Яростт в шелках
Нини резко оттолкнула Чана, едва не свалившись с кровати.
— Ты вообще серьёзно?! — её голос дрожал от бешенства. — Ты использовал меня как приманку, чуть не подставил под пули, а теперь думаешь, что я просто растаю?
Чан замер над ней, его обычно холодные глаза слегка расширились. Руки, только что с такой уверенностью скользившие по её телу, теперь сжались в кулаки по бокам от её головы.
— Ты справилась блестяще, — пробормотал он, но в его голосе впервые зазвучала неуверенность.
— О да, спасибо за комплимент, ваше бандитское величество! — Нини яростно толкнула его в грудь, заставив отклониться. — А если бы этот тип оказался проворнее? Или у него был нож? Или...
Её голос прервался — не от страха, а от бешенства, которое вдруг смешалось с чем-то ещё. С предательской дрожью в коленях. С памятью о том, как его губы обжигали её кожу.
Чан вдруг отстранился, сел на край кровати и...вздохнул.
— Ты права.
Нини застыла.
— ...Что?
— Я перегнул. — Его плечи слегка опустились, сильные пальцы провели по лицу. — Просто... когда ты там, в центре внимания, я...
Он запнулся, будто слова застряли в горле.
Нини приподнялась на локтях, изучая его профиль. Великий Бан Чан, который никогда не извиняется, сейчас выглядел почти... растерянным?
— Ты... ревновал? — она не поверила своим ушам, как только это сорвалось с губ.
Тёмные глаза резко повернулись к ней.
— Заткнись.
Но в его голосе не было привычной угрозы. Было что-то другое. Что-то хрупкое.
Тишина повисла между ними, густая и неловкая.
Нини первой не выдержала:
— Ладно, слушай...
Одновременно Чан пробормотал:
— Ты хочешь есть?
Они уставились друг на друга.
— ...Что?
— Я сказал, — он резко встал, поправляя мятую рубашку, — что если ты голодна, на кухне есть пуджеги.
Пуджеги.
Её любимые.
Нини прищурилась:
— Ты... специально для меня...?
Чан уже был в дверях, но остановился.
— Не придумывай ерунды. Просто остались.
Но его уши покраснели.
Кухня особняка была огромной, но уютной. Нини, закутанная в случайно схваченный по пути халат Чана (он пахнул его запахом — дорогим парфюмом), устроилась на барном стуле.
— Ну и где твои легендарные...
Перед ней поставили тарелку. Идеальные пуджеги, ещё тёплые, с хрустящей корочкой.
— ...Ого.
Чан отвернулся, наливая себе виски.
— Ешь, пока не остыло.
Она взяла один, откусила — и застонала от удовольствия.
— Боже, это невероятно.
Когда она подняла глаза, Чан смотрел на неё. Не так, как обычно — с хищным интересом или холодной насмешкой. А как-то по-другому.
— Ты... сам готовил?
Он фыркнул:
— У меня есть люди для этого.
Но когда Нини протянула руку за вторым пирожком, его губы дрогнули в почти незаметной улыбке.
— Всё равно я на тебя зла, — заявила Нини, облизывая пальцы.
Чан, стоявший у окна, повернулся:
— Я знаю.
— И ты должен заслужить прощение.
Он медленно приблизился, остановившись в шаге:
— И как?
Нини встала, закинула руки ему на шею (вставая на цыпочки, потому что чёрт возьми, он такой высокий) и прошептала:
— Начни с поцелуя.
Их губы встретились — уже не в ярости, не в борьбе, а в чем-то новом.
Чан приподнял её, усадив на кухонный стол, его руки осторожно обхватили её лицо.
— Ты невыносима, — прошептал он между поцелуями.
— Ты обожаешь это, — она укусила его за нижнюю губу.
Он застонал — и в этот момент рассыпанные рядом пуджеги вдруг показались Нини гораздо менее вкусными, чем его губы.