Резня избранных

Лестница мягко поскрипывала под ногами, когда Минхо спускался вниз, уже полностью проснувшись — сонливость проходила быстро, стоило только услышать привычные утренние звуки дома. Внизу негромко переговаривались родители, сестра весело что-то рассказывала, а в воздухе витал запах свежесваренного риса, жареной рыбы и зелёного чая.

Он легко перепрыгнул через последнюю ступеньку, шагнул на кухню и, по привычке проведя ладонью по волосам, опустился на своё место за столом. Перед ним уже стояла тарелка с рисом, омлетом и овощами — мать знала, что он никогда не тянет с едой, особенно перед тренировками.

— Как обычно вовремя, — отец отложил газету и чуть приподнял бровь.

— Ну, я же не могу пропустить завтрак, — Минхо легко усмехнулся, ловко подхватывая палочками кусок омлета.

Сестра, не поднимая головы от своей тарелки, весело болтала ногой в воздухе. Напротив телевизор тихо бубнил утренние новости, но она явно не обращала на них внимания.

— Завтра у тебя соревнования, — напомнила мать, протягивая ему чашку чая.

— Да, и я снова буду первым.

— Уверен? — отец чуть усмехнулся.

— Абсолютно.

— Хорошо. А на следующей неделе у нас дайвинг.

Сестра тут же вскинула голову, её глаза радостно вспыхнули.

— Ты обещал!

— Обещал, — Минхо ухмыльнулся, потянув её за хвостик. — А ещё мы сходим в зоопарк.

— В зоопарк! — она захлопала в ладоши, но в тот же момент её плечи вздрогнули.

Она замерла, пальцы вцепились в край стула, дыхание сбилось, и радостное выражение на лице сменилось растерянностью.

— Эй? — Минхо нахмурился, но сестра не ответила.

Она слегка сгорбилась, будто её резко пронзила боль, а в глазах мелькнул испуг. Мать тут же подалась вперёд, быстро провела ладонью по её спине.

— Всё в порядке...

Но голос её прозвучал неуверенно. У Минхо неприятно заныло под рёбрами, но прежде чем он успел что-то сказать, изображение на экране телевизора дрогнуло. Помехи полосой пересекли экран, утреннее шоу исчезло, сменившись экстренными новостями.

— Внимание! — голос диктора звучал хрипло, напряжённо. — Зафиксированы первые случаи заражения неизвестным вирусом. Просим жителей сохранять спокойствие...

Минхо вскинул голову.

— Чего?

Мать тут же схватила пульт и нажала кнопку выключения. Экран замерцал, но не потух.

— Вирус вызывает сильную лихорадку, кашель с кровью, судороги. При появлении симптомов незамедлительно обращайтесь в больницу...

— Что за... — Минхо не успел договорить, мать снова нажала на кнопку, но телевизор не выключился.

— По неподтверждённым данным, вирус распространяется с невероятной скоростью...

Она выругалась, выдернула шнур из розетки, и телевизор резко погас, оставив после себя гулкую, неприятную тишину. Минхо медленно перевёл взгляд на родителей, ожидая хоть каких-то объяснений, но отец просто перевернул страницу газеты, а мать отвернулась, её пальцы крепче сжались на ткани скатерти.

Минхо почувствовал, как в груди поднимается странное, неприятное напряжение. Будто что-то невидимое давило изнутри, заставляя сердце биться чуть быстрее. Он снова перевёл взгляд на родителей — мать, избегая его взгляда, принялась собирать тарелки, отец продолжал читать, будто ничего не произошло.

— Вы серьёзно? — Минхо нахмурился, чувствуя, как раздражение накрывает его с новой силой. — Вы вообще слышали, что там говорили?

Отец невозмутимо отложил газету, взглянул на него.

— Слышали.

— И?

— И ты сейчас доедаешь и идёшь на тренировку, как обычно.

Как обычно.

Сестра всё так же сидела тихо, перебирая край рукава, а мать продолжала собирать посуду, делая вид, что ничего странного не происходит. Внутри у Минхо что-то заскрежетало.

— Вот и всё, да? Просто делаем вид, что ничего не происходит?

Отец медленно сложил газету, его взгляд стал чуть более жёстким.

— Паника никогда не приводила ни к чему хорошему.

Минхо коротко усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Ну да, конечно. Значит, если завтра по улицам начнут шататься заражённые, мы просто будем пить чай и делать вид, что всё окей?

Мать напряглась, но ничего не сказала. Отец же посмотрел на него чуть пристальнее, затем коротко выдохнул.

— Всё не так просто.

— Тогда объясните мне.

Наступило напряжённое молчание. Мать так и не обернулась, отец отвёл взгляд, словно обдумывая что-то.

— Когда будет нужно — мы объясним, — наконец произнёс он, вставая из-за стола.

Раздражение в Минхо вспыхнуло сильнее, пальцы сжались на краю стола.

— Ага. Когда будет нужно. То есть прямо сейчас — не нужно?

Отец остановился у двери, на мгновение замер, но не оглянулся.

— Сейчас тебе нужно идти на тренировку.

И вышел, оставив после себя ощущение какого-то глухого, неотвратимого давления. Минхо стиснул зубы, взглянул на мать, но та продолжала прятать взгляд, только сильнее сжимая посуду в руках. Сестра молча поджала губы, её плечи были напряжены.

— Чёрт, — пробормотал он, резко отодвигая стул и вставая. — Да пошло оно всё.

Минхо вышел из дома, с силой захлопнув за собой дверь. Воздух снаружи был тёплым, но внутри всё равно будто поднимался холод. Он сунул руки в карманы, шагая по знакомой улице, но теперь она казалась какой-то другой.

Людей было меньше.

Раньше по утрам дворники уже заканчивали свою работу, а соседи выгуливали собак или выходили на пробежку, приветствуя друг друга. Сейчас же улица выглядела странно пустой — словно кто-то невидимый убрал отсюда часть обычных деталей. Несколько машин стояли припаркованными у обочины, в окнах домов горел свет, но вокруг царила странная, липкая тишина.

Минхо ускорил шаг.

В голове всё ещё отдавались эхом утренние новости. Неизвестный вирус. Лихорадка. Судороги. Сохраняйте спокойствие.

Он сжал пальцы в кулак. Чушь. Всё это просто очередная истерия, как тогда, когда по новостям орали про «конец света» или про мутировавший грипп. Всякое бывало, и всякий раз всё оказывалось не таким уж страшным.

Но почему тогда родители ведут себя так странно?

Он даже не заметил, как дошёл до школы.

Остановившись у ворот, Минхо вдруг почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.

Во дворе было почти пусто.

Школа выглядела так, словно из неё за ночь вытянули жизнь.

Обычно по утрам здесь было шумно: кто-то доедал завтрак на ходу, кто-то перебрасывался мячом, кто-то просто болтал с друзьями, заполняя воздух смехом и голосами. Сегодня же на школьном дворе стояло странное, давящее молчание.

Несколько учеников стояли небольшими группками, разговаривая вполголоса, то и дело оглядываясь. Лица у всех были напряжённые, даже учителя, проходя мимо, переговаривались с каким-то скрытым беспокойством.

Минхо поднялся по ступеням, вошёл в здание.

Внутри было ещё тише.

Обычно шум в коридорах напоминал гул улья — сотни голосов, шаги, хлопанье дверей, шуршание бумаги. Но сегодня всё казалось приглушённым, как если бы школа вдруг оказалась накрыта толстым стеклянным куполом.

Он прошёл мимо своего шкафчика, не торопясь его открывать, наблюдая за происходящим.

Ученики шептались, уткнувшись в телефоны. Кто-то выглядел встревоженным, кто-то пытался сохранять спокойствие, но в воздухе повисло напряжение, от которого начинало сводить челюсть.

Минхо перехватил взгляд одноклассника, который торопливо убирал телефон в карман, натянуто улыбнулся:

— Чё, конец света наступает?

Парень не ответил, только пробормотал что-то неразборчивое и отвернулся.

Минхо усмехнулся, покачал головой.

Глупости.

И всё же, когда он открыл шкафчик и достал учебник, то поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не может сосредоточиться.

Что-то было не так.

Первый урок прошёл в странной тишине.

Учитель говорил, но его голос звучал словно издалека, как будто сквозь вату. Никто не отвлекался, не переговаривался, даже самые громкие ученики сидели молча, не издавая ни звука.

Минхо не мог понять, что именно вызывало у него беспокойство. Всё выглядело почти как обычно. Почти. Но в каждом движении учителя, в каждом взгляде одноклассников читалась какая-то настороженность.

Он несколько раз украдкой взглянул на телефон, но ничего необычного не увидел. Лишь непрочитанные сообщения от друзей и уведомления о каких-то новостях, которые он не стал открывать.

К середине второго урока он начал замечать странность: учеников постепенно становилось меньше.

Сначала пропали несколько человек из заднего ряда, потом один из тех, кто сидел у окна. Учитель не комментировал это, но каждый раз, когда дверь открывалась и появлялся взрослый — кто-то из родителей, чей взгляд казался слишком напряжённым, — класс замирал.

Минхо видел, как родители шептались с учителем, после чего тот молча кивал, а ученик собирал вещи и уходил.

К третьему уроку класс был наполовину пуст.

В воздухе повисло нечто давящее, липкое, от чего хотелось поёжиться.

Когда Минхо увидел свою мать в дверном проёме, он внезапно почувствовал, как к горлу подступает что-то неприятное.

Она стояла прямо, с привычно спокойным выражением лица, но её пальцы сжимались и разжимались так, как будто она едва удерживалась от того, чтобы не скрестить руки на груди.

— Поехали, — сказала она негромко, не добавляя ни объяснений, ни пояснений.

Минхо взглянул на учителя, но тот лишь молча кивнул, будто всё было в порядке.

Но ничего не было в порядке.

Они ехали в полной тишине.

Папа держал руль обеими руками, его пальцы крепче обычного сжимали кожу на обшивке. Минхо сидел рядом, рассеянно глядя в окно. Город за стеклом казался странно безжизненным — люди исчезли с улиц, кафе и магазины закрыты, машины припаркованы хаотично, как будто их бросили в спешке.

Мать с сестрой сидели на заднем сиденье. Сестра крепко прижимала к себе плюшевого мишку, её маленькие пальцы нервно сжимали ткань, теребили лоскутное ухо игрушки. Минхо заметил, как она поёжилась, словно ей стало холодно.

Потом она закашлялась.

Сначала тихо, почти незаметно, но затем снова — резче, с хрипом.

Минхо чуть повернул голову.

Сестра снова закашлялась, резче, глубже, и вдруг из её рта брызнула кровь. Маленькие алые капли упали на её белую футболку, на руки, на меховую морду игрушки.

Минхо застыл.

Мать тут же потянулась к сумке, достала носовой платок и прижала его к губам дочери. Ткань мгновенно пропиталась багровым.

— Мам? — голос Минхо прозвучал резко.

Мать молчала.

— Что с ней? — он обернулся, но мать даже не взглянула на него, только крепче прижала платок к губам девочки, пытаясь остановить кровь.

— Минхо, не сейчас, — её голос был тихим, напряжённым.

— Не сейчас?! — в груди вспыхнула тревога, которая быстро перерастала в злость. — Она в крови, а ты говоришь «не сейчас»?!

Мать не ответила.

Отец, всё так же держа руль обеими руками, не отрывал взгляда от дороги.

Минхо чувствовал, как внутри всё холодеет.

Машина мчалась по опустевшим улицам, колёса шуршали по асфальту, но Минхо едва слышал этот звук сквозь стук собственного сердца.

Сестра снова закашлялась, её маленькие плечи дёрнулись, и новая струйка крови скатилась по подбородку. Она попыталась вытереть её рукавом, но руки дрожали, и движения получались неловкими, детскими.

Минхо обернулся к отцу:

— Чего ты молчишь?!

Отец сжал руль крепче.

— Мы едем в больницу.

Его голос был спокойным, почти отстранённым.

— А почему никто мне ничего не объясняет?! — напряжение внутри кипело, пульсировало под кожей.

— Потому что это не поможет, — отец не отводил глаз от дороги.

— Не поможет?! — Минхо с силой ударил ладонью по панели, его терпение лопнуло. — Ты серьёзно?!

Сестра снова закашлялась, судорожно вдыхая воздух, как будто ей было тяжело дышать.

Мать наклонилась ближе, провела ладонью по её горячему лбу, шёпотом повторяя что-то успокаивающее.

Минхо сглотнул, чувствуя, как страх подбирается к горлу, сдавливая его.

Впереди показалось здание больницы.

Отец резко свернул к подъезду, и машина затормозила так резко, что Минхо дёрнуло вперёд.

Мать уже распахнула дверь, подхватив сестру на руки. Девочка была совсем лёгкой, её худенькие ножки болтались в воздухе.

Минхо вышел следом, но как только он ступил на порог больницы, его охватило ледяное оцепенение.

Здесь был настоящий ад.

Гул голосов, резкий запах антисептиков, смешанный с чем-то металлическим, тошнотворным. Люди заполонили приёмный покой: одни сидели на полу, привалившись к стенам, другие метались от одной медсестры к другой, в панике выкрикивая просьбы о помощи. Где-то справа кто-то истошно кричал, срывая голос, и этот звук резал слух, пронзая насквозь.

Минхо замер у входа, его взгляд метался по залу, пытаясь осознать происходящее. Повсюду была кровь. Она запеклась на одежде пациентов, каплями растекалась по белоснежной плитке, оставляя неровные тёмные следы. Кто-то держался за живот, сквозь пальцы сочилась алая жидкость, кто-то истекал кровью изо рта, как его сестра, а кто-то уже не двигался вовсе.

Мать пробивалась сквозь толпу, крепко прижимая девочку к груди. Минхо видел, как её руки дрожат, как испуганно дёргаются плечи, но она продолжала идти, настойчиво, отчаянно.

— Помогите! — её голос дрожал, но она не умоляла, она требовала. — Моя дочь... ей плохо!

Но никто не обернулся.

Медсёстры и врачи носились по коридорам, хватая пациентов одного за другим, но их было слишком мало. Женщина в белом халате протиснулась мимо, даже не взглянув на них, а когда мать схватила её за рукав, та дёрнула руку и бросила лишь короткое:

— Мы не принимаем новых пациентов!

— Но она ребёнок! — мать метнулась за ней, но та уже скрылась в другой палате.

Минхо смотрел, как всё вокруг рушится, как люди умирают прямо здесь, в приёмном покое, как кто-то корчится в судорогах, а кто-то уже лежит неподвижно, застыв в неестественной позе.

Впервые за долгое время он почувствовал, что его охватывает настоящий, всепоглощающий страх.

Мать металась между врачами, отчаянно взывая к ним, но никто не смотрел в её сторону. Они были слишком заняты другими – теми, кого ещё можно было спасти. Минхо видел, как в глазах врачей мелькало отчаяние, как их белые халаты пропитаны кровью, как их руки дрожат от усталости.

Сестра снова закашлялась. На этот раз судорожно, с хрипами, а когда она отстранилась от груди матери, по её подбородку стекала густая алая кровь.

Мать едва не рухнула на пол.

— Пожалуйста! — её голос надломился, она схватила очередного врача за запястье. — Она умирает!

— Все умирают, — он даже не повернул головы.

Мир сузился. Только этот голос. Только эти слова.

Мать замерла, её глаза расширились, как будто слова врача с силой врезались в неё, вышибая воздух из лёгких.

Минхо почувствовал, как сжал кулаки.

— Эй! — он шагнул вперёд, грубо разворачивая врача к себе. — Это же ребёнок, чёрт возьми! Сделайте хоть что-нибудь!

Но тот лишь бросил на него быстрый, измождённый взгляд и снова отвернулся.

— Нам всем конец, пацан.

Минхо резко втянул воздух, но сказать ничего не успел – чьи-то руки потянули мать за локоть, утаскивая её в сторону.

— Сюда, быстро!

Женщина в тёмном халате, волосы собраны в небрежный хвост, лицо осунувшееся, глаза полны тревоги.

— Держите её крепче, не останавливайтесь!

Минхо встретился взглядом с отцом, но тот только коротко кивнул. Они последовали за женщиной.

Коридор, лестница вниз, ещё один коридор, приглушённый свет. Здесь не было паники, не было кровавого хаоса – только глухая, тяжёлая тишина.

Комната, в которую они вошли, была маленькой, с единственной койкой и шкафчиком у стены. Здесь пахло лекарствами и чем-то резким, неприятным.

— Положите её, — женщина достала шприц, быстро заполняя его прозрачной жидкостью.

Мать аккуратно опустила сестру на койку, её пальцы скользнули по липкой от крови коже ребёнка.

— Что это? — голос Минхо звучал жёстче, чем он хотел.

Женщина посмотрела на него. В её взгляде было что-то, от чего у него внутри всё сжалось.

— Это может помочь. Или нет.

Игла вонзилась в вену.

Тело девочки дёрнулось, выгнулось дугой.

Руки сжались в судороге.

А затем начался кошмар.

Сестра выгнулась так резко, что мать едва успела её удержать. Пальцы судорожно скребли по ткани койки, спина выгибалась с неестественной силой, а из горла вырвался хриплый, неузнаваемый стон.

Минхо отшатнулся.

Её глаза...

Белые. Полностью. Как будто зрачки растворились в молочном мареве.

— Ч-что с ней... — голос матери дрожал.

— Реакция на препарат, — коротко ответила врач. В её голосе не было ни удивления, ни тревоги. Только усталость. Как будто она видела это уже тысячи раз.

Минхо не мог оторвать взгляда.

Руки сестры судорожно метались в воздухе, будто хватая невидимых призраков. Её дыхание превратилось в сиплый рваный хрип. Она больше не кашляла. Кровь стекала по уголкам её губ, оставляя багровые следы на бледной коже.

— Она... — голос отца был напряжённым. Он смотрел на врачиху, но та не спешила отвечать.

Секунды тянулись мучительно долго.

Сестра снова дёрнулась, затихла, а затем резко разорвала молчание страшным, протяжным криком.

Минхо дёрнулся вперёд, но врач резко выставила руку, останавливая его.

— Не трогай её!

Крик превратился в жуткий визг. Девочка выгибалась в неестественных позах, дёргалась так, словно её тело больше не подчинялось ей самой. Вены на её шее вздулись, пальцы изогнулись, и в этот момент она резко дёрнулась вперёд, вырываясь из материнских рук.

Мать вскрикнула.

Отец инстинктивно шагнул вперёд.

Но Минхо...

Он застыл.

Что-то внутри него подсказывало, что это уже не его сестра.

Ребёнок, которого он знал, не мог так смотреть.

Глаза сестры снова распахнулись – белые, бездонные, нечеловеческие.

Она шевельнула губами.

Что-то выдавливала из себя – тихое, хриплое, неразборчивое.

Мать прижала руку ко рту, слёзы стекали по её щекам.

— Минхо, — наконец, сорвалось с обескровленных губ девочки.

Его сердце сжалось.

— Я... я здесь, — прохрипел он.

Её тело дёрнулось.

— Больно... — этот звук больше походил на змеиную шелестящую просьбу.

И в следующий миг она рванулась вперёд, как зверь, разевая окровавленный рот.