Всякий случай

На следующее утро, едва выпустив кур поклевать дождевых червей, которыми кишели подсохшие за ночь лужи, и чудом не загубив пышный омлет на сметане, Лиза нацепила старые верёвочные сандалии, со вздохом отметила, что до нового лета они уже не протянут, и отправилась рассказать Анабель важные новости. Подруги пошли к городскому фонтану – если уж оно годится для сплетен и пересудов, то и для обсуждения древних магических напастей места лучше места нет! Поглощённые друг другом – в Лизиных привычках было ходить как в тумане, пока не дочитает книгу, и девочки успели как следует соскучиться – они не сразу заметили непривычную суету вокруг.

То одна, то другая хозяйка высовывались из-за заборов, зовя Пушистика, Мурлыку или Красную Ленточку. Растерянный мужчина в потёртой соломенной шляпе рассматривал оборванную собачью цепь, стоя у калитки. Мимо проходили дети с расстроенными и заплаканными лицами, а голос тётушки Джитты и раздражённое блеяние её коз было слышно и вовсе за полквартала: белянки, разойдясь не на шутку, бодали дверь уютного маленького хлева. Завидев Лизу с Анабель, однако, все как один обрывали причитания на полуслове, а незнакомая девица в жёлтом чепчике и ночной рубашке, как краем глаза увидела Лиза, даже погрозила кулаком им вслед. Девочки обменялись удивлёнными взглядами.

- Все карминские звери разом ополоумели, что ли? Игг клевала носом на лопате в саду, когда я уходила, и в курятнике душная благодать...

- Тсс! Вот об этом лучше никому не рассказывай, а то станешь ведьминским отродьем! На меня косятся, потому что...я такую тварь вчера вечером видела! Если кто ещё её встретил, то уже весь город думает, будто это моя глиняная страхолюдина их котят сожрала.

Анабель с сомнением покачала головой, но тут из-за поворота показалась городская площадь. Широкий резной бортик фонтана, где собирались остановиться девочки, был полон возмущёнными людьми, и гомон толпы пересиливал даже крики портовых галок. Противно пахло отсыревшей шерстью: насквозь промок и теперь исходил паром навес, натянутый над отобранными гончарными кругами. Метались хозяйки, опрокидывая чужие корзинки с бельём: хотя на площади давно уже никто не стирал, прийти посудачить с корзиной на локотке было доброй традицией и хорошей приметой. Но сегодня, сразу поняли подруги, традиции были отложены до лучших времён. Мужчины сгрудились поодаль, и почти у каждого на поясе висела тяжёлая цепь, кто-то принёс остро заточенную косу, а лохматый Одо – огромный шипастый кистень, наводящий на мысли о его дедушке, по слухам – бывшем разбойнике. Дочери мясника, обе мрачного, но решительного вида, поделили между собой нож для разделки и огромную двузубую вилку, обмотав левые руки хрустящими от крахмала полотенцами, и были похожи то ли на цирковых бойцов, то ли на духов войны.

- Я не знаю как и когда, - протянула Анабель, - но мы с тобой оказались на обочине городской жизни.

Лиза вспомнила былые ярмарки и храмовые шествия, пляски на зимнем насте и мамины песни, все городские забавы, которые никогда не обходились без участия Коринов, и попыталась взгрустнуть. Нет, на душе была только злость. Как они могли!

Вдруг толпа всколыхнулась, как пёстрая морская лилия на мелководье: вот сжалась, когда все как один склонили головы, пытаясь что-то рассмотреть, вот раскрылась, когда в ужасе отшатнулись. Кто-то зашептал простенькую молитву – какой мама в детстве научила, и вот, о ужас, пригодилось. На носилках, прямо на влажных камнях мостовой, лежала гадкая, измятая, совершенно лишняя на умытой и похорошевшей площади груда мусора, вымазанная багровым и серым. Из неё нелепо свешивался ярко-рыжий рыбацкий сапог.

- Хеймо! – выдохнула Лиза, вцепившись в курточку Анабель - да это же сапог старика Хеймо, что приютился в заброшенном доме! Того, что с дудочкой всё время ходил, а?.. Помнишь?.. Ох, уж лучше ты б не помнила.

Что-то прожевало безобидного, чудаковатого бродягу, изломав каждую его косточку, и выплюнуло, измазав серой глиняной слюной.

Наверное, Лиза бормотала чуть громче, чем надо бы, потому что чумазый парнишка, слонявшийся по площади со стайкой таких же зевак, перевёл на них рассеянный взгляд. Он прикусил губу, как будто подсчитывал что-то, потом вдруг расплылся в гнусной улыбке.

- Убийца! Держи её! – он ткнул пальцем в Лизу и тут же, хищно растопырив пальцы, ринулся к ней.

Анабель нырнула в извилистый переулочек, увлекая за собой подругу. Сзади отчётливо слышался топот не одной пары ног, и то и дело раздавались вопли «Держи, держи!», резавшие Лизе уши. Она уже хотела было повернуться и объясниться, но Анабель встряхнула ее, коротко приказав: «Береги дыхание!». «Ух, маленькая дрянь! Поплатишься!» - взревел за спиной грубый голос, и Лиза поняла, что полагаться придётся только на свои ноги. Девочки протиснулись мимо вымазанных маслом бочек, едва не поскользнувшись на натёкшей луже, и перед глазами замелькали рыжие, как всполохи пламени, стены. Лиза поняла, что они оказались на Лампадной улочке – вотчине стекольщиков и ламповщиков. Мудрое решение: и без того она тоненькая и петляющая, да ещё и каждый дом окружён широким желобом на случай пожара, которые тут не редкость. В такой тесноте преследователи только мешали друг другу: кто-то нечаянно заехал локтём в челюсть приятеля, так что стукнули зубы, да ещё дважды девочки услышали всплеск, а после, в отдалении, надсадный кашель и затейливую брань – нет, не подвели скользкие бортики желоба.

Свернули за угол, потом ещё раз – в совсем уж жалкую трещину между домами, называвшуюся улицей только по недосмотру. Оглянувшись на противников, Анабель распахнула куртку, выдернула из-за пояса маленький плотницкий топорик и взмахнула рукой так, чтоб остро очиненное лезвие с противным, пронзительным скрипом описало дугу по стене. На землю просыпались холодные сизые искры.

- Мерзавка с оружием! Как хотите, а мне шкура дорога! - один мальчишка остановился и пытался отдышаться, упершись руками в колени. Ещё двое оказались не такими легковерными и продолжили погоню. Анабель чертыхнулась – в настоящую кровавую драку лезть она и не думала. Осмотревшись, она пихнула Лизу в ближайшую распахнутую дверь – внутри оказалась дешёвая закусочная из тех, где за две монеты на липкий, облюбованный мухами стол швыряли отлично прожаренную требуху на пышнейшей лепёшке и стакан отвратительного кислого вина. Столы стояли почти вплотную, да и с полдюжины посетителей всё ещё неторопливо заканчивали завтрак, но Анабель протащила подругу по залу, как нитку сквозь игольное ушко, и вломилась в кухоньку: она была уверена, что у забегаловки два выхода, да только второй было не так-то легко найти. Девочки пробили себе путь среди мешков с капустой и, выбежав, сползли по стене, переводя дух. Горло пересохло и нестерпимо саднило, глаза слезились от кухонного чада, а под рёбрами горело так, как будто они наглотались угольев. Лиза с трудом сглотнула, повернула голову и застонала: из-за угла опять высунулась белобрысая головёнка преследователя.

И опять Анабель дёрнула подругу, поставив её на ноги, и поволокла за собой. Лиза бежала уже, как в дурной полудрёме, не разбирая дороги. Вдруг её охватило непонятное мерзкое предчувствие, а ещё через пару мгновений она почувствовала, как её нога проскальзывает в никуда и сама она, лишившись опоры, падает, как стреноженная кобылка. Вот и перетёрся красный ремешочек видавших виды сандалий – сложно было бы выбрать более неподходящее время! Лизу швырнуло прямо под ноги к настырному преследователю, она почувствовала, как сбивается и задирается платье, а булыжники обдирают кожу на ногах и руках, потом – как её локоть впивается парню в кость пониже колена. Он вскрикнул, невольно дёрнулся, потерял равновесие и рухнул, смешно взмахивая руками, прямо лицом на камни. Почувствовав прилив сил, Лиза выбралась из-под его дёргающегося тела и, сбросив обувь, ринулась к подруге.

- Лавка Бонина через полквартала! – обнадёживающе шепнула Анабель, и они устремились к своему доброму, пропахшему мукой и ванилью другу.

Лиза добежала первой и повисла на дверной ручке. Закрыто! Она в бессильной злобе погрозила небу: в дождливые дни булочник открывался попозже, ворча, что от сырости тесто плохо подходит.

- Погоди, рано расстраиваться! – Анабель показала на маленькую дверцу, которую Бонин проделал во входной для своего упитанного мышелова. Увидев округлившиеся глаза гончаровой дочки, усмехнулась, - да нет, не сошла я с ума! Жить захочешь – и к хорьку в нору залезешь!

Она со звериным проворством и поспешностью сунула в дверцу ноги, обхватила себя за плечи и, вдоволь поёрзав в пыли, втянулась внутрь – ну точно крот, захваченный врасплох! Через пару мгновений из отверстия высунулась рука и приглашающе помахала. Лизе ничего не оставалось, кроме как протиснуться в дыру – изрядный лоскут платья остался трепыхаться на дверной петле – и неуклюже рухнуть на придверный коврик.

На шум и сопение из кухни выбежал Бонин – колпак съехал было, да застрял в густых волосах, за ухом кисточка, с которой капает взбитый желток, в руках два шарика теста, побольше и поменьше – делает, стало быть, бриоши.

- Во имя Четырёх умелиц! Вы что делаете здесь, малышки? Нет, вы что...влезли в кошачью дверку?

- Тсс! Спрячь нас, добрый человек, - взмолилась Анабель, - какой-то гадёныш бежит за нами от самой площади! Ну скорей же!

- Ну пойдём, пойдём, - бормоча, булочник отворил дверь в полуподвальную кладовку. Света было всего ничего – узкое окошко под потолком – и из полумрака и мучного тумана выступали кадки и свёртки, уходящие в темноту ряды горшочков с маслом и гроздья нежно-розовых молочных сосисок для четверговой «свинки в одеяльце». О, если б оказаться в этих соблазнительных чертогах в денёк поспокойней! – Уж ты, ведьмина внучка, могла б и наподдать хулигану, или ты только старика пекаря пугать годишься?

- Люди и так считают, что моими стараниями глиняные чудища разгулялись, - вступилась за подругу Лиза, - кажется, старого Хеймо убили ночью...если кто ещё от нас пострадает, будь он хоть последний мерзавец, нам не сдобровать, Бонин.

- Ох, бедный Хеймо! Пусть хоть на том свете тебе достанется вдоволь твоей любимой коричной сдобы, - совершенно серьёзно проговорил он и приложил ладонь к сердцу. Тут кто-то стал дёргать дверь, истошно крича, и пекарь, боявшийся за хрупкий замок, а ещё пуще – за старинный дверной колокольчик в виде рыбы, попавшейся на крючок, бросился ко входу.

Девочки сбежали по ступенькам и огляделись в поисках укрытия. Анабель откинула крышку огромного рассохшегося ларя – пусто! Лиза откопала под ржавыми обручами от бочек пару огромных пустых мешков из-под муки.

- В ларь он полезет, как пить дать! Но мешки трогать не станет – что он может знать о пекарском деле, и на что там припасы похожи?.. Да он мать родную от лесного пня с трудом небось отличает, умник!

Подруги залезли в деревянный короб и поспешили нахлобучить мешки и захлопнуть крышку, стараясь не думать о том, как свербит в носу от мучной пыли.

- Мы – мучные гномики! – писклявым голосочком проговорила Анабель, и Лиза, сама себе удивляясь, захихикала. Стоило доброму Бонину оказаться рядом, и уже и не поймёшь, и впрямь они спасаются от побоев или это лишь веселая проказа.

Голоса наверху становились громче, послышался шлепок, треск, потом быстрый топот и скрип ступенек.

- Мерзкий ты толстяк! Придумал мне тесто по роже размазывать! – голос парня был куда гнусавей прежнего, и дышал он тяжело, со всхлипами. Послышался шум и скрежет – драчун двигал бочки и шуршал в мешках, надеясь обнаружить девочек. – Ну, что же вы, змеюки! Я знаю, вы здесь, шкуру-то свою об дверь ободрали! Проклятые вы ведьмы!

Лиза просунула руку под складками мешковины и крепко сжала запястье Анабель. По пути её пальцы скользнули по чему-то гладкому – рукоятка топора! Если утаиться не удастся, ведьмина внучка явно не собиралась спокойно идти под нож. Лиза застонала – как мучительно ожидание, уж быстрей бы он добрался до их ларя, и всё бы решилось!

Ах! Рассохшаяся крышка поднялась и стукнулась об стену. Сквозь мешковину пробивался слабый свет. От духоты и полумрака казалось, что сидишь на дне морском, под береговым обрывом, и сверху шевелилась, как краб, суетящийся над лункой в песке, долговязая тень.

- Что за чёртов ты барахольщик, Бонин! Однажды, как пить дать, найду в твоём пироге дохлую крысу! – хулиган продолжил глумиться, но уже как-то невесело, разочарованно. Крышка с грохотом опустилась, парень с досадой пнул короб, да так сильно, что изнутри отслоилась щепка и пребольно ткнула Лизу в бок. Кажется, вниз соизволил спуститься булочник, и что-то в его появлении было таким, что явно не обрадовало нарушителя спокойствия.

- Расхрабрился, да, на пекаря, кормильца своего, руку поднимаешь? А я вот как за ухо тебя схвачу, героя горемычного! – Послышался тоненький визг, - Не про твой рот мой пирог, даже если и с самой завалящей крысой!

Булочник поволок парнишку к выходу. Он был добрым человеком, забывчивым до ссор и нежным, как зефирный завиток, но выведенный из себя, превращался в десятипудовую глыбу, и вырваться от него было так же просто, как проплыть между Танцующими скалами, стоя на палубе и не замочив носочки туфель.

Вскоре девочки услышали, как проворачивается замок, то ли покашливая, то ли посмеиваясь над незадачливым грубияном. Потом дом погрузился в мягкую, успокаивающую тишину – наверняка предусмотрительный Бонин стоял у окна, отряхивая накрахмаленный фартук и наблюдая, как уходит нарушитель спокойствия, шаркая от досады и выскрёбывая последние кусочки теста из-за ушей.

Потом ларь распахнулся, и булочник снял мешок с головы Лизы: волосы её стали совершенно белыми от муки и она казалась серьёзной маленькой старушкой – вроде тех, что танцуют с кем-то невидимым на опушках по вечерам.

- С вас, молодая госпожа, удержу три грошика за масляную бриошь – всё же я сражался ею за ваше доброе здоровье! Ну давайте, давайте, девочки, вылезайте, - ушёл ваш надоеда!

- Ох, Бонин! – Лиза вцепилась ослабевшими руками в бортики ларя, но встать ей удалось далеко не сразу, - Он казался таким жестоким и решительным, а ты его с полуслова угомонил! Неужто мы и впрямь просто трусихи, две заячьи душонки?

- Откуда вам знать...но некоторые вещи в этом доме заворожённые, - булочник лукаво улыбнулся и достал из-за пазухи что-то вроде изогнутого ножа о двух ручках, - и не только те, что дремлют в шкатулках моей жены. Знаете, что это?

- Какая-то поварская затея, - пожала плечами Анабель, отряхиваясь, - похожа немного на Алисину сечку для капусты.

- Ну, в некотором роде. Этот нож зовётся полумесяцем, и ещё он, девочки, заговорённый! Однажды я приютил бродягу. Наверное, было что-то располагающее в лице незнакомца, и я накормил его как доброго друга, не взяв ничего взамен, и оставил спать в каморке за камином. Надо сказать, ночка та была штормовая и, судя по тому, с какой неохотой с утра мой гость отлепился от тёплой кирпичной стенки, - не первая за время его путешествия. А наутро, когда я собрал мешочек галет ему в дорогу - снедь без изысков, зато самая долговечная, если удастся найти что повкусней, подождут без всякой обиды, а в скудный час они тут как тут, всё с теми же золотистыми подпалинками, как и в день выпечки, - он чуть не прослезился и признался, что выбрал мой дом не просто так. Странник был внебрачным сыном королевского повара, и отец пытался приставить его к делу, да не вышло. А после смерти старика бесталанный юнец и вовсе пошёл, куда ноги несли, тратя крохи отцовского наследства и тоскуя по запаху поднимающихся в печке пирогов. До сих пор помню его печальную и немного завистливую улыбку, когда он окинул взглядом мою кухню! На прощание бродяга подарил мне свёрток. Нож королевского повара, понимаете! Легчайший и острый, за все эти годы он не покрылся ни зазубринами, ни прожорливой ржавчиной. С его помощью я рубил одинаково хорошо и масло в песочное тесто, и зелень в духовитые чесночные булочки. Я часто с благодарностью вспоминал своего случайного гостя. А вот о том, что нож заговорён, не думал - не верил.

А через много лет ко мне вломились грабители. Они, может, думали, что в такое время я должен храпеть, завернувшись в три одеяла, но я бдил над яблочной пастилой. Так что встретились мы на кухне: уже хорошенько нагруженные, беззаконники тянули свои грязные пальцы к книге рецептов! Да я собирал, проверял и записывал их всю жизнь – ей цены нет! Я схватил первое, что попалось под руку, - а этот полумесяц до того удобный, что всегда под рукой. И уж не знаю, что они там увидели, но их как ветром сдуло: они не только мои вещи побросали, но и свои. Да вы, девочки, наверняка видели связку отмычек на стене в лавке? Задавались, небось, вопросом: это что ж, старый Бонин раньше гулял тёмными переулками, а? О нет, девочки, я всегда был добропорядочным горожанином!

- И знаете что? Эта шуковина, - добавил он уже серьёзно и повертел нож так, что солнечные зайчики скакнули по широкому, как улыбка, лезвию, - говорит, что ваш обидчик был неправ! А вот вы – никакие не душегубы, или что он там кричал, иначе усидеть здесь вы бы просто не смогли.

Когда история закончилась и заворожённые – таинственный незнакомец в Кармине! Волшебные вещи! – слушательницы смогли перевести дух, оказалось, что булочник успел взгромоздиться на ящик, устроив круглое брюшко на коленях, и пожёвывает теперь странную штуковину: то ли колбаску, то ли хвостик мармеладной крысы. Почувствовав голодные и любопытные девчоночьи взгляды, он сорвал ещё пару колбасок со связки.

- Старинный рецепт! Виноградный сок, кукурузная мука, немного грецкого ореха! Не то, что положено выставлять на прилавке булочной, но всё же вкусно. Пожалуйте, только нитку не проглотите!

И как тут не успокоиться – со сладостью, вязнущей на зубах, с сахарной пылью в косых полосах света, с человеком, который тебе верит.

Бонин закинул в рот хвостик сладкой колбаски, поднялся, отдуваясь, и заявил, что ему давно уж пора возвращаться к работе, а Лиза с Анабель могут подняться наверх и продолжить там свои секретные разговоры – благо Марики нет дома. Подруги заговорщически переглянулись: на втором этаже были таинственные комнаты жены Бонина – самой неподходящей на свете жены для пекаря, которая и крошки хлеба в рот не брала. Зато она пробиралась в чужие сады и бродила там в сумерках, пугая соседей, с кипой бумаги в руках и карманами, чёрными от угольков, зачёсывала волосы в высокий неряшливый узел, закалывала узорчатый палантин старинными камеями и, шутя, называла их «лицами мертвецов». Нежная и опасная, как стрекоза, с глубокими тенями под глазами, в сердцах скольких мальчишек пробудила она первую влюблённость, напевая в их садах песни на языке, которого не знала сама, и покачиваясь в такт мелодии!

Там, наверху, куда девочки прокрались под сладкий, маслянистый – ни с чем не спутаешь! – запах раздувающихся в печи бриошей и возгласы первых покупателей, в комнате, похожей на потаённую пещеру сатира, среди разномастных вазочек с отколотыми ручками и оббитыми краями, наполненных сухим клевером и полевыми маргаритками, опутанных нежными прядками мышиного горошка и убранных зелёными водоворотами листьев герани, Лиза и рассказала подруге о последних страницах книги о Луне и Короле муравьёв.

Вот всё, что удалось мне за время странствий по землям Хунти узнать о Глиняном Господине.

Лет четыреста тому назад гончарное искусство было самым обычным в землях Хунти делом. Когда проходишь по развалинам древних городов, горшечные черепки так и хрустят под ногами, а порой можно найти уморительные и не без мастерства сделанные глиняные фигурки зверей и вычурные сосуды вроде чайников с тремя носиками. Ну а сами чудом сохранившиеся стены – частенько кирпичные. Но после большого бедствия, вызванного неуёмным стремлением одного мага к превосходству, все упоминания о гончарах и их искусстве были вымараны из книг, сказок и даже летописей. Если о них и вспоминают, то лишь чтоб припугнуть детей – хотя, возможно, их собственный далёкий прадед лепил горшки и совершенно этого не стыдился. Досадная и глупая ошибка для народа, столь преданного всякому знанию.

Здесь собрано всё, что удалось узнать об этом маге из летописей, слухов и городских легенд. История его – череда неудач и разочарований, в которых не виноват никто, кроме него самого, и он был бы достоин скорей жалости, чем ненависти, если бы его злое упорство не обернулось катастрофой.

История этой войны началась в крошечной деревеньке близ Ушивари. Маленькое рыбацкое поселение жило благодаря чувству локтя – одному против Великого леса не выстоять, – а тут стали вдруг раздирать его ссоры и раздоры. Один уверен, что брат от него богатство утаил и закопал в огородике, другая видела жениха с пришлой девицей – хотя какие пришлые в такой глуши, где разве что муравьед подкопается или дух лесной! И ещё хуже: то вокруг дома вдовца бродит ночами его усопшая подруга, то в лесу кто заплутает до полусмерти, то на реке крик в ночи – будто дети тонут, а деревенские собаки, которые первыми должны на выручку броситься – сидят, молчат. В конце концов спохватился жрец-старик, вспомнил, что бывает такая магия – миражи напускать, и ежели человек неопытный и неучёный, они так сами из него и лезут, как пчёлы из улья. Жизнь в глухомани у него из памяти и священные тексты-то вышибла, а к волшебству он и в юности не был склонен. Но это был добрый человек, и он считал своим долгом помочь сбитому с толку и, наверняка, перепуганному новоявленному магу. Он нашёл его: коротенького, голубоглазого, смуглого, как закопченный бок котла, мальчонку по имени Уттар. Никто из замученных чередой ссор и несчастий родственников не озаботился его судьбой, и старик, увязав котомку, повёл Уттара в большой город, где тот сможет найти учителя и выйти в люди – и больше никогда не бродить, дрожа от холода, по щиколотку в илистом месиве. Жрец сберёг мальчишку и довёл его до Ушивари, но в свой пропахший рыбой скособоченный храмик больше не вернулся – умер от подхваченной в пути лесной лихорадки. Может, оно и r лучшему – добрый человек так и не узнал, что привёл в мир.

О времени учёбы Уттара сведения тоже остались самые жалкие: он был сообразителен и изворотлив, да и самомнения ему было не занимать. Однако единственным, в чём необычайно развился его дар, были мороки – те самые, которыми он пугал в деревушке своих неотёсанных соседей, но намного искусней, - настолько, что и старшие маги порой не находили подвоха. Так, четырнадцати лет он вызвал на тайное магическое состязание соученика – тот оступился и разбился в овраге. Говорили, он ступил в мираж – тот, который, заново открыв веком позже, назвали «стеклянный шар Уттара», только чтобы сразу же запретить. Это коварная ловушка, немного искажавшая всё, что видит жертва, и раз попавшись, она так и идёт в нём, как привязанная. Наверное, склон показался бедняге, сопернику Уттара, чуть более пологим, чем взаправду, или корешок, за который он пытался ухватиться, вдруг растаял, и пальцы сгребли воздух. Многие называли это убийством, но доказать такое – поди докажи, и жесткосердного мальчишку оставили без наказания.

Девятнадцати лет этот любитель мороков влюбился - в девушку старше себя, дочь вождя одного из племён западных кочевников, которую отец, не ошибаясь в её талантах, отослал учиться к мудрецам Хунти. Презирая своё влечение к чужестранке, выросшей где-то в овечьем стаде, он всё же признался ей в своих чувствах. Девушка подняла его на смех: дома, в степях, отец уже подобрал ей достойного мужа, силача и добряка. Она предпочла ему какого-то варвара, которого даже и не видела! Он проглотил обиду до той поры, когда чужестранка отправилась на родину. На добром коне – а какие же ещё могут быть у степного народа, – путь должен был занять две дюжины дней от силы. Но пять месяцев в обитель наезжали посланцы вождя – растерянные и разъярённые, искали наследницу, которая всё не возвращалась и не возвращалась. Уттар молчал, но соученики видели, как его губы кривились и расползались в отвратительном подобии улыбки – точно так же, как пять лет назад после злосчастного состязания. На шестой месяц прибыл гонец, весёлый, хмельной, разряженный в пёстрые шкуры. Он вошёл прямо в общий зал, поискал глазами Уттара, подошёл и швырнул ему под ноги мешочек, который звякнул, как могут звенеть только золотые монеты.

- Моя владычица велела передать тебе это за твои головоломки! Ты хорошо развлёк её, колдунишка, да только ненадолго!

Уттар сидел белый, как мел, и в его душе боролись страх и ненависть. Те, кто угостил и расспросил кочевника, узнали, что дорога домой обратилась для дочери вождя в путешествие по снам: ничто на её пути не было тем, чем казалось, причудливо изменялись люди и местность. День и ночь, лето и зима сменяли друг друга по мановению ока, а по обочинам дороги бродили живые и мёртвые, пятирукие, клыкастые, исхлёстанные, безголовые, верхом на злых духах – колдовство будто выуживало образы из памяти и тут же превращало их в нечто отвратительное. Но магический талант, выдержка и умение посмеяться над собой не дали девушке уныть и сбиться с пути, и в конце концов она благополучно добралась до дома, развеяв все мороки.

Учителя, хоть и опечаленные его поведением, снова ничего не сказали Уттару, посчитав, что он уже достаточно наказан своим провалом и унижением, и он успешно закончил обучение. Но когда после он претендовал на место наставника, старший маг отказался даже беседовать с ним, передав, что у него может оказаться недостаточно душевных качеств даже для мирской жизни, не говоря уж о стезе воспитателя. Молодой Уттар оскорбился, не поняв ответа, и покинул обитель.

Несколько лет он развлекал богачей и иноземцев своими сложнейшими и вычурными иллюзиями. Не имея утончённого вкуса, но будучи наблюдательным и гибким, он изучил пристрастия своих заказчиков и их тайные желания. Его иллюзии были пышными, громкими и цветистыми либо грязными и непристойными, но сам он всегда оставался костлявой тенью в стороне – собственные диковинные картины его, казались, никак не трогали.

В возрасте тридцати пяти Уттар притязал на должность – ни много ни мало – городского мага Абадру. Он состязался с почтенной Инар, и на сей раз борьба была бескровной. Им предложили сделать по небольшому чуду для города, и судьи должны были оценить, сравнить и выбрать победителя. Уттар колдовал всю ночь, положившись на проверенные заклятья, и наутро город сиял, как припорошённый сапфировой пылью, в воздухе мелькали золотые хвосты диковинных птиц и порхали бабочки с две ладони размером, а по улицам бродили дэвы нечеловеческой, невиданной красы и униженно преклонялись перед всяким прохожим, даже последним бедняком и калекой. Кому не польстит такое! – вот, видимо, о чём думал любитель мороков. Инар трудилась недолго. Она заколдовала пушистых, толстомордых каменных псов, стоящих у дверей городского совета, так, что они чуяли зло и набрасывались на умысливших дурное. Вздыбившуюся базальтовую шерсть на их загривке было не перерубить и алебардой, а оглушительный лай будил самого ленивого стражника. За три часа они остановили наёмного убийцу с договором в кармане, врача-шарлатана и торговку, подмешавшую в муку добрую треть мела. Судьи единогласно признали, что колдовство Инар лучше и полезней.

- Украшать и облагораживать свою жизнь – дело рук самого человека, расхолаживать его вот так – только душе вредить. А вот в борьбе со злом никакое подспорье не помешает, – добавил старейший из них.

Уттар в бешенстве покинул город, предоставив удачливой сопернице отлавливать дэвов и бабочек, превратившихся в стадо грязных хряков. Он уже понял, что не завоюет себе уважения мастерством создания наваждений, и отправился в северные королевства, чтобы обучиться местному искусству. Десять лет он подвизался при дворах властителей, развлекая их, роясь в их библиотеках и, при нужде, помогая в битвах, а стихии всё ещё ускользали от него, и только воздух, тонкий и невесомый, как его любимые миражи, немного поддался. В конце концов он решил вернуться на родину, в Ушивари, и начать всё сначала.

По прибытии оказалось, что недавно скончался здешний городской маг, и Уттар решил ещё раз попытать счастья. Уж здесь-то, в захолустье, ему не найдётся равных! Действительно, если желающие и были, то отступились, увидев мастера. Как и в прошлый раз, ему предложили показать своё мастерство. Наученный горьким опытом, он не стал творить иллюзий, а обратился к худо-бедно выученной магии воздуха. Любимейшим и неизменно приводившим в восторг северных королей было заклятье, разгоняющее тучи. Дождливых дней там порой была треть в году, и короли – заядлые охотники – радовались солнцу, как дети. Уттар помахал руками, пошептал – и тучи расползлись в клочья и исчезли, а площадь залил золотистый солнечный свет.

Уттар ждал оглушительных криков радости и восхищения, но толпа стояла молча, только то там, то здесь, слышались всхлипы и брань вполголоса. Наконец, встал один из старейшин.

- Или ты смеёшься над нами, или общество иноземцев лишило тебя ума! Посмотри на эту чахлую траву, на эти побуревшие листья! С неба в этом году пролилось едва ли больше чашки воды – такой засухи мы ещё не видели! Судьба нашего урожая висит на волоске. Только пришли долгожданные дожди – а ты отнял нашу последнюю надежду! Ты, верно, совсем ослеп и тебе наплевать на нас! Кому нужен такой городской маг?

Толпа уже улюлюкала, не сдерживаясь, но что мог сделать Уттар? Он не знал обратного заклинания, а даже если б составил его, его сил по части воздуха было недостаточно. Над ним едва не учинили расправу. На его счастье какой-то маг-недоучка, затесавшийся в толпу зевак, пропел заговор на дождь, и тучи вновь начали стягиваться, скрывая немилостивое светило. Землепашцы подняли своего спасителя и стали качать на руках, а старейшины с облегчением провозгласили его новым хранителем города. Уттар ушёл в ярости. Его опять обошли, и на этот раз какой-то молокосос! Его могли бы убить эти нечёсаные бедняки! Больше никому не сойдёт с рук такое неуважительное обращение. И он отправился в родной дом в безымянной деревушке и посвятил всего себя изучению веществ, надеясь найти то, что откликнется на его магию.

Разочарованный результатами своей работы с грубой стихийной магией, он испробовал различные виды древесины, горных пород, металлов и сплавов, веществ животного происхождения, в том числе рыбью, звериную и собственную кровь, насекомых и растения. Ничто не приносило удовлетворительного результата в течение нескольких лет, а потом...потом он добрался до глины. Странные, беспорядочные перепады силы были давно знакомы магам, работавшим с землёй, но они скорей избегали их, стараясь найти для своих нужд надёжный чернозём, Уттар же был первым, кто обратился к очищенной глине. И она, к несчастью, отозвалась.

Никто не знает достоверно, что произошло в тот день, но все жители земель Хунти, от городов на отрогах северных гор до задыхающихся от ядовитых испарений моря южан запомнили прошедшую по земле волну. В тех краях горы часто «чешут бока», и даже дети не боятся, говорят, что «кошечка Ячменного Человека потягивается», и знают, что делать. Но тут было совсем иначе: как будто застоявшаяся кровь вздрогнула и потекла по жилам. И вскоре все узнали, на что пошла эта бурая глиняная кровь.

Неизвестно, как Уттар так быстро достиг гончарного мастерства: никогда, кроме раннего детства, он не занимался ручным трудом и, вероятно, презирал его. Однако первые же существа, полезшие из его дома сначала в Ушивари, а после – во все уголки земели, были совершенны, как живые твари, слишком хороши, чтобы быть сделанными посредством грубой магии. Глина повторяла и сочетала всё, что было в мире живых - и простое, и причудливое. Люди клялись, что видели глиняных коров с подпиленными рогами и отвисшим выменем, которых не отличить от живых, и глиняных ланей с птичьими головами, которые и в кошмарах не привидятся, которые спокойно гуляли бок о бок. Эти создания расползлись по всей стране, оставляя за собой пыльные сероватые дорожки. Казалось, за ними от города к городу, от деревни к деревне следуют иссушающие ветры, забивающие горло и заставляющее глаза слезиться. Крылатые змеи прилетали первыми, как предвестники беды, потом шли твари крупней и причудливей. Сначала никто их не трогал – рука не поднималась на безобидных истуканов. Звери просто сидели там и тут, молча и безучастно, таращились ночами в окна своими невидящими глазами, выглядывали из канав, свешивались с крыш.

Но однажды, как по мановению невидимой руки, они набросились людей. Вероятно, их хозяин устал ждать. Говорили, это было в тысячу раз уродливей, чем человек, схваченный хищным зверем: неживые чудища не могли и не хотели пожирать людей, они просто терзали их, разрывая на кровавые ошмётки, и бросали тут же, на улицах, в домах. Ужасная бойня прокатилась по всем городам Хунти, перевалила через горный хребет и выплеснулась на северные страны, на срединные пустыни, на краснокожие народы запада. И у нас, в Кармине, дети на ночных посиделках нет-нет, да и расскажут сказку о глиняном – или земляном – страшилище. Это отголоски тех лет – это и строгие правила, окружающие у нас сегодня работу гончаров. Никто не знает, зачем Уттар сделал это – он не выходил к людям, ничего не угрожал и не требовал. Желал ли он власти над разорёнными землями или мести, желал навсегда остаться в истории или он просто не совладал со стихией, и она творила, что хотела?

На защиту родных земель поднялись, схватив палки и дубины, все жители Хунти, а с ними, конечно, мудрецы и маги, - к счастью, уттаровы уродцы оказались хрупки, как и всё глиняное. Прошло два страшных, тяжёлых года войны и неизбежного голода, прежде чем магам удалось сомкнуть кольцо вокруг источника зла – разверстого лона земли, из которого выходили чудовища. Это оказался деревенский домик Уттара, в котором он окопался и пытался обороняться. После долгого и тяжёлого противостояния маги сумели вбить хижину в землю и завалить комьями сырой глины, то ли раздавив, то ли похоронив злосчастного мага заживо. Злая насмешка судьбы: Уттар умер от той же стихии, что пришла ему на помощь. После этого поток рукотворных тварей иссяк, хотя ещё доброе столетие их отлавливали там и тут, потрескавшихся, осыпавшихся, но всё ещё живучих. Лишившиеся хозяина, они были совершенно не враждебны, безучастны и не пытались сопротивляться, когда их уничтожали.

Остаётся лишь сожалеть, что непосредственно о колдовстве Уттара, его приёмах и закономерностях, а также о действиях магов, обезоруживших злодея, сегодня мы не помним практически ничего. Не оставляет сомнений, что редкостная мощь, а также своеобразная красота этой магии привлечёт новые пытливые умы, и, как всегда, более всех опасен тот, кто не ведает, что творит.

Подруги помолчали. Анабель теребила пушистые листочки из соседней вазы, чтобы справиться с волнением, и в воздухе расплылся сильный, кислый и пряный запах мелиссы.

- Значит, эти твари не всегда будут сидеть тихо? – сипло спросила она, - Этот твой Берн или как его там – просто бескорыстный любитель совать всюду нос, но если он разузнал всё это, то и другой сможет.

- Да... - Лиза отвела глаза, - и я вот подумала вчера...а теперь, после этой ужасной погони, точно решила: мне надо уехать из Кармина. Уехать, отправиться в Яхонтовые земли и узнать, что случилось и что можно сделать! Я и без того волнуюсь из-за чудовищ: что-то теперь будет с родителями, с городом? И чувствую себя виноватой, что так нахально заигрывала с этой магией, да ещё и радовалась ей. А теперь вдобавок боюсь, что люди, жестокие, как этот парень, или даже наши приличные, добрые соседи, обезумев от горя, просто забросают меня камнями и грязью. А мне будет даже не очень жалко себя, потому что была же та бабочка!..

- Я б сказала, что это опасно, да только сейчас оставаться в городе тебе, может быть, будет ещё страшней. Но ты же не путешествовала никуда дальше, чем в лес за грибами! Ты вообще представляешь, куда идти? Хм...из Кармина в Хунти корабли вроде не ходят – помнишь, старина Кут приезжал на осле?

- Ага, они ходят из соседней Триены, - ты же учила географию! Тамошние купцы выкупили себе безраздельное право торговли с Яхонтовыми землями ещё у дедушки-короля – известный был транжира! Неудивительно, что в столице стараются не вспоминать этот позор лишний раз. Ну вот, до Триены дня два или три ходу, а там попрошусь на какой-нибудь корабль. Деньги у меня есть, но совсем немного – ни один грабитель не соблазнится.

- Звучит-то просто, а на деле... Одинокая, растерянная, в чужой стране, да ты ж будешь просто ломоть пирога для мошенников! В столице зимой знаешь сколько сидят таких, босых, по дешёвым кабакам! Дурачки из глубинки, которых вокруг пальца обвели, всё добро до последних сапог то ли выманили, то ли выиграли, а бывает, и просто отобрали. Вот сидят и даже домой не могут уйти, ждут оттепели... - Анабель запнулась, поняв, как нелестны такие сравнения, и почти просительно добавила, - возьми меня с собой, а, Лиз? Я полюбила было ваш спокойный городок – но у карминцев скоро брови станут сросшиеся, как у оборотней, так часто они хмурятся в последние дни. А тебе я б как пить дать пригодилась!

- Ох, спасибо Пряхам! – дочка гончара в волнении прижала руки к груди, - я так надеялась на это, но нельзя же взять и попросить человека отправиться бродяжничать! Теперь я смогу сказать родителям, что мы едем в столицу? У тебя там отец, знакомые - папа с мамой не стали б волноваться, что мы пропадём. У меня просто язык не повернётся сказать им, что я уезжаю в чужую страну, о которой знаю только из книги сказок!

Подруги ещё долго сидели в маленькой комнатке и обсуждали, что взять в путь и какие напасти и радости могут с ними приключиться, а зелёный свет, пробивавшийся сквозь плющ в окне, делал их прибежище похожим на подводный грот, и мерно, со всхрапом тикали старенькие часы. Потом неожиданно – они даже не услышали, как скрипнула дверь, - в углу появилась чёрная тень, похожая из-за растрёпанной шали на промокшую ворону, и бледная ручка воткнула девочкам в волосы по мягкому пушистому шару – запоздалому цветку дикого лука, и они, улыбаясь немного боязливо, немного восхищённо, пошли домой.

Лиза ожидала чего угодно, когда за обедом расхрабрилась и решилась рассказать родителям о задуманном. Она поведала о происшествии на площади, и о злобных мальчишках, чтоб её доводы были весомей, но всё равно ожидала вздохов разочарования, укоризненных взглядов или даже сурового отказа. Если Карла ещё можно смягчить или провести, с мамой так не получится. Кто пытался спорить с волшебными созданиями, плохо кончил – даже в сказках. Но Карл только покачивал головой и смотрел на неё мягким, затуманившимся взглядом, как смотрят все родители, когда понимают вдруг, что их дитя выросло.

- Ты же только что была такой милой малышкой, ещё на земле стояла нетвёрдо, а уже в глину лезла – вся мордашка рыжим перепачкана! Мы с Грушей смеялись – оттого у неё, дескать, и веснушки...А теперь собираешься в далёкий путь и ни капельки не боишься. Это в тебе точно не от домоседа-отца! Ну и ну, где ж я только был всё это время?..

А Груша, отодвинув звякающие тарелки, сжала ладонь дочери в своих ладонях.

- Это ты хорошо решила, Перепёлочка. И нам бы, по правде говоря, неплохо бы уехать, да только моё дерево уже слишком старо, чтоб вот так вот просто вырыть его и увезти в тележке. А отец твой, пожалуй, ещё глубже корни в эту землю запустил, хоть они и не из тех корней, в которых ползают кроты и медведки.

И пока доедали наваристый щавелевый суп, заправленный рублеными яйцами, и ложки весело позвякивали о дно тарелок, оба они сошлись в том, что такой спутник, как Анабель – редкая удача.

- Ей в рот палец не клади – настоящая ведьминская кровь! – в который раз за эти годы удовлетворённо сказала Груша, - Ты ведь подумай, солнечная моя, кого вы только не встретите в пути! Да те же трактирщики - она уж точно всё получит, что вам причитается, и о сдаче не забудет. А тебе, сердобольной, любой так может голову задурить, что ты ему посуду мыть отправишься. И не хотелось бы думать об этом, но встречаются и разбойники. Анабель не солдат, конечно, но неплохо обращается с топориком и могла бы их припугнуть.

- Ты же видела, какая она сильная и ловкая! Она б заткнула за пояс любого солдата! – фыркнула Лиза, обидевшись за недооценённую подругу, да ещё раздосадованная тем, что все, решительно все вокруг считают её доверчивой простушкой.

- От того, чтоб ударить другого человека, нас удерживает отнюдь не только недостаток силы и ловкости. Солдаты – другое дело, они к этому уже привычны, - эти слова могли бы показаться слишком назидательными, но Лиза вспомнила, что подруга и пальцем не тронула никого из неуклюжих хулиганов – а могла бы. Боялась ли она гнева карминцев...или даже птица не желает клевать себе подобную, что уж говорить о людях?

- Зря ты так строга, милая моя! – вступился за дочку Карл, - иной раз благоразумие полезней слепого напора. Анабель – добрая девочка, но с её прямотой несладко жилось в столице. Думаю, они с Лизой отлично друг друга уравновесят.

Лиза обняла отца и с благодарностью уткнулась в его тёплую, пахнущую смородиновым дымом щёку. Но думала она о том, что в последние годы бесшабашная Алисина внучка всё время оказывалась не в пример благоразумней неё.

Выходить решили ночью, чтобы избежать любопытных взглядов и расспросов. Собирались всей семьёй: Груша зашивала монеты в пояс и в отвороты сапожков, оборачивая по одной в мягкую фланель, чтоб не слишком звенели. Карл покопался на дне старого сундука и извлёк мятый, пропахший лавандой серый костюмчик: широкие штаны совершенно вышли из моды, как и курточка с нашитыми где попало кожаными вставками, но Карл приложил его к Лизе и удовлетворённо кивнул, когда оказалось, что он ей в пору.

- Вот, дочурка, как ничего нельзя выбрасывать! Я его носил, когда был лет двенадцати, а теперь и тебе пригодится: он тёплый, и почти не промокает, и ветер его не берёт! А иной раз, знаешь, лучше б вам притвориться мальчишками: их в спутники охотней берут – дескать, хлопот меньше. Анабель в этом добилась известных успехов, но и тебе будет несложно, согласись, кудряшки по плечо – не самая обычная причёска благонравной девицы. Сейчас наденем на тебя шапочку... - он извлёк из сундука какой-то обвислый картуз и водрузил Лизе на голову. Она попыталась протестовать, но тут же замолкла, так нежно он обхватил голову и согревал уши, - Оп! Может, девочка...а может, юнец, подвизающийся в стихоплётстве!

- Можешь стать её пажом! – со смешком пробормотала Груша, зажимая губами иголку и затягивая очередной узел.

- Чего?..

- Пажом, говорю! Она же и впрямь из столицы, всякому любопытному расскажет и про Двор, и про Академию. Сослали к бабке за плохое поведение – теперь возвращают, наследник всё-таки. Это дело нередкое. Ну а ты можешь сказаться её пажом, я слышала, у них часто бывают такие миленькие мордашки!

- Кто бы мог подумать, что эти люди всю жизнь просидели на родном огороде! – пробурчала Лиза, - с вашим воображением вы могли стать мошенниками или циркачами!

Но всё же с удовольствием сложила тёплый костюм в мешок, к прочим необходимым – и, как оказалось, очень тяжёлым – вещам. По мнению Карла с Грушей, в пути могли понадобиться такие вещи, как верёвки или, невзирая на тёплый конец лета, шерстяные носки, огниво и трут, ложка и нож в кожаном чехольчике, бинты и – если вдруг спину продует или на гвоздь кто наступит – барсучий жир, расчёска, кусок мыла, свечи, немаленький бурдючок с водой, бумаги, карандаши и ворох всякой одежды. Лиза вздохнула: видимо, большой мир готовится исцарапать их, заморозить и напугать до полусмерти. О, ещё и голодом заморить: рядом лежал свёрточек с запечённым кроликом, молодой морковкой и яйцами вкрутую. Что ж, хотя бы первый обед вдали от дома будет царским! Тем более что Карл отправился по её просьбе к Бонину, - поучительная речь пекаря о пользе галет пришлась весьма ко времени.

Сборы Анабель были куда спокойней.

- Ну что ж, ты знаешь, что где тут твоё, а если понадобится что моё, - тоже бери, не стесняйся, - заявила ей бабка и осталась сидеть, покачиваясь на стуле и раскуривая трубку, набитую хмелем, - будете на юге – собери мне львиного хвоста и розовых лишайников, если сможешь.

И Анабель достала из тёмного закутка тот же тощий мешок, с которым когда-то уезжала из дома под крики разъярённого родителя, сгребла в него сухари с подоконника да сунула тёплый плащ. Всё, чем обжилась она за два года: любимый, до синего блеска наточенный топорик и связка ракушечных браслетов. Куда дольше она простояла в курятнике, с любовью глядя, как копошатся и возятся его обитательницы. Да, нелёгкие предстоят вам теперь времена, наседки! Молитесь своим куриным богам, чтоб Алиса о вас хоть через раз вспоминала!

И всё же вечером, когда стемнело и застрекотали запоздалые сверчки, и Анабель уже стояла на пороге, старая ведьма подошла к ней со взъерошенным огненным клубком.

- Вот, возьми с собой Игг – пусть повидает мир под старость. Она лучше всякого светильника, и даже ещё малость греет, - Анабель подумала, что эта ворчливая старая птица – как старое сердце её бабушки, ещё способное дать немного тепла, и покорилась её причудливой заботе.

Она не по-девичьи крепко обняла старуху, вдохнула одурманивающий травяной запах её волос, ощутила нежное прикосновение деревянных бус к своей щеке.

- Ну, до встречи, бабушка! – она как можно храбрее улыбнулась, повернулась, осторожно обошла грибной камень и ступила за калитку.

Лизу родители не выпускали из объятий до самого порога. Отец не снимал с её плеча руку, норовя сгрести худенькую дочку в охапку, а мать, нежная и тёплая, пахнущая яблочным компотом и палыми листьями, целовала Лизу в висок, то и дело чихая от щекочущих нос кудряшек.

- Ох, Перепёлочка! Отец твой всё глину ворочал, а я хлеб месила, и не знали мы, глупые, что нужно было забросить все эти дела и мять твои румяные щёчки, пока ты ещё была с нами! Ох и тихо теперь будет в доме...

Карл молчал, подозрительно морщился и топорщил моржовые усы – боялся, что сбежит непрошеная слеза. Не хватало ещё, чтоб малышка переживала в пути за своих стариков.

Ветер с моря тянул смолой, а от перекопанных давеча грядок пахло дождевыми червями. Лиза поплотнее затянула тесёмки плаща, вскинула голову, оглядывая родной дом. Окна приветливо светились рыжим, а у кухонного привычно поскрипывал на ветру ставень. Из трубы вился дымок, в вечерней темноте казавшийся белым – мама начинала сушить заготовки. Дом, родной дом, исследованный вдоль и поперёк, со всеми его крошечными тайничками под половицами и маленькими отважными соседями вроде обитателей ласточкиного гнезда или ёжика под крыльцом показался вдруг огромным и надёжным, как крепость. Покидаемая ею крепость.

- Посмотри на него хорошенько, малышка, - сказал Карл, - насмотрись на него так, чтоб на всю дорогу хватило! Можешь даже погрустить немного – но как только ступишь на дорогу, больше о нём не вспоминай! Думай да гадай, что ждёт вас за поворотом, и улыбайся, а уж мы и этот здоровяк, - он похлопал по стене, - мы тебя дождёмся!

Лиза прижалась к родителям и на миг представила, как, махнув рукой на далёкие страны, остаётся дома. Как ни странно, это утешило её и придало сил, - в каком-то смысле, какой-то своей частичкой, она никогда его и не покинет. Улыбнувшись, она развернулась и, почти пританцовывая, направилась к Анабель, машущей из-за забора.

Уже на дороге её застиг весёлый окрик Груши.

- Эй, малышка! На дне твоего мешка – жжёный сахар! Запомни – отлично помогает от морской болезни!

Лиза на миг остолбенела. Морская болезнь? Как они узнали, как распознали её обман? Ох уж эта Груша и её знаменитое чутьё! А всё-таки здорово начинать путешествие с эдакой выходки! Она заливисто расхохоталась на всю сонную улицу – как будто рассыпали связку серебряных колец – и схватив Анабель за руку, помчалась прочь.

Над головой переминались с ноги на ногу чёрные исполины – тени деревьев – и дорога казалась пригоршней рассыпанной ими соли. Всё мерцало, изменяясь, в ночном свете, всё было другим, неподвластным человеку, даже Игг, задремав, угасла, став почти бурой, - и всё же они видели не хуже обычного, ведь это была Луна Хлебов. Ночная хозяйка нависала над девочками, огромная, золотая, она склонила своё лицо так близко к земле, что были видны пятна и отметины, похожие на просоленную карту морехода. Обычно это был праздничный вечер: мужчины устраивали шуточные побоища на поле, оставленном под паром, а женщины шли в лес, прыгали через костры и вплетали в волосы цветы дурмана, - на эту ночь старая Алиса становилась лишь одной из многих. Но в этот раз что мужчины, что женщины, - все струсили перед глиняным зверьём и остались дома.

Анабель залезла в кусты где-то на обочине, разыскала дурман и сорвала им по сонному цветку.

- Гляди, мы одни в целом безлюдном мире славим Госпожу Луну! – с улыбкой воскликнула она и затянула песню.

- Ведмина кровь! – рассмеялась Лиза и подхватила, и они пели песни до самого рассвета и даже дольше, пели до хрипоты, пели, пока всемогущие солнечные лучи не затопили весь мир, и в них не растаял и бледный диск ночного светила, и мысли о покинутом доме.