Всякий случай

Когда утро разгорелось в полную силу, подруги уже минули пару поворотов, и путники, спешащие навстречу, почти перестали попадаться. Несколько человек – старушки, детишки, перемазанные в лиловом соке, и даже один серьёзный рослый мужчина в жреческом одеянии – тщательно обирали придорожные кусты ежевики. Иногда мимо проскрипывал возок – вставшие затемно огородники спешили с урожаем в Кармин. Поравнявшись с одним, Лиза поддалась соблазну: сунула грошик в ладонь старичка, сухонького, как еловый пень – даже нелепые оборочки на его рубахе казались наплывами чаги – и получила связку молодого чеснока. Потом они встретились с белозубой Грит и её невозмутимым пони. Эти двое везли в город сияющие бидоны пахты – для тех, кто, как и сама Грит, переселился к морю с сурового, то засушливого, то морозного юго-запада Королевства, а старых привычек не оставил и печёт три раза на неделе ячменные лепёшки с сушёной жимолостью. К облегчению девочек, Грит ничего не стала спрашивать, только улыбнулась и позволила почесать пони за ухом – верный друг приехал с нею с продуваемых всеми ветрами равнин, и шёрстка у него была необычайная, длинная и мягкая, будто шёлковая. Это было последнее знакомое лицо на их пути.

Удивительно, но глиняных тварей они тоже почти не встречали. Несколько брели по дороге на небольшом отдалении от путников или слонялись близ оживлённых поворотов: эти выглядели бы забавно - ни дать ни взять зверьки, пытающиеся подражать людям в их трудах и заботах - если б только девочки не помнили, как они могут быть опасны. Ветроворотов было не видать, будто их создатель запоздало сообразил, что в здешних лесистых землях они непривычны, и послал кого попроще: у одного из перекрёстков Анабель заметила вытянувшего нос по ветру глиняного сурка. А у родничка, где усталый путешественник мог отдохнуть и напиться, затаился в кустах – Лиза могла б поклясться! – волк, у которого на хвосте моталась вторая клыкастая морда. Так или иначе, твари старались держаться поближе к людям.

На завтрак девочки остановились на полянке, такой маленькой и круглой, что невольно ожидаешь увидеть здесь ведьмин круг из поганок – ну или хотя б лопухов, которые предпочитала Алиса. Около поваленного дерева чернело старое кострище, а под разлапистыми корнями, вывернутыми из земли, добрый человек оставил несколько сухих веток и маленькое полешко. Как раз хватит разогреть завтрак и согреть Игг, которая перебралась Анабель в капюшон и дремала там, совсем не беспокоясь, что оттянутый воротник неприятно врезается хозяйке в горло.

Трава, сочная, лоснящаяся, как лягушачья шкурка, хрустела под ногами. Лизу всегда удивляло и огорчало это зелёное буйство на самом пороге увядания: ну чего ради, в самом деле, давать деревьям и травам мимолётную передышку между утомительным летним зноем и первыми заморозками? И всё же год от года листья тянулись к небу, сонные шмели кувыркались в последних цветах львиного зева, а забытый в огороде кабачок золотился и раздувался, как праздничный кулич.

Завтрак удался на славу: кролик, зажаренный до рыжей, солоновато-сладкой корочки, галеты, натёртые чесноком, терпкий поздний редис. Яйца, которые Анабель ловко проткнула с тупой стороны шилом и закопала в горячие угли, показались Лизе гораздо вкуснее варёных, но лучше всех специй и поварских ухищрений приправляло трапезу чувство свободы. Предоставленные сами себе, с ощущением, что удалась какая-то грандиозная шалость, они таскали горячие куски из золы прямо голыми руками и, вереща и смеясь, подкидывали их, пока не остынут. И даже Лиза не смогла удержаться и с хрустом разгрызла тоненькие кроличьи косточки.

Вдоволь насмеявшись и набив живот, Анабель вырыла ложкой небольшую ямку на краю лужайки, куда закопала остатки их трапезы да ещё нетронутую галету в придачу, и поклонилась, коротко поблагодарив Четырёхрогого за светлый приют. Ну и ну, подумала Лиза: она-то если и слышала о лесном покровителе, то только из детских сказок о Брунсе, отважном охотнике. В сытом Кармине росло уже второе поколение, никогда не ходившее на зверя, и дикого, вечно молодого бога, тёмными путями заполучившего рогатую корону, предпочитали лишний раз не звать. С другой стороны им, путницам, любой пригляд будет не лишним.

- Ну, можно и попрыгать! Ты уж прости, что задержу! – Анабель широко улыбнулась, показав острые зубки, и потянулась, сцепив руки за спиной.

И принялась за привычную разминку – маленькая разбойница свято верила, что без этого действие снадобья Осанны сойдёт на нет, да так этого боялась, что и слушать не желала возражений. Лизе чудилось, что подруга порхает над землёй, едва касаясь травы кончиками пальцев рук. Она слушала её размеренные выдохи, чувствовала, как в груди поднялась тяжёлая волна зависти – и опала. Разве обе они не достаточно хороши для этого ласкового солнечного дня, и ветерка, путающегося в рукавах, и белых всполохов донника, в котором то и дело запутываются и увязают ноги? И сама дочь горшечника светлым вихрем взвилась над полянкой, опьянев от мысли о том, что ни одна душа на целом свете, кроме верной Анабель, даже не знает, где её искать, и плясала, пока в изнеможении не упала в траву, заставив прыснуть во все стороны целый рой симпатичных, упитанных цикадок и бог весть какую ещё мелкую живность. Она была в этот миг пшеничным зерном в переполненном по осени амбаре, золотой ниткой в хитроумной вязи гобелена, крохотной чешуйкой на свившемся в кольца теле Морского Змея, неуловимая, как вода в горсти!

Светлое золото песка под ногами постепенно померкло, уступив бурой, хорошо утоптанной земле: здесь дорога широкой дугой вдавалась в просохшую землю, чтобы потом снова весело зазмеиться к морю – но уже со стороны Триены. Где-то распевалась кукушка, всякий раз сбиваясь при порыве ветра: то ли веточка под ней была слишком тоненькая, то ли расшалившиеся в листве солнечные блики сбивали с толку. По обочинам колыхались тугие стебельки хвощей, похожих на бутылочные ёршики, а когда Лиза из любопытства раздвинула их, распугав тонкотелых синих стрекоз, то обнаружила глубокую и светлую канаву. На дне будто рассыпали пальцы драгоценных статуй: ручейники так кропотливо собирали камешки для своих домиков – красноватые, лиловые и жёлтые, горчично-медовые, – что девочки, склонившиеся над водой, невольно усомнились, не прозевали ли карминцы самородную жилу под своими огородами. Но когда Анабель опустила в воду руку, норовя ухватить эту красоту и рассмотреть получше, из переплетения хвощей выпал и поплыл к ней комок извивающихся чёрных лент – то ли пиявки, то ли что похуже, - и подруги сочли за лучшее покинуть крошечный и не такой-то уж дружелюбный мирок.

Через пару часов они минули придорожную гостиницу, где когда-то останавливался старый Харракут. У ворот мальчишка начищал чью-то лошадь: хвост подвязан широкими лентами с серебряным шитьём, копыта поблескивают синим. Анабель присвистнула: на юго-западных берегах, что лежат ещё дальше Хунти, таким лаком покрывают драгоценные резные сосуды, а этот добрый господин – или, скорее, госпожа – не пожалел его на лошадиные копыта! Мальчик, донельзя гордый порученным ему благородным животным, презрительно улыбнулся, увидев уставших и запылённых путниц: у ведьминой внучки вдобавок красовался на щеке расчёсанный до крови комариный укус.

- Пока ты нам зубы кажешь, лошадь твоя за жёлуди взялась! – мальчишка непонимающе вытаращился на неё, потом спохватился и стал отпихивать лошадиную морду от вороха палой листвы. - Ох и влетит же тебе за такую кормёжку! – Анабель не поленилась подождать, пока он снова взглянет на неё, чтобы показать ему язык, и они пошли дальше под его отчаянное пыхтение и безмятежное похрустывание кобылки.

Чуть дальше, за забором гостиницы, детина в поварском переднике размеренно дробил кувалдой что-то глиняное величиной с откормленного зайца. Судя по его уверенным движениям и слою бурой пыли, осевшей на траву, делать это ему было не впервой. Девочки одобрительно переглянулись – да, сразу видно, нежничать в «Обглоданном копыте» не привыкли. Когда твой дом один на дюжину вёрст окрест, поди да найди ещё какого-то беднягу гончара, чтоб обвинить его во всех грехах! Легче самому справиться. Покончив с неведомым зверем, здоровяк на них даже не посмотрел, нагнулся, вытирая краем передника пот со лба, да и исчез за высокой калиткой. Только кувалду оставил прислонённой по эту сторону забора – побрезговал в дом заносить.

Поглаживая пояс и ощущая под пальцами то королевский профиль, то свернувшуюся кольцом щуку с зашитых в него монет, Лиза была очень довольна, что они не зашли в гостиницу. Но когда подруги остановились в приветливой, мшистой берёзовой рощице на поздний обед, она отряхнула было назойливых муравьёв, карабкавшихся к её коленкам, - и обнаружила, что никаких муравьёв и нет. Это ноги гудели от непривычно долгой ходьбы, а голова налилась тяжестью – позади была бессонная ночь и долгий ясный день, когда солнце понемногу напекло ошалевшие от свободы девичьи макушки.

- Придётся попроситься в деревне на ночлег, - сказала Анабель, сделав два огромных глотка воды из бурдюка. Она скинула сапоги и растянулась на мягком, прохладном мху. Одна Игг, презирающая холодок, с надменным видом уселась в выщербленный пень и ерошила перья, пока из трухи не стал виться сладковатый дымок. Никто не хотел возиться с костром – даже собранные по обочине грибы так и остались лежать в завязанной узлом косынке, – и девочки наслаждались галетами, сухими, маслянистыми, рассыпающимися во рту, с неуловимым то сырным, то луковым привкусом.

- Лучшая еда на свете! – промурлыкала Лиза с набитым ртом. Одной рукой она продолжала разминать ноги, надеясь разогнать кровь и прогнать проклятые мурашки, а другой шарила в мешочке с припасами, – Но как нам заявиться в дом к незнакомым людям, я не представляю...

- Найдём домик попроще, но опрятный! Сейчас самое время уборки урожая, авось у хозяев, если они не последние лодыри, просто не будет сил нас расспрашивать. Ты только обожди при них из сапога золотых щучек вытряхивать, обойдёмся парой грошиков и грибами, раз уж у самих сил не хватило состряпать.

- Грибы, грибы...А помнишь Алисин грибной камень? – протянула Лиза мечтательно.

- Ещё б! У меня эти печерицы уже только из ушей не лезли, но твоя мама каждый раз умудрялась то набить их чем-то, то в жирный паштет перетереть...Один раз, я уверена, грибы были даже в шоколадной помадке! - Анабель вздохнула, как будто это были дела давно минувших дней, и девочки наперебой стали вспоминать, как Игг выклевала всю мясную начинку из грибных шляпок, пока девочки ходили рвать салат в огород, и о том, как в колодце развелись липкие синие жабы и приходилось ходить по воду на Горелую улицу, а потом о том, как они откапывали диковинных трубачей во время отлива, жарили на углях и ели, обмакивая в солёную морскую воду, а после и о том, как шторм выбрасывал прямо под кусты облепихи редкостные и прекрасные стеклянные грузила, тускло переливавшиеся, как капли жира в бульоне, и ещё о тысяче разных вещей.

Деревня встретилась им, когда уже начало смеркаться. Дорога расползлась, пошла рытвинами и кочками и теперь больше походила на русло обмелевшее речки, но девочки намётанным взглядом жительниц побережья поймали первые крупинки золотистого песка, понемногу возвращавшегося во взбитую дорожную пыль. А вот тот, кто прихотливо разбросал десяток белых домиков по обочине, казалось, не имел никакого понятия, что такое людские пути и зачем они надобны. Дома стояли там и тут, вкривь и вкось, иной раз – и вовсе оборотившись задним двором к обочине, и напоминали то ли разбредшихся по лужайке овец, то ли крупинки плохо перемолотой соли, кинутые стряпухой в котёл каши.

- Вон тот! – кивнула Анабель, пытаясь придать своему голосу уверенности. В конце концов, ей тоже не доводилось ещё проситься на ночлег.

- Первый же с окраины? Ты и впрямь выбирала или просто устала? У меня тоже ноги так ноют, что скорей бы на лавку...

- Да нет же, выбирала! – Анабель досадливо дёрнула плечом, - он самый тихий. Я б медяк поставила на то, что хозяин – бобыль бобылём, если б не цветы.

Цветы у порога, обычно вытягивающие шеи, как старые черепахи, лишь бы подставить щёки солнышку, тут и впрямь доверчиво жались к ступеням. А под тяжёлыми пятипалыми листьями, облепившими стену, Лиза угадала виноград любимого своего сорта – мелкие, сладкие и терпкие горошины, под завязку набитые косточками. Лоза расползлась по стенам, намертво прижав к ним ставни, а уж крышу оплела так, что и трубу было не видать.

- Нежилой, что ли?.. – но тут Лизин взгляд упал на косу, прислонённую к завалинке. Наточена она была так, что больно взглянуть, неряшливо отёртый травяной сок струился по лезвию зелёными разводами. Казалось, она была ещё тёплая от хозяйских рук. Девочка снова взглянула на заросшую трубу. – Ну а зимой как же?

- Ты только хозяина об этом не спрашивай, ладно? – Анабель успокаивающе похлопала подругу по плечу и стукнула в дверь.

Но тяжёлая дверь вдруг поддалась под костяшками пальцев и со скрипом распахнулась. В полумраке проёма они увидели сначала лукавую улыбку, потом уже – её белолицего обладателя. Да он никак не старше самих путешественниц! Лиза смутилась – наверняка подслушал её лепет! Потом поймала открытый, пытливый, чересчур уж спокойный для такого юного лица взгляд – и неловкость как рукой сняло.

- Дозволь переночевать в твоём доме, хозяин! – что ж, немного высокопарно, зато не пришлось дожидаться помощи Анабель. Она покосилась на подругу – всё ли правильно? Но Анабель, похоже, совсем забыла, зачем они пришли, только зачарованно смотрела на молодого хозяина.

Он поклонился. Из-под охватывавшей голову широкой красной ленты выбивалось несколько прядей, и они казались отчего-то зеленоватыми даже в мягком закатном свете, подрумянивавшем всё, чего коснётся, как жар очага – мясную корочку.

- Не погоню же я за порог таких вежливых гостей! – усмехнулся юноша, но всё равно не смог скрыть удивление, - в углу полная бочка ключевой воды, и перину я вам перетряхну, а вот накормить нечем, не обессудьте. И угораздило же вас! Ну, устраивайтесь поудобней!

Лиза ступила в дом, подталкивая перед собой подругу. Внутри было удивительно чисто прибрано: на давно порыжевших от жара кирпичах печки – ни росчерка золы, на маленьком алтаре в углу перед грубо выструганными фигурками – тёмная, по-осеннему уже отяжелевшая гроздь боярышника. Плетёные пёстрые коврики на лавках казались нетронутыми и сладко пахли яблоневым цветом. И в то же время что-то было неуютное, чужое в этом сумрачном от заплетшего окна винограда доме, влажном и зябком. Что же...Лиза подняла глаза к потолку и только усилием воли заставила себя не содрогнуться – углы его были расцвечены самой разнообразной плесенью, то чёрной, то зеленоватой и пушистой, какая вырастает на горбушке, забытой в хлебнице, а то и вовсе какими-то мелкими оранжевыми грибами. Кое-где жутковатая поросль уже неторопливо спускалась по стенам – её можно было принять за потёки краски, да только никакая краска не бывает такой мохнатой. У окна жирнейший паук раз за разом безвольно повисал, опускаясь почти до самого подоконника, а потом вновь карабкался по своей паутинке. У Лизы по спине пробежал холодок - играет он так, что ли, или надышался этой заразной плесени?..

- Я Лиза, а это Анабель, держим путь из Кармина в Триену, - Лиза остереглась обманывать владельца жутковатого дома, но и рассказывать о себе лишнего не стала. Снаружи миленький, как в сказке, - а внутри...в Атласе Лиза читала о племенах, которые хоронили своих мёртвых в точном подобии земного дома – с едой, посудой и одеждами, ожидая, что когда забросанное землёй тело восстанет, то обрадуется привычной обстановке и не станет тревожить живых. Теперь эти зажиточные мертвецы то и дело приходили на ум, хотя она отгоняла их, как могла. Учтиво склонив голову, Лиза ждала, пока хозяин представится в ответ.

Хозяин, продолжая улыбаться, облокотился о стол – Лиза была уверена, что в его щербатинах давно уже пророс мох, – застыл, неудобно вывернув руку, и молчал. Настала неловкая тишина.

- Можем ли мы узнать ваше имя, господин? – не выдержала Лиза.

- Ах, вот чего вы ждёте! – рассмеялся парнишка, хлопнув себя по лбу так, что зелёные космы разлетелись во все стороны, - Уж простите, я столько лет не встречал чужих, а местные меня все знают. И не думайте даже величать господином, у меня и имени-то нет, чтоб его вам назвать! Я – Сын Ячменя.

- Вот оно что! – Вдруг воскликнула Анабель, и Лиза уловила в её голосе огромное облегчение, - а то я всё гадаю, отчего в тебе колдовства больше, чем в храме, доверху набитом святынями. – Она вмиг успокоилась и, скинув дорожную сумку, принялась расшнуровывать сапоги.

- Колдовство? Ты вроде как не человек, что ли? – про себя Лиза подумала, что колдовство, видимо, всегда странным образом соседствует с неухоженностью. Да вспомнить хоть ту же Алисину покосившуюся землянку! Неужто, познавая тайные связи мироздания, всё меньше думаешь о жареной курице и чистых полотенцах, пока совсем не забываешь, что такое уют?.. - То есть я не хотела тебя обидеть...

- Я расскажу тебе, незнакомка с волосами белее бузинного цвета, - ответил Сын Ячменя, и в глазах его заплясали хитрые искорки, - но только после того, как ты подкрепишься и устроишься на ночлег. Нам, волшебным созданиям, этого не надобно, а вот люди так хрупки...

- Моя семья жила здесь испокон веку: жгла лес вон там, за домом, зола покрывала землю жирным чёрным слоем, и на следующий год ростки чуть не расталкивали друг друга, спеша вырасти, – толстые зелёные островерхие пики, нацеленные на солнце. Мать говорила, в наших краях становится всё холодней и холодней: когда-то её прадеды сеяли горстями солнечные горошины, а прабабки пекли плоские, почти не подходящие на дрожжах просяные лепёшки. Потом стало дождить почаще, и наступили тучные годы: выращивали пшеницу, дорога стала белой от тонкой, мягкой муки, просыпавшейся с возов, так много отправляли мы её во все концы света. Потом ещё похолодало, и мы перешли на ячмень. Мама всегда посмеивалась, что родись я ещё лет через двести, и чего доброго, пришлось бы назвать меня Сыном Овса.

Волшебный юноша – явно скрепя сердце – предложил разжечь печку, но девочки вспомнили заплетённую виноградом трубу, а заглянув в холодное нутро очага, рассмотрели острые чёрные пёрышки иглохвоста. Решили, что печь теперь скорей принадлежит растениям и птицам, свившим гнездо в дымоходе, чем людям, и предпочли холодный перекус да неверный свет лучины, в котором лицо рассказчика казалось загадочным и отрешённым.

- А что до меня...Жила когда-то в этом доме женщина, статная и широкоплечая, и тяжёлый узел её соломенных волос был с добрый вилок капусты. И муж у неё был впору – руками мог рвать воловьи жилы, - и малютка сын. Жили они в радости и согласии, покуда не пришла вьюжная, чёрная зима, - говорили, далеко на западе взорвалась огненная гора, оттого и снег шёл напополам с сажей. После неё и весна настала поздняя, слякотная и скупая, как старуха, - земля превратилась в такое месиво, что лошади ломали ноги. Когда наконец хоть немного просохло, времени сеять ячмень оставалось так мало, что люди вставали затемно и работали до последних лучей солнца. Женщина с соломенными волосами тоже выходила работать, а сына своего оставляла на краю поля, в колыбельке из смолянистых молодых ветвей. И однажды вернулась, покачиваясь от усталости, отирая пот с лица перепачканными руками - а колыбель оказалась пустой. Соседи шептались: не доглядели, волк унёс. А она божилась: ни кровинки, ни примятой травинки на том месте не было. И ещё долго ходила, как помрачённая, в сумерках по опушке леса и кричала «Поиграли – отдайте!», выпрашивала у лесного народца своего сына. Но так никто не откликнулся.

После, не прошло и полугода, надорвался от непосильной работы муж – другого способа избыть горе он не знал, да только в тот раз горе оказалось сильнее. И когда налились и пригнулись к земле злосчастные колосья, ради которых они так старались, некому уже было есть ту кашу и пить то пиво. И тогда женщина с горечью обратилась к богу. Отец научил её возносить хвалу Ячменному Человеку прежде, чем она твёрдо стала на ноги, и с тех пор она любила и почитала его. Разве не вправе она была искать его защиты? Он – Начало, он – Податель жизни, он – Рука мира, так как же мог он допустить, чтоб на его зелёном поле умерли все её любимые? И однажды ночью Ячменный человек внял её жалобам. Ей приснился юноша с выцветшими глазами старика, и она до последнего дня видела его, как наяву: кожа его была зелёной и сияла, маленькая бородка, заплетённая в косичку, была рыжей точь-в-точь, как прошлогодний сноп, а у пояса висел грубый каменный серп. Он ласково улыбнулся и заговорил с ней, и речь его была больше похожа на шуршание дождя, чем на человеческий голос. «Ты не совсем права. Я даю жизнь, но я же её и забираю – когда желтеют листья, когда вянут усталые побеги, когда ты собираешь урожай, не давая ему упасть в землю и прорасти вновь. И я же потом даю её снова. Что до тебя, дочь моя, взамен утраченной ты получишь новую жизнь по весне».

Женщина промаялась всю зиму, не зная, ждать ли ей чего, или собственное безумие нашептало ей эти слова, и за эту зиму тяжёлый узел волос стал наполовину белым. А по весне в рыхлой, жирной земле, поднятой на лопате, лежал сморщенный младенец с зелёными волосами. Это был я. Женщина, моя мама, привязалась ко мне, а я скрасил ей остаток жизни, - ведь рос я медленно, вчетверо медленней против обычного ребёнка. Так, видать, Ячменный человек сдерживал своё слово – чтобы мама никак не успела потерять и меня тоже. Как видите, боги бывают чересчур запасливы: её узор Пряхи давно закончили, а я всё живу, хотя теперь в этом нет никакого смысла. Вот и вся моя история.

- Вот и вся?.. – эхом повторила Лиза.

- Ну да! Я могу бегать с подросшими зайчатами наперегонки или насвистывать галкам песни про то, где в лесу кишит жирными личинками старый пень, но какой ещё от меня толк? Совсем бы оцепенел да забыл человеческую речь, если б соседи не приглядывали: то журят, то наставляют, как мальчишку. А я же помню ещё времена, когда их и не было, а их родители, босоногие, обнимались на косогорах и желать не желали обременять себя потомством!

- Ну нет, - возмутилась Лиза, - ты просто присвоил себе историю своей храброй мамы! А твоя – только начинается!

- Не горячись! – сказала Анабель, и Лизе показалось в полумраке, что подруга подмигнула ей, - я же просто попросила его рассказать, как он появился на свет. Эх, познакомить бы тебя, парень, с моей бабушкой! Старая ведьма всё ворчит, что волшебство уже не то, что раньше.

- Она слышала про таких, как я? – юноша перестал улыбаться и подался вперёд, ловя каждое слово. В его глазах цвета сливовой камеди заплясали красные отблески.

- О, да каждый школяр слышал про таких, как ты! Да только никто уж не верит. – Анабель обрадовалась возможности отплатить историей за историю, - Давным-давно Оло Третий увидел вещий сон о бродягах севера, идущих войной на те земли, которые мы сейчас называем Старым Королевством. Тогда он обратился к Ячменному Человеку, сказав, что на земле, которую отбирают эти дикари, никто не пашет и не жнёт, и даже дикий зверь издыхает с голоду. И следующей весной прямо под окнами королевского дворца из луковиц тюльпанов выросли не цветы, а зеленоволосые дети. Король лелеял в них свою надежду, берёг и обучал, и стали они лучшими воинами, каких видели наши земли: из их ран сочилась не кровь, а чистейшая вода, они не знали, что такое страх и отступать не умели. Старший из них, говорили, рысь поднимал за шкирку и сажал на плечо, как котёнка, - её острые крючья-когти были ему нипочём. Их было всего шестьдесят четыре, этих воинов-цветов, но когда настал их день, они зашли в Медем по колено и встали лицом к лицу с чужаками. Против них обратились и копья, и стрелы, но сколько б ни вытекло крови из их ран, речная вода питала их новой силой, так что ни один из бродячих выродков так и не выбрался на наш берег.

Сын Ячменя сидел, опершись подбородком о ладонь. Лиза мимоходом подумала, что у неё давно бы уже затекла рука, - а он и не пошевелился. По стенам плясали чудные отсветы, подмигивая и кружась, а в углу окна, в неостывшем ещё синем сиянии неба она ясно видела скрючившуюся тень уснувшего паучка. Всё было таким свежим и волнующим, что она боялась моргать, пока резь в глазах не становилась нестерпимой.

- А как они умерли? – спросил юноша.

- Я вижу, ты весело смотришь в будущее! – фыркнула Анабель, - Кажется, они не совсем умерли, но одеревенели...пустили корни? Я помню, что с них пошла традиция засаживать воинские кладбища деревьями – в подражание. Но, знаешь, они успели и неплохо пожить до этого! Большинство остались в армии – обучать молодых, но не все. «Трактат о живом серебре северных рек Королевства» переиздаётся каждую четверть века – как только рыболовство вновь входит в моду у утончённых высокородных. А мало кто знает, что автор его был из тех, стоявших в Медеме. По сути, он вообще не оставил работы в своей области будущим поколениям учёных: ну какой простой человек мог бы часами лежать в илистой воде, наблюдая за брачными танцами колюшки?.. Ах да! Многие из них, кстати, женились, - с ядовито-сладкой улыбкой добавила Анабель. - Особенным успехом они пользовались у молоденьких вдовушек: своих детей иметь не могли, но с большим участием воспитывали приёмных.

Юноша вспыхнул, как береста, и растерянно опустил глаза. Но даже скромница Лиза подумала, что замечание подруги очень кстати. Никуда не годится такому милому пареньку, в котором сил больше, чем сока в берёзе по весне, раздумывать о смерти!

Эти трое поговорили весь вечер: о путешествии подруг в дальние края, о выходках богов, да и просто о былинах и небылицах. Под конец, когда беседа угасла, а Анабель стала задрёмывать и вздрагивала, просыпаясь, каждый раз, когда сквозняк раздувал огонёк лучины, Лизу вдруг осенило.

- Я тебе подарю, молодой хозяин, то, что развеет твою печаль! – она выскользнула из одеяла и запустила руку в сумку.

Сколько же она взяла с собой полезных вещей и какой беспорядок может возникнуть за какой-то несчастный один день! Она пропускала между пальцев мотки верёвки и сгорбившиеся в тесноте свечи, белые палочки мела – для рисования или чтоб развести в воде и пить, если начнут болеть зубы, - складную чашечку, носовой платок... И на самом дне сумки нашла, что искала. Подойдя к Сыну Ячменя, маленькая гончарка разжала руку. На замусоленной ладони среди крошек от галет и сухих головок хризантем лежала глиняная свистулька. Анабель кинула на неё взгляд и даже сквозь полудрёму поняла: и тут подруга остановилась в шаге от края. В рыбьем хвосте и коротких, будто подрагивающих от непривычной тяжести ножках, в завитках, похожих на липкую от мыльной пены гриву, в широко расставленных остреньких ушках и тупоносой морде, как свистульку ни поверни, угадывался загадочный речной конёк, резвящийся, если не обманывают байки редких путешественников, в низовьях Уб Митры, подательницы вод Яхонтовых земель. На раздувшихся, как бочонок, боках чёрными яблоками были разбросаны отверстия, а кое-где, блестя, как капли пота, были вделаны в глину бисерины. Кажется, одного ей не хватило, чтобы ожить, - лошадиных глаз, влажных и внимательных.

- Я сделала её накануне, размышляя, отправляться ли в путь, - гончарного круга-то уже нет, только и знай, что лепить такие чудачества. И обожгла, пока в печке томился обед, так что вся она пропиталась запахами дорогого дома. Но мне не жалко будет оставить её тебе, хозяин, за твоё гостеприимство и беседу.

Сын Ячменя долго смотрел на свистульку, словно не решаясь взять, потом посадил конька в кармашек под сердцем, учтиво склонил голову и вышел прочь.

- Даже не поблагодарил, - огорчённо вздохнула Лиза, забираясь под тяжёлое, влажноватое одеяло и сворачиваясь калачиком.

- Не волнуйся, конечно, ему понравилось! Понравилось больше, чем он сам от себя ожидал, вот и сбежал. Ты как чуешь, кому какая вещь в руки ляжет.

И впрямь, скоро они услышали голос потревоженной совы, а после пересмешником заухала, зажурчала, застонала свистулька. Где-то на опушке осторожно, очень осторожно волшебный юноша нащупывал звуки, как камни на переправе через горную речку. Под потолком слабо мерцала Игг, уцепившаяся за печную задвижку. Наступал конец долгого дня.

Лиза проснулась от сырого ветерка, пробравшегося сквозь неплотно закрытую дверь и теперь холодившего ей виски и щекотавшего уши. Она не сразу поняла, где находится, и попробовала было потянуться, но кусачее одеяло быстро согнало с неё последнюю сладкую дрёму, а стылая простыня заставила съёжиться.

- Холодная, как мёртвая змея! – с досадой пробормотала она, обхватив руками колени.

- А. Ну, полагаю, ночью шёл дождь, а крышу тут который год не перекрывали. Так что привет-привет! – Анабель сидела у окна и зашивала чулок, пытаясь поймать хоть немного утреннего света, - Я проснулась оттого, что Игг шипит, как сунутая в воду головёшка, и пытается подкопаться мне под бок. А тебе вообще хоть бы что!

Она подёргала нитку, проверяя узелок на прочность, перекусила её и только тогда подняла глаза на подругу. И тут же прыснула от смеха.

- Чего? – обиделась Лиза.

- Ты волосы свои видела? – Анабель аж всхлипнула от удовольствия. Нечасто ей выпадал случай подтрунить над подругой, - Нет, конечно, как бы ты могла...Хаха! Уфф, прости!

Лиза ощупала голову. Удивительная, всепроникающая здешняя сырость добилась того, над чем Груша безуспешно работала долгие годы: пушистые волосы опали, как трёхдневный яичный мусс в кладовке жадной старушки, и между безвольно свисающих прядей Лиза без труда нащупала торчащие уши. Это оказалось последней каплей. Она вскочила и, вся дрожа, начала растирать голову шерстяным шарфом. Помогало слабо.

- Чтоб ты не сердилась дважды, хочу сказать, что из еды я нашла здесь только червивую редьку. Даже мыши, похоже, разочаровались и покинули этот нехлебосольный дом.

Лиза, всё ещё орудуя шарфом в надежде вернуть кудряшки, склонилась рассмотреть сморщенные, зеленоватые, насквозь червивые корнеплоды и звонко чихнула. Да так, что редьки поспешили, натыкаясь друг на друга, скатиться со стола в разные стороны.

- Да что ж это за место такое, - она в изнеможении опустилась на лавку, зарылась лицом в шарф и заныла, - теперь я ещё и простыла. Я даже ещё не доехала до порта, а уже питаюсь водой и галетами, как проигравшийся моряк. Во рту пусто и уныло, как в заброшенном амбаре, а великолепные вчерашние грибы, должно быть, уже и слизням на корм не годятся. И выгляжу я, ко всему прочему, как мокрая ондатра...

- Забавная же ты, когда не с той ноги встала! – Анабель выслушала эту тираду, не моргнув и глазом. Пожив со старой ведьмой, она перестала бояться таких мелочей, как никчёмный завтрак или сочащаяся крыша: при желании она могла б исправить и то, и другое своими руками, и само осознание этого уже успокаивало её, даже если она и не собиралась браться за дело. - Вчера ты была так очарована нашим волшебным хозяином! Вспомни-ка то благодушное настроение, может, и полегчает?

- Кстати, а где он? Наш хозяин...

- Так и не вернулся. А вот вопли терзаемой свистульки я слышала ещё долго. Странно, я думала, такому ребёнку природы, как он, должно быть присуще чувство музыки. Как певчим птицам – согласись, они никогда не дают маху! Или вот ветер, свистящий зимой в оконных рамах, разве он может плохо свистеть? Но этот мальчишка справляется ничуть не лучше, чем голопузые столичные озорники, которые считают, что морковка растёт на деревьях!

Невозмутимость Анабель, то, как она привычным жестом откидывала руку, пускаясь в рассуждения, её спокойная, пересыпанная шуточками болтовня – как будто они всё ещё сидели на крылечке родного дома, грызли яблоки вместе с горькими мелкими семечками и поражались, что эти самые семечки на вкус как море – всё это действовало успокаивающе. Лиза посадила Игг на плечо и почесала ей встопорщенный пух на груди, отчего та стала почти горячей на ощупь. От рубашки немедленно взвился густой парок.

- Вот кто лучшая на свете спутница, - проворковала Лиза, запихивая кусочек галеты в лениво приоткрытый жёлтенький клювик, - вот от кого всегда есть прок!

Они уже собрались, а Анабель даже позаботилась о паучке, приворожив его бабкиным напевом, таким древним и простеньким, что получался даже у совершенно бесталанных, и вынеся за дверь, в гущу цветов, где суетились мушки-журчалки, кузнечики размером не больше ногтя мизинца и клопы-святоши, когда в дом ворвался хозяин. Ведома ли Сыну Ячменя усталость? Девочкам показалось, что паренёк запыхался. Но зато он широко улыбался и вместо приветствия схватил Лизину за руку и прижал её к сердцу – если, конечно, детям травы положено иметь сердце, - так что она мгновенно передумала сердиться на него за протёкшую крышу. Не говоря ни слова, он побежал в какой-то тёмный закуток и стал там шумно рыться. Оттуда послышался треск, звон и приглушённый голос юноши:

- Решено, отправляюсь с вами!

Снова он появился уже с видавшей виды сумкой, в которую сгрёб деревянных идолов с алтаря, жилетку и старое полотенце. Не успели подруги и глазом моргнуть, а он уже затянул обтрёпанные завязки и, вытолкав девочек за дверь, совал ключ в проржавевший и не желавший поддаваться замок.

- Мммм.... – протянула Лиза, - даже не знаю, можешь ли ты уходить с нами вот так просто.

- Почему нет? Вы же ушли, а у вас было кого оставлять дома.

- У нас были причины, - строго сказала Анабель

- Я не всё понял из вашего рассказа, но, кажется, причин-то и не было? Вы просто не могли усидеть сложа руки, когда творится непонятно что. А что до меня, ты не скажешь, что это просто глупость взбрела в голову: я видел ваши лица, твоё и особенно Лизино, когда вы вошли в мой дом. Тогда я снисходительно посмеялся было: как же много всего нужно людям и как они страдают без этого! Но потом я послушал вас и показался себе нищим без этих желаний.

- Но стоит ли так спешить?

- Я просто хочу пойти с вами. Вы такие славные! – это звучало мило и честно, как говорят только дети, и девочки почувствовали, что их сердца готовы растаять. – Вы знаете о мире столько всего: что можно и нельзя лепить из глины, какие рыбы водятся в реках, которые вы в глаза не видали, и о крепостях, которые были построены и разрушены ещё до того, как родились наши прабабки, и почему у святых из Биона синяя кожа. Да я столько всего, как за вчерашний вечер, за всю жизнь не слышал! Но своими глазами видели вы почти так же мало, как я, - значит, в дороге мы сможем всем восхищаться вместе!

Анабель стояла, собираясь с мыслями, пока не увидела, что юноша предлагает Лизе поменяться сумками – дескать, её тяжелее, - и она с удовольствием принимает предложение.

- Ну что ж, - сказала она примирительно, - не могу придумать ни одной достойной отговорки не брать тебя с собой. Ты крепко понравился Лизе. Да и мне, положа руку на сердце, тоже. Обе мы знаем, что хорошая дружба начинается со случайности. И уж точно пора вытащить тебя из дому: дом – он, знаешь, для того, чтоб в нём люди жили, а не пауков разводить. Но всё же нет у тебя кое-чего, без чего в путешествии никак не обойтись.

- Это чего же? – встревожился Сын Ячменя.

- Имени.

- Имени?..

- Тебе понадобился битый час, чтоб объяснить нам, кто ты такой. Но думаешь, это будет интересно подвыпившим гулякам, торговке пирожками, погонщику ослов? И каждому будешь рассказывать душещипательную историю? Я не смеюсь над тобой, но подумай сам...

Юноша приуныл и, закусив губу, уставился на пыль под ногами, - видно, старался припомнить, не называли ли его как-нибудь когда-нибудь. Может, соседские ребятишки дразнили? Нет, побаивались...

- Даже у коров бывают имена! Откуда-то они же их берут?..

- О, мы могли б придумать тебе имя, - нашлась Лиза, - ты можешь считать это просто прозвищем, в конце концов, мы не имеем права...

- Точно! – перебила Анабель, - Кажется, было слово, которое очень бы тебе подошло. Вечером оно то и дело приходило мне на ум. Может, Яспер?.. Нет. Ивар, Ингвар... О! Явор! Звонко звучит, разносится аж до самого леса! Согласен, если мы будем звать тебя так?

Он попробовал произнести имя так и эдак, очень осторожно, и казался похожим на малыша, которому впервые дали сливочной тянучки: вроде вкусно и сладко, но почему так липнет к зубам?.. Потом он медленно кивнул.

- Отлично, тогда вперёд, Явор!

Хлопнув его пол плечу, Анабель развернулась на носках и пошла вперёд. Немного оторвавшись от попутчиков и их насмешек, она раскинула руки, как будто балансировала на узеньком заборчике. Ей показалось, только что она более или менее сравнялась с Лизой: та делала совершенные, завораживающие, наполовину живые – и зачастую совершенно бесполезные поделки. А практичный ум Анабель мог подсказать ей, какой длины срезать прутья для метлы или как поставить заплату, чтоб никто не заметил, - но никогда ничего более возвышенного, чем ракушечные браслеты. Но только что она в некотором роде создала человека! Ведь мгновение назад не было на свете никакого Явора, а теперь есть, вот он, на пол-локтя выше неё, с родинкой над правой скулой и ресницами цвета высохшего мха, плетётся за ней и перекатывает свежее имя во рту. Что может быть более прекрасным – и, положа руку на сердце, бесполезным? Не то чтобы Анабель была тщеславной или завистливой, но...

- Но это же, кажется, клён с белой корой, нет? Нормально носить имя дерева? – вопрос вернул Анабель из мира сладких раздумий.

- Лизину маму зовут Груша, и ничего!

- Ну, это потому что она в некотором роде и есть груша... - протянула Лиза.

- А я?

- А ты в некотором роде бледный и долговязый! – фыркнула Анабель.

Явор рассмеялся. А дочке гончара оставалось только идти размышлять о том, как быстро он сумел превратиться из загадочного погребённого полубога в любопытного смешливого мальчишку, да гадать, перекинется ли он когда-нибудь обратно. Отчего-то она ждала этого, пусть и не без тревоги.