл всегда смущался и смешно топорщил усы, будто желая спрятаться за них, когда ему приходилось продавать свои поделки. А Анабель подумала про бабку, которая брала за свои услуги «сколько не жалко», порой тыквами или старым тряпьём, и про отца, который, наоборот, чуть не обнюхивал каждый грошик, когда дело касалось работы. Обе они не постеснялись выразить мнение, что со старым Германом приятно иметь дело! Ну а он сговорился для них с колбасных дел мастером, отправляющимся в Триену на повозке. Потом задумался о чём-то, потирая подбородок, переспросил, едут ли они и впрямь в земли Хунти, и с печальным видом скрылся в дверях. Отсутствовал он довольно долго, а вернувшись, протянул гостям три вилки, каких ещё не видел свет: из дешёвого олова, в какой-то серо-жёлтой патине, да ещё и с гнутыми зубцами. По виду они больше напоминали маленькие грабли для комнатных цветов, чем столовые приборы. Все сразу заулыбались, догадавшись, отчего Герман так долго возился: искал, какие похуже!

- Эти южане всё едят руками! Даже суп хлебом зачёрпывают и так едят! Так что вот, возьмите, не поддерживайте возмутительных заграничных обычаев, - подмигнул он. – Вы уж простите, что они страшные такие, я искал те, что никакой ценности для моего собрания не представляют. Попали мне, так сказать, в довесок.

Сердечно пожав им руки и хлопнув земляка Явора по твёрдому, как полированный дуб, плечу, - аж скривился от боли, - желтолицый Герман посадил их в повозку и долго махал вслед, от души, наверное, радуясь, что это им, а не ему придётся вскоре познакомиться с прихотями морской стихии. Анабель забралась вперёд, на козлы, чтобы по традиции развлекать колбасника болтовнёй ни о чём, а Лиза с Явором устроились сзади, свесив ноги в тёплые струи дорожной пыли и то и дело ойкая, когда повозка подпрыгивала на ухабе и подвешенные к крыше окорок или хорошо выдержанная колбаса давали им крепкий подзатыльник.

По мере того, как они подъезжали к Триене, деревья становились всё более низкими, кривыми и разлапистыми, и напоминали людей, идущих, заслонившись рукой, против ветра. Воздух был холодный, звонкий и бодрящий, и не было в нём ничего от той солнечной неги, которыми напоены окраины Кармина. Он тормошил, торопил, толкался под руку, как зловредный бесёнок. «Поспеши или погибнешь» - шептал он на ухо купцам, пока они беспокойно ворочались под кипой медвежьих шкур, и назавтра с утра они обнаруживали себя в корабельном трюме, за подсчётом тюков. «Звонче, звонче!» шептал он звонарям на иглах гильдейских колоколен, «Быстрей, быстрей!» - танцовщицам со свирепыми глазами и синей краской на кончиках пальцев, а иногда, в самые дурные ночи, когда дует ветер-пагуба, то и «Гаси огонь!» - смотрителю маяка.

Просто удивительно, думала Лиза, как могут разниться два города, расстояние между которыми – какие-то два с лишком дня пешего пути. Кармин, как любимый младшенький ребёнок, уместился в уютной бухте, окружённый цветущими садами и лесом, в котором кабаны ещё чешут бока о вековые деревья. Триена же, словно выросшая из каменистого берега, с презрительной усмешкой смотрит прямо в лицо Китовому Пути – северному течению, столь мощному, что иные говорят, сам Змей изрыгает его из своей бездонной глотки. Китовый Путь приносит с собой тяжёлые, как коровье вымя, тучи, печальные, протяжные китовые песни, вспарывающие зыбкое спокойствие летних ночей, и злобную, костлявую и невкусную северную рыбу. Оттого, к тайной радости соперников-карминцев, рыбный промысел в Триене уже века два как зачах, зато здешние крепко сбитые, крутобокие и вместительные корабли, поймав течение, ходят на зависть быстро.

Повозка, покачиваясь, миновала городские ворота, и путешественники ступили на землю Триены. Вымощенная булыжниками мостовая великанской лестницей спускалась к берегу, и дома, громоздившиеся на уступах один над другим, казалось, с неутолимой жадностью следили за набегающими и отступающими гребешками волн. Плоские крыши походили на низко надвинутые шляпы, и тем ярче сверкали среди них бронзовые шпили гильдейских колоколен. Всюду висели парчовые флажки и флаги – воплощённое богатство и щедрость горожан, – но солёный морской ветер трепал их, заставляя выцветать и стариться прямо на глазах. По улицам и низким каменным заборчикам бродили сотни тощих белых кошек – столько кошек, сколько Лиза с Анабель не видели за всю жизнь.

- Герман говорил, здешние моряки считают их спутницами удачи и не прочь взять парочку на борт, - пояснил Явор.

- И, наверное, держат их впроголодь, чтоб крыс лучше ловили, - хмыкнула Анабель. Кошки покрупней, противно мявкая, волочили за собой обглоданные рыбьи скелеты, а мелкие следили за ними зелёными от зависти глазами. Под пушистыми лапками шуршала чешуя. Кое-где виднелись затоптанные кучки пыли – триенцы, может, и не заметили нашествия глиняных зверей, слишком уж быстро кошечки избавлялись от возможных соперников. В высоком бесцветном небе выписывали вензеля чайки. Игг боязливо огляделась, перепорхнула на плечо к Лизе и, курлыкая, потёрлась тёплой головкой о её щёку.

- Ах ты хитрюшка! Не бойся, в обиду не дам, – умилилась девочка, и все трое отправились вниз, к пристани, мимо храма Змею, огромные двери которого, обращённые к морю, круглый год распахнуты настежь, и ветер играет серебряными подвесками – такими холодными, что палец примерзает, если дотронешься.

Порт прямо-таки кишел тяжёлыми, дородными зерновозами и кораблями пошустрей, чьи полосатые паруса встрепётывались при малейшем порыве ветра. На причалах, гудящих, забитых ящиками, мешками и перевернувшимися тележками, бегали, размахивали руками и спотыкались о кошек десятки мореходов, перекупщиков, бедняков, желающих найти работу, грустных и длиннолицых, и просто городских зевак. Лиза с удивлением отметила, что добрая половина моряков никак не крепче Германа – может, в наше время ходить под парусом стало не в пример легче?.. Да и лица у них были больше не свирепые, а какие-то по-мартышечьи нахальные. Под ногами то и дело что-то скрипело, трещало или хлюпало, а триенская расточительность резала глаза. Прохожие то брезгливо выковыривали из подошв первосортные рисовые зёрна – за такие же им потом придётся здорово раскошелиться в лавке, - то морщили носы от разбившейся бутыли с выдержанным фруктовым уксусом. Анабель брезгливо пнула какие-то невесомые серые камушки, выпавшие из ящика, и сказала, что это амбра.

- Ты только подумай, это же китовая отрыжка, - она не могла скрыть свою брезгливость, - вот поэтому я никогда не пользовалась духами!

Лиза пожала плечами и заявила, что хотела бы этого не знать, а Явор просто спросил, что такое духи.

Найти кого-нибудь, охочего до попутчиков, в таком столпотворении казалось делом несложным. Но капитаны один за другим отвечали отказом, а моряки бросали все свои дела, чтобы проводить неудачливых просителей обидным гоготом или, того хуже, противными дразнилками, которые явно складывались в песню, хулящую карминцев на все лады: жители Триены считали соседей праздными, ленивыми обжорами, кутающими белое пузцо в три одеяла. Капитаны постарше – а чтобы дожить до седин, заправляя двумя дюжинами горячих молодцев, нужно иметь немного мудрости, - только угрюмо качали головами или неискусно врали, что держат путь куда-нибудь в ещё. А иные, с бегающими глазками, хоть и говорили, что рады гостям, но так противно и масляно улыбались, что даже недогадливый обычно Явор вспыхивал и оттаскивал спутниц подальше. Увы! Анабель с Лизой, оглядев друг друга, пришли к неутешительному выводу: даже в самых драных и мешковатых одеждах рядом с широкоплечим, пышущим силой Явором, чьё красивое белое лицо будто столяр вытёсывал, за мальчишек их мог принять только очень близорукий или очень доверчивый человек.

- Ну конечно, и кому нужно такое недоразумение на борту, как две девчонки-недоросли! Ну как их придётся поить на ночь молоком, петь колыбельные и подтыкать одеяльца, а на полпути они захотят обратно к маме? – сердилась Анабель.

- Если б мы только могли внятно объяснить, куда мы едем и зачем, - Лиза справедливости ради вступилась за капитанов, хотя была расстроена не меньше, - но врать, что мы ищем пропавшего дедушку или что нам приснилась карта сокровищ, мне совсем неохота.

- Можно ли добраться туда пешком? – спросил Явор, но его спутницы только покачали головами: тут можно только гадать, убьют тебя раньше лихорадка, выворачивающая кости в суставах, горные ущелья или чёрные зубы лесных духов. Иные, конечно, доходили, только волосы их были совершенно белыми, а разума оставалось с игольное ушко. Места там такие же дикие, как были во времена зверолюдов, и знать не знают, что надобно покоряться человеку.

Умаявшись, троица нашла крохотный тихий пятачок, огороженный проломившейся доской с одной стороны и нагромождением кисло пахнущих бочек – с другой. Они опустились на трухлявый настил, скинули сумки и молча уставились в воду, где среди пучков водорослей и разбитых бутылок боролись с прибоем крохотный сердитый крабик и голубой в крапинку слизняк, похожий на ленту для волос.

- Эй, это, никак, младшенькая из Коринов! – громко пробасил кто-то за Лизиной спиной.

Она обернулась и уткнулась носом чёрную полу кафтана. По бархату шла золотая и зелёная вязь, от которой рябило в глазах, и Лиза недоверчиво втянула носом воздух – ну точно, тот самый запах лежалой одежды, сухой мяты, лука и денежных мешочков.

- Мастер Гресс? – она подняла глаза и увидела, как утвердительно покачивается пышная каштановая борода, шмыгает здоровенный нос картошкой и нависает, чудом не сваливаясь, плоская рыжеватая шапочка, похожая на абрикосовый пирог с марципаном.

Ну и ну, подумала Лиза и встала, чтобы выразить почтение старейшине. Но, удивительно, стоило ей встретиться с его яркими, чёрными, глубоко сидящими глазами, всё забавное в его облике тут же исчезло, и девочка даже поняла, отчего он носит эту старомодную длиннополую одежду. Он будто бы вырастал из земли, чёрный, дородный, тяжёлый, и, переливаясь вышивкой и драгоценностями, казался сказочным подземным королём. Это могло казаться странноватым свойским, добродушным карминцам, но здесь, в городе, где берег день и ночь борется с наступающей волной, умеют ценить основательность.

- Ты что здесь делаешь, девочка, да ещё в таком неподобающем виде? Ты из приличной семьи всё-таки, а нацепила куцые штаны! Я едва не спутал тебя со здешними мальчишками-попрошайками!

Выслушивая Лизу, величественный купец косился на её спутников. Всё же он чувствовал себя ответственным за земляков, а Лиза, хоть и несколько утратила его доверие в свете появления глиняных чудищ, всё-таки была карминкой в шестом, если не седьмом поколении. Мать, конечно, нимфа, - но своя же, родная, из ближайшего леска. К тому же у него были свои причины уважать девочку.

Анабель он недолюбливал, но, с другой стороны, какой с неё может быть спрос при такой-то бабке?.. Ещё ничего, есть в девчонке деловая хватка: за какие-то два года дом отстроила просто за то, что лесорубам помогала, а какая с неё, подмастерья, помощь может быть? Прищурил было глаза на Явора, но, услышав, что парень осиротел и хочет посмотреть мир, утратил к нему всякий интерес: нет обязательств перед семьёй – волен, значит, вытворять всё что вздумается. Имея дело со старейшиной Грессом, было в некотором роде выгодно быть сиротой.

- Земли Хунти... - протянул он, пожевав губу. Лиза сказала ему, что едет спросить тамошних мудрецов о глиняных змеях – эдакая полуправда. В то, что чудаковатые южане могут знать больше, чем его сородичи, Гресс не верил. Он считал, что вдоволь насмотрелся на чужестранцев и теперь с полным правом может утверждать, что дома всё лучше. Но с другой стороны, почему бы детям не посмотреть мир? Пересидят под маминой юбкой – вырастут слабаками. Вот тот же Карл! Хороший человек, но характер – кисель-киселём. – Ладно, услуга за услугу! У последнего причала слева стоит «Пьяная Оса». Это моряки не местные, как вы наверняка по названию поняли, а из Тьетри. Сходите к ним, скажите, что от Гресса, они возьмут вас на борт. Только не вздумайте торговаться, платите, сколько скажут, - они люди порядочные, но гордые, и поездку на «Пьяной Осе» считают за большую честь.

- Спасибо, спасибо, Мастер Гресс! – Лиза облегчённо улыбнулась. Потом ещё раз обдумала, что услышала, и уже куда осторожней спросила, - А с нас что за услуга?

- А вы мне её уже оказали, - сказал он, наслаждаясь удивлением обеих девочек, - племянник мой недавно повадился из школы не с фонарём под глазом возвращаться, а с приятелями какими-то, они аж дотемна в саду в охотников играют. Нет, это не смешно! Вы меня поймёте, только когда у вас будут свои дети: какое же это облегчение! Я ведь ему своё дело собираюсь оставить, да только купца должны уважать, а мой мальчишка – что пугало! И вот приятели, бальзам на моё сердце. Спрашиваю его – говорит, всё новая книжка, уж такая красивая, что никто из ребят глаз отвести не мог! Я к Маркусу с благодарностями – так нет, тот меня дальше отсылает: «Старый я уже, чтоб понимать, что детям нравится. Это всё Лиза меня надоумила». И благодарить, дескать, тебя тоже. Ну, а старейшина Гресс уже тоже не в том возрасте, чтоб быть кому-то должным. Так что быстренько идите-ка на «Осу»!

Ребята низко и от всего сердца поклонились бородатому господину, а Анабель даже умудрилась схватить его за руку и потрясти – с видом, как боялась Лиза, недвусмысленно говорящим «А вы получше, чем я думала». Впрочем, и самой ей было в чём раскаиваться: зря они с Маркусом в библиотеке высмеивали жадность старейшины. Всё-таки волнуется он о мальчишке, заботится, пусть по-своему.

На «Осе» их приняли радушно и без лишних вопросов. Члены корабельной команды были большей частью смуглые, лёгкие и поджарые, какими вырастают дети, щедро напоенные тёплым воздухом, разбалованные короткими и бесснежными зимами и столько наворовавшие ягод в чужих садах, что сами стали похожи на спелую, янтарную абрикосовую мякоть. Да, Триена, родина белокожих великанов, была им явно приёмной матерью. Капитану девочки отрекомендовались как Антор и Лис, решив на всякий случай продолжить свою игру в переодевание, и тот только ухмыльнулся в колючую белую бородку и проводил «юношей» в каюту. Каюта была тесная, но чистенькая, с низенькой скамеечкой и двумя гамаками, но капитан Ильяш обещал принести третий. Ну а если господам нужен стол и стул, то это милости просим в гости, в его собственную капитанскую каютку, так как корабль маленький и весь набит битком. Под самым потолком в крохотное окошко-прорезь с трудом протискивался солнечный свет и тут же застревал в потоках пыли – хотя, казалось бы, откуда на корабле пыль? Ну а если стать на колени и приложить ухо к стене, можно было услышать бурление и рокот, как в морской ракушке – там, за какой-то парой досточек, резвилась зелёная бездна. Под скамеечкой девочки с облегчением заметили облупившийся, но в общем-то целый ночной горшок, детище какого-то захолустного умельца: на белом донце розовели небрежно нарисованные цветочки, а ручка, похожая на огромное ухо, чуть не перевешивала сам горшок. Зато для притворяющихся мальчишками подруг ещё одна проблема была решена.

Но чем дальше уплывали девочки, тем более нелепой казалась эта затея: среди моряков было две женщины, да и насчёт ленивого и прожорливого создания, являвшегося их коком, они уже почти не сомневались: нежное личико обрамляли жёсткие и чёрные, как крысиные усы, волосы, а щуплое тельце скрывалось в складках балахона. Капитану приходилось носить ключ от каморки, где лежала часть груза, прибывшего из Кармина: солёная и вяленая и рыба и – главный искус – раковые шейки с черемшой под толстым слоем желтого топлёного масла, на шее, подальше от этого остроносого существа. Анабель клялась, что если существует богиня голода, то вот точно такой должна быть её незаконнорожденная дочь, и называла её Малышка-Три-Щепочки. Но Явор к ней удивительно сильно привязался и очень обижался на смех Анабель.

Все трое спасались от скуки и острого чувства беспомощности, как могли, и Явор, когда ему строго-настрого запретили доставать глиняную свистульку на корабле – свист к несчастью! – выбрал рыбалку. Удивительно! Явор не мог объяснить это, но твёрдо знал: солёные волны для него ядовиты, и стоит ему выпасть за борт, и к берегу прибьёт уже просто кусок сухого плавника. И всё равно Сын Ячменя надевал длинные, до локтя, перчатки с проволочной оплёткой и обвислую панаму, и мир сужался до кусочка вяленого мяса, подпрыгивающего на крючке за поспешающим кораблём.

Чаще всего улов был неважным: порой та самая северная рыба, остервенело вцеплявшаяся зубами в леску и ерошащая костистые отростки позвонков. Отодрать такую от крючка и закинуть назад в море было делом непростым, и даже Явор частенько потом сидел, посасывая исколотые пальцы: яд на рыбьих колючках был слабенький, неопасный даже для обычного человека, но жёг немилосердно. Временами это была всякая морская мелочь, на суп из которой и воду-то было жалко тратить. Иногда крючок нехотя заглатывала огромная, переливающаяся алым рыбина, скользившая у самой поверхности. Увы, моряки окрестили её рыбой-падалью – красавица питалась дохлыми чайками, и вкус её мяса был отвратителен. Но когда из моря высовывалась синяя голова макрели или узкая морда змеерыла, жёлтая в коричневое пятнышко, для Малышки-Три-Щепочки, изнывающей от вяленой свинины и сморщившихся, как лицо старушки, яблок, он становился героем! Моряки кидали жребий, кому сегодня достанется нежное рыбье мясо, но над самым жирным кусочком склонялась, как запятая, конечно же она сама.

Что касается Лизы, первые дни она потратила на изучение судна и, главным образом, его груза. Сначала выяснилось, что пыль, густо висевшая в каюте, - мельчайшие шерстяные ворсинки, ведь в трюм были в спешке свалены сотни ковров и покрывал из северных земель. Ни с чем не спутаешь этот узор из лосиных рогов, который вышивают жительницы болотистого, бугристого, неприветливого края на самой границе со Старым Королевством. Чем дольше трудится умелица, тем более мощных и почтенных животных разрешено ей выткать, и ценители роются в кипах ковров, выискивая лосей, увенчанных костяной короной о двадцати зубьях, - это, значит, почтенная мать семейства корпела, искушённая в своём деле. Другие же вовсю ищут молодых, брыкливых лосей с рогами, что спицы или вилки, - этих ткали совсем ещё малышки, и, как говорится, заткали между нитей немного своей молодости. Подарить такой ковёр девушке – хорошая примета, к долгой, неувядающей красоте.

Из Кармина помимо рыбы везли ещё и мёд: бледный, тягучий, застывающий уже к листопаду, и по вкусу, и по виду похожий на молоко с пыльцой и тающий на языке быстро, как летний туман. Везли и воск, пахнущий праздниками и благодатью, и даже – в маленьких баночках, заткнутых ватой, – несколько юных пчелиных цариц, убаюканных нехитрым заклинанием. Простаки думали, купив такую, повторить карминский мёд. Не тут-то было! Для него нужна была и скудость просоленного морского берега, и дремотное бормотание леса, и лабиринты яблоневых садов, и свежие побеги на огородах: горошка, моркови, огуречной травы. Понемногу отовсюду – так и выходила карминская гордость, сладкий янтарь. Хотя пчёлы тоже, конечно, были хорошие, работящие.

Везли и настоящий янтарь, невзрачный, необработанный, ворсистый от налипших шерстяных пылинок. Везли фигурки из розоватой китовой кости, кисточки для румян из гривы единорога – серебристо мерцающей шерсти сносу не было, - бархат в мелкий рубчик, можжевеловые ягоды, которые на полпути меняют на барбарис, а на самой южной остановке – на шафран. В обитом рогожкой ящике сонно цепенели с десяток стрижей – посылка в один крошечный городишко, где причаливать толком даже не стали, так, послали лодку на берег. В городке стали делать сладкие наливки, и фруктовых мушек развелось видимо-невидимо, вот и понадобились юркие пернатые охотники. Везли чистейшую медь в слитках – даже во мраке трюма она сияла, как рыжий коровий бок. Везли речной жемчуг, на котором в Мерлисе и Урсе гадают, а в прочих городах, не мудрствуя особо, нижут в бусы. Везли два саженца лесной смородины и вечно ссорились, кто в этот раз забыл их полить. Везли для какого-то мудреца из Хунти камень, упавший с неба, дабы тот его изучал, и много чего ещё.

Лиза сначала не могла взять в толк, как с таким разнообразием товаров и малыми объёмами партий «Пьяная Оса» могла выживать. Потом поняла, что это как раз их конёк: капитан корабля побольше, скорей всего, даже не дослушает чудака, желающего стрижей или браслет из «золота дураков» и, разозлившись, пошлёт его Змею клыки пересчитывать. Но Ильяш выслушивал, кивал и – главное – никогда не забывал. Огромный зерновоз мог накормить целый город, но прихоти этого города исполняла бойкая и маленькая «Пьяная Оса». Понемногу дочь гончара пришла к выводу, что она со спутниками – просто ещё один диковинный товар для команды.

Анабель приняла морскую качку, которая всё время мешала сосредоточиться, спутывала мысли и возвращала позабытую было треклятую неуклюжесть, как вызов. Она разминалась в полуденный зной, когда моряки, сгрудившись в тени навеса, наблюдали, как готовится их полдник: выпущенные в плошку яйца на солнцепёке быстро становились яичницей. В дождь, когда скользкая палуба так и норовит загнать под кожу размокшие щепочки, какие иголкой не достать – только ждать саднящих нарывов. В непогоду, когда ветер прилипает к лицу мокрым полотенцем, а корабль скрипит так, что от страха кишки сворачиваются в змеиный узел. По ночам дозорный, потирая окоченевшие предплечья, выглядывал из вороньего гнезда и видел гибкую чёрную тень, снующую туда-сюда в переплетении рей и канатов. Сначала команда корабля подтрунивала над Анабель-Антором, потом подбадривала, в конце концов, стала интересоваться, где она выучилась всем этим трюкам. Анабель, конечно, ответила чистую правду: о Королевской Академии и об отце-самодуре и, разрумянившись под горящими взглядами моряков, охотно рассказывала, как там всё устроено и кого она видела из благородных вельмож. Здесь, на корабле, многое было похоже на Академию: трудились тут в охотку, подчинялись капитану с лёгким сердцем, помнили о писаных и неписаных правилах, а новых не изобретали, сделав дело, могли хорошенько покутить, и дух товарищества был здесь в почёте – не то что в городе, где люди, встретившись, поскорей отводят глаза. Понемногу Анабель со сладкой грустью окуналась в воспоминания о былых временах и даже затосковала – поняла вдруг, что время упущено, она безнадёжно выросла и больше никогда не вернётся туда, в круг голосистых тощих мальчишек. Годы в Кармине, «приручившие» её, отнявшие диковатую прыть, казались неясным мороком, и по утрам она долго лежала, вглядываясь в сонное Лизино личико в складках соседнего гамака, как будто видела его в первый раз, пока сбившееся дыхание не выдавало её, и Явор не желал ей доброго утра. Краешком разума она знала, что всё закончится, стоит ей снова ступить на сушу, – а пока у неё была бездна времени, и она тратила его, прощаясь с прошлым.

Лиза, втайне надеясь перещеголять авторов Атласа, решила потратить время путешествия на зарисовки. Капитан с немалой для себя выгодой продал ей тетрадь в кожаной обложке, в которой Лиза с ужасом узнала судовой журнал, заброшенный почти сразу, как корабль перешёл в руки Ильяша: записей там было с полторы страницы, и всё неразборчивые каракули. Видимо, капитан предпочёл по старинке держать всё в голове. Лиза зарисовывала диковинных рыб, которых Явор извлекал на дневной свет, морских птиц, без стеснения опускавшихся на корабль передохнуть, топоча по палубе перепончатыми лапами и доводя возмущённо шипящую Игг до хрипоты, и распускающиеся у самой поверхности лепестки морских лилий. Зарисовывала здешних тритонов, совсем не похожих на карминских: мелких, озорных, с влажной лиловой кожей, и странные изгибы береговой линии: порой они плыли под каменными арками и между столбов, похожих на руины великанских храмов. А однажды – в узкой расщелине, где с обеих причудливо слоящихся рыжих стен пучили на них глаза огромные окаменевшие твари, осьминоги в закрученных рогом раковинах, и каждый – больше «Пьяной Осы» со всеми её мачтами.

Но все трое бросали свои удочки, канаты, тетради и приникали с горящими глазами к борту, стоило кораблю заплыть в какой-нибудь городишко.

Сначала это были маленькие поселения – крошечные, но очень серьёзные на вид сестрички Триены, выдубленные и выбеленные наподобие болтающейся на солнце сушёной трески. Остановки здесь были короткие: маленькая пристань, как развороченный муравейник, на полчаса заполнялась взволнованными, хрипло кричащими людьми, потом одни ящики и бочки меняли на другие, уронив пару тючков между криво прибитыми досками настила, и всё враз успокаивалось: за удаляющимся кораблём следили уже разве что детишки да хромая портовая собака. На таких остановках капитан сходить с корабля не велел, но трое друзей не особенно-то и жалели – было б на что смотреть. И «Пьяная Оса» шла дальше, пропахивая борозду в маслянистой морской глади. С берега вслед кораблю грозили похожие на бородатых дедов облепиховые деревья, да кое-где акация полоскала в море побуревшие стручки чуть не в локоть длиною. У изредка встречающихся лодочников были длинные, величественные лица каменных идолов и сапоги из мягкой рыбьей кожи. Всё дышало скукой, прохладой и покоем.

Но чем дальше, тем сильней согревался на солнышке Китовый Путь, а с ним и берег. Вся троица чувствовала перемену погоды. Для Лизы осень начиналась с запаха варенья: Груша хлопотала над ним с самого утра, к вечеру её волосы слипались от сахарного сиропа, и среди них, как в диковинной ажурной клетке, бились и жужжали пчёлы. Вечерами становилось зябко, и хлопали крышки сундуков – пора доставать вышитые душегрейки, - а к последней банке смородинового мармелада липы осторожно, как будто на пробу, сбрасывали первую горсть золотых листьев. В столице, вспомнила Анабель, в это время года все водостоки были забиты сушёными головками бархатцев. Всё лето эти стойкие, жёсткие, как медная щётка, цветы пестрели на балконах и в крошечных двориках, на площадях и в парках, сражаясь со зноем и пылью, и только в августе, учуяв, что война выиграна, маленькие бойцы складывали головы. Даже Явор помнил август: по тому, как дрозды начинали с утроенной жадностью копошиться в траве, и птичьи голоса становились более высокими и тревожными: больше их не волновала ни любовь, ни драки, и даже у сеголеток просыпалось чужое, саднящее воспоминание о ветре под крыльями и тёплых горных долинах.

Здесь же, показалось приятелям, природа вообще не знала осенней дремоты: отряхнулась после жары, отпоилась зачастившими дождями и расцвела с новой силой: на месте каждого сорванного плода выметнулись свежие веточки и набрякли бутоны. Дважды разрешил Ильяш путешественникам сойти на берег в этом цветущем саду: в родном Тьетри, где остановка была обстоятельная, на две ночёвки, и в Урсе, куда они привезли тюками мелкий, похожий на фасоль речной жемчуг. Отвернуться от Урсы, сказал капитан, было бы просто грешно.

Тьетри был жарким, румяным городом, переполненным детьми, ослами, собаками, которые крутились и ловили друг друга среди нагромождений всякого добра. Перед каждым домом стояли полукругом деревянные столики: тут морщинились на солнце персики и сливы, захлёбывались сиропом груши и сох похожий на белую гальку овечий сыр. Для голодных моряков как раз этот сыр, размоченный в жирном бульоне, был настоящим сокровищем, а вовсе не перламутровые кругляши, пахнущие илом и водорослями – какой моряк хочет о них думать? Едва показывалась слабенькая тучка, домовладельцы в широких пёстрых рубахах по колено высыпали на улицу и, цокая языками, кружили вокруг припасов, готовые в любую минуту занести их в спасительную тень веранды.

Пёстрыми были и ленты на деревьях – так здесь благодарили Прях за исполненное желание, и, судя по их количеству, как ни изощрялись жители Тьетри в своих капризах, всё сбывалось. Пёстрыми были лоскутные коврики, в которых утопали здешние храмы: заглядывая в них и дивясь на золотые росписи круглых, как перевёрнутая плошка, потолков, путешественники замечали то старушек, пьющих чай, то детей, играющих то ли в шашки, то ли в прятки в кипах покрывал, то серьёзных вышивальщиков с вечно закушенной губой, то отдыхающих садовников, держащих в обветренных руках неожиданно изящные пиалы с шелковичным шербетом. В Кармине, если хотелось поговорить или просто свидеться с приятелями, люди шли на городскую площадь, но здесь, где было так жарко, что все старались побыстрей прошмыгнуть из одной тени в другую, площадей даже не было. И разве можно было представить лучшее место для отдыха, чем храмы: толстые стены, молочные и бежевые, оставались прохладными в самый полдень, а в золочёных решётках под самым потолком свет блуждал, путался и терял силы, проливаясь на пол уже милосердно мягким. И вот внутри гомонили люди, снаружи валялись разомлевшие собаки, прижавшись боком к прохладной стене, по резным водостокам скакали мелкие, похожие на проказливых степных духов кошки, а сверху, глядя на них из причудливых складок крыши, огорчённо всплескивали пёстрыми крыльями горлицы.

- Наверняка боги уже побросали все прочие города и осели здесь, - покачала головой Анабель, - где ещё у них будет такая весёлая компания?

- Я был бы не прочь поселиться здесь, даже не будучи богом, - признался Явор, у которого голова шла кругом, а нос потемнел от солнца, - жители Тьетри совершенно не назойливы, но при этом знать не знают, что такое одиночество.

Зашли и в святилище Ячменного Человека. Хозяин земли для этих южан был милым светлооким юношей с цветами граната, вплетёнными в волосы – таким улыбчивым полуребёнком Явор ещё никогда не видел своего создателя. В его котомке на корабле покачивался совсем другой образ бога: то был бородач с тяжёлым переплетением кос-колосьев, в тяжёлой одежде - будто в золотой луковой шелухе. Что и говорить, на севере с его плаксивыми вёснами, коротким летом и переменчивой осенью прибавлялось работы и самому богу землепашцев – вот он и старел да хмурился. Здешний, со стыдом понял Явор, нравился ему гораздо больше. Он долго стоял перед фресками, пока загорелый малыш, барахтавшийся в подушках у его ног, не смутил его вопросом, почему он так похож на «дядю бога».

Что до Лизы, ей нравилась торжественная, искрящаяся, пахнущая мятой тишина Карминских храмов, где можно было стоять часами, улетев мыслями туда, куда не доплывал ещё ни один корабль, пока скрип дверей и тихое шарканье жреца по каменным плитам не заставят очнуться. Нравились особенные, праздничные дни: распахнутые настежь ворота, песнопения, от которых сжимается душа, засахаренный миндаль, который сыплется на плечи, в руки, просыпается под ноги на радость птицам, а идолы улыбаются особенно сладко и безмятежно. Но она не могла не признать и очарование Тьетри, где люди с богами каждый день на короткой ноге.

За два дня они исходили город вдоль и поперёк и перезнакомились со столькими родственниками моряков, что скоро имена посыпались у них из памяти, как яйца из дырявой корзины. Только Явор и спасал их – он не забывал никогда и ничего. К его радости и к недоумению Анабель, Малышка-Три-Щепочки была здесь всеми обожаема: наперебой ей предлагали то кусочек сухого сыру со сладкой мандариновой долькой, то кусочек мясного рулета, нашпигованного всякой всячиной: от гусиной печени до фисташек. А жрец Змея, в храме которого приветливо - да, даже Змей тут был куда как покладистей! - мерцал выложенный синей смальтой бассейн с ручными рыбками, при встрече обнял её и увлёк куда-то в святая святых своих владений.

А когда корабль уже отходил от Тьетри, путешественники увидели ещё одну диковину здешних мест: бескрайние шелковичные сады, где то и дело под солнечным лучом вспыхивали иссиня-лиловым грозди спелых ягод. И, как и везде на белом свете – Атлас об этом умалчивал, но Лиза-то знала – от полей морошки под неспящим летним небом севера до зарослей крайнего запада, где деревья одеты в змеиную чешую, хромой дедушка-сторож гонял по саду стайки несмышлёнышей. А те, спасаясь от его тяжёлой руки, прыгали с крутого берега прямо в хохотливое море.

В Тьетри останавливались по велению сердца, в Урсе – по необходимости. Следовало пополнить запасы, перепроверить оснастку корабля и хорошенько помолиться – до самой страны Хунти это последняя остановка, и город уже накрывала где не сама тень, там предчувствие тени – на юге громоздились друг на друга, закрывая небо, серые глыбы гор.

А ещё здесь выдували самое тонкое, лёгкое, многоцветное стекло в обитаемом мире. Жители Хунти считали глину нечистой и даже прикасаться боялись к горшкам и плошкам. Сами они находили этот обычай разумным, северяне – смехотворным, кое-кто вроде Лизы – обидным, но жители Урсы его благословляли – и доверху набивали за счёт него свои сундуки. Корысть местных мастеров, говорят, могла сравниться только с их искусностью. Из трюма «Пьяной Осы» были вытащены заранее заготовленные ящики, наполненные очёсками: в них бережно укладывали ряды мутных винно-красных кружек, графины с крошечными птичьими клювиками, лиловые храмовые лейки. На берег стащили ларец о семи замках и отомкнули: мужчины и женщины с сухими, сморщенными губами – видать, местные мастера-стеклодувы, – под присмотром Ильяша пересчитывали монеты, то и дело пробуя на зуб. Но вот пронесли огромные густо-синие блюда в виде створок тридакны – каждую тащили два человека, и от натуги жилы вздувались у них на шеях. Явор вздрогнул и протянул руку, но тотчас отдёрнул: в одной из ракушек спала, обвившись хвостом, маленькая стеклянная русалочка – и в первый миг она не могла не показаться живой. Лиза только взглянула и поняла: даже тот, кто всю жизнь провёл в душной тени Великого Леса – а говорят, попадались там и дикие племена, которые не знали слова горизонт, ведь небо для них всегда было только бледными пятнышками в вышине, - поглядит на это блюдо и сразу поймёт, что такое баюкающее, бескрайнее море. Таким было мастерство стеклодувов Урсы.

Стеклянным был и сам город. Добрая половина окон была витражными: там дивное переплетение осоки и колокольчиков, тут – стремительные ласточки снуют туда-сюда, оставляя только росчерки на лазурном небе. А здесь с окна будто сходит женщина с косами, перекинутыми через плечи, и широким расшитым подолом. Улыбка у неё нежная и руки распахнуты для объятья: наверное, комнатка ребёнка, чья мать частенько отлучается из дома, - и по утрам вместо неё его будит стеклянная госпожа, щекоча нос и щёчки разноцветными бликами. Но чаще всего это был дивный, изобильный сад, где причудливо изогнутые столетние деревья были увешаны оранжевыми фонариками хурмы. Девочки сначала удивлялись такому незатейливому сюжету – казалось бы, прославленные мастера могли придумать что получше, но Явор, то и дело озиравшийся, за каким плечом солнце, вскоре заметил, что все окна с изображениями сада выходят на юг. Жители Урсы не желали видеть безобразные горы, нависшие над их землями и, говорят, год от года задиравшиеся всё выше, и предпочли разбить вместо них бесконечный стеклянный сад.

Но даже не витражи поразили путешественников, а мостовые Урсы. Едва начинало смеркаться, и в щели под дверью мастерских проползал жирный дух домашнего жаркого, перебивая едкий содовый запах, умельцы бросали свои трубки, и ножички, и щипчики, и лопатки, в спешке сливали остатки расплавленного стекла в формы и бежали домой. Но жить тут привыкли на широкую ногу, и на следующий день размешивали другое стекло: хотелось подработать оттенок, добавить прочности или металлического блеска, а в кладовых копились шершавые, матовые слитки – сиреневые, бирюзовые, мрачно-синие, грозово-серые и оранжевые, пока однажды не сорвали двери с петель и радужным оползнем не затопили мастерские. Что делать? Хватило замостить главную улицу, и она засверкала, как перья зимородка. А потом вошли во вкус: один проулочек переливается чёрно-фиолетовым, только кое-где проглядывают золотые звёзды, другой розовый, как взбитый зефир, третий – будто покрыт то ли патиной, то ли изморозью. А четвёртый блестит точь-в-точь как спина бронзовки, так что Игг слетела с хозяйкиного плеча и изумлённо постучала клювом по мелким, с бутылочную пробку стекляшкам. Говорят, когда-то у всех этих улиц и переулков были названия, но никто уж не помнит, какие именно – привыкли именовать их по цветам мостовых.

Пока Анабель бегала по лавкам с механическими диковинами, где её сначала гнали, разглядев тощий, с заржавелой застёжкой кошелёк, а после пары вопросов с подвохом уже зазывали в подмастерья, а Явор, купив на развале дешёвую тощенькую книжонку с дощатой обложкой, - читать он не умел, и о чём книга, даже спрашивать не хотел, - сушил между нетронутыми страницами диковинные листья, Лиза задавалась вопросами о глиняного дела мастерах.

В Тьетри глиняным зверьём всё кишмя кишело, но никто и не думал бить тревогу: друзья не раз видели, как кто-нибудь вытряхивал с причала полный мешок: ветровороты, слепые землеройки и безголовые черепахи так и сыпались в воду, безмолвно уходили на дно. Приплывут мальки, поиграют в догонялки в клубах глиняной взвеси – вот и всё. Садоводы и огородники, они привыкли каждый год бороться с какой-нибудь напастью – то саранча налетит, то жуки, то песчаная буря, - если каждый раз волноваться, так и удар хватит. Гончаров винить тоже никто и не думал: они безмятежно работали прямо на улице, под навесами, перекидываясь шуточками с соседями, и Лиза с трудом удерживалась от того, чтоб подольститься к кому-нибудь и сесть хоть на минуту за гончарный круг, опустить руки в вязкую, прохладную массу. Но вскоре она заметила, что изделия выходят уж больно одинаковыми у всех, а молодые мастера то и дело мусолят какую-то тетрадку. Ильяш объяснил: ограничения для гончаров тут не в пример строже, чем в том же Кармине. Есть учебник с дюжиной образцов: миска, да чашка, да кувшин, да что там ещё может понадобиться в хозяйстве. А прочее делать не велено, да никто и не купит – несчастье принесёт! Неудивительно, что жители Тьетри не могли и заподозрить земляка в создании глиняных уродцев. Но Лиза усомнилась, что это такое уж счастье, рассматривая однообразную работу горшечников: да уж, чтобы пол подмести, и то понадобилось бы приложить больше воображения! Глядя на эти чистенькие горшочки, она скучала по бравым круглопузым отцовым кашникам с залихватской ручкой набекрень и отпечатком большого пальца на донце.

В Урсе же гончары вовсе повывелись с тех пор, как научились делать огнеупорное стекло: хоть мясо в нем получалось и не таким вкусным, а каша и вовсе иной раз не выходила, зато горшок-то свой, домашний! Своей причудливой, изукрашенной, как шкатулка, родиной горожане очень гордились. И глиняное зверьё, пылящее на витражи и мостовые, на храм Светлого Мастера – покровитель высокомерных стеклодувов, к удивлению всех троих, оказался весёлым карликом с круглыми щеками и туго набитым денежным мешочком за спиной, - их неимоверно раздражало. Уличные смотрители топтали маленьких гадов или били деревянными кувалдами, а потом хозяева домов, брезгливо морща нос, подметали мостовые маленькими веничками. О том, что глиняные изделия могут быть красивыми, стеклодувы и слышать не могли без смеха. Нет, и тут не лучше, чем в Кармине!