8
Сцена на кухне: «Печать признания»
Я зашел на кухню, где утро тянулось медленно и густо, как мед, и увидел родителей в их привычном ритме: мама стояла у окна, неторопливо наливая себе кофе, а отец сидел за столом, полностью погруженный в то точное и холодное пространство, которое создавал вокруг него экран ноутбука. Мои ноги внезапно стали тяжелыми, словно налились свинцом, и я почти упал на стул, чувствуя, как в голове проносятся сотни сценариев — от побега в самоволку до намеренной драки, которая заставила бы систему вышвырнуть меня из этого стерильного рая, но я тут же остановил себя, понимая, что отец, с его связями и чутьем, достанет меня из любой ямы прежде, чем я успею осознать, что натворил.
— Что случилось, сын? — спросил отец, даже не подняв взгляда от монитора, и меня прошило током от того, как легко он считал мое состояние, как будто между нами была натянута невидимая струна, вибрирующая от каждого моего шага.
— Я не хочу получать высшее образование, — эти слова я почти выплюнул, чувствуя, как они освобождают внутри место для чего-то настоящего, — я хочу уйти в профессиональную школу. В интернат для трудных подростков, туда, где жизнь не пахнет дорогим парфюмом и чистыми простынями.
Мама медленно поставила чашку на мраморную столешницу, и этот тихий звук в утренней тишине прозвучал финальным аккордом; она посмотрела на отца — в её взгляде не было паники, только то глубокое, интуитивное понимание, которое всегда заменяло ей тысячи слов. Она перевела взгляд на меня, затем снова на него и произнесла почти шепотом, но так отчетливо:
— Ну что ж, Роберт... это действительно твой сын.
Отец нахмурился, его пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, но он по-прежнему не закрывал ноутбук, словно обдумывая масштаб того наследства, которое внезапно проснулось в моем голосе. Я продолжал говорить, что мне надоела эта стерильность, эта квартира, что я хочу сам почувствовать почву под ногами, понимая, что мои слова звучат хаотично, но мама уже всё поняла.
Отец вдруг... улыбнулся. Это была странная, почти заговорщицкая улыбка человека, который увидел в сыне отражение своего собственного прыжка в неизвестность, совершенного много лет назад.
— Слушай, сын, — он наконец закрыл ноутбук и посмотрел на меня своим прямым, пронизывающим взглядом, в котором я не увидел ни страха, ни желания меня напугать, — я пока не совсем понимаю, как технически устроить твое попадание в такое место, учитывая наши обстоятельства, но если ты чувствуешь, что тебе это нужно, я не стану тебя держать. Я на твоей стороне.
Аля подошла ближе и положила ладонь на плечо отца, молча подтверждая, что её интуиция уже приняла этот неизбежный путь.
— Погоди, Аля, — отец накрыл её руку своей, — мы еще поговорим об этом наедине, я объясню тебе всё, что с ним происходит. А сейчас... давайте просто спокойно позавтракаем.
Вечером я лежал на своей кровати, сжавшись в комок, и ревел.
Как девчонка — ревел от физической боли, ревел от морального унижения.
Почему-то ревел за пацанов, которым пришлось испытать все прелести жизни в одиночестве — без родителей и поддержки в любом виде.
Вспомнил, как они поймали меня в коридоре.
Сколько там было человек, я так и не понял — может быть, четверо или пятеро.
Помнил только, что кто-то крикнул:
— Бей адвокатского сыночка!
И кто-то добавил:
— Он засланная крыса.
Почему, когда они избивали меня на полу какой-то котельной, у меня было стойкое чувство, что избивают не меня?
И не то чтобы они выпускали злость.
А словно вершили суд — там, где это было возможно.
Они избивали не меня —
они подтверждали мои чувства.
— А что тогда? — спросил я сам себя.
— Они проверяют меня, насколько я свой, — пришёл ответ неожиданно сам собой.
В этот момент вспомнился отец.
Иногда он так же рассуждал вслух и так же сам у себя находил ответы.
Я улыбнулся этой своей схожести с ним и вспомнил его слова, сказанные на кухне:
«Я на твоей стороне, сын, что бы ни произошло…»
На душе полегчало.
Я улыбнулся, и слёзы высохли сами собой.
Я даже вспомнил девчонку, которая мне нравилась из параллельного класса.
Она недавно показала мне язык из-за того, что я отобрал у неё книжку и посмеялся над этим.
Стало почему-то стыдно.
— Приглашу её в кино, — сказал я сам себе. — И буду хвастаться ей своими шрамами.
От этой мысли потеплело на душе.
Потом мысли снова вернули меня в драку,
но уже с азартом, который частенько испытывал отец.
Если я уйду, то поступлю действительно как крыса.
Но дело даже не в них.
Я поступлю так по отношению к себе, в первую очередь.
А мне хотелось…
Чего мне хотелось?
Мне хотелось перестать бояться.
Мне хотелось жить так, как я этого хочу.
И поэтому, если я уйду, я поступлю по отношению к себе как крыса.
Поэтому я останусь.
И, возможно, мы ещё подружимся.
Вспомнились родители. «Отлично, — сказал я сам себе, — у меня мамина интуиция и умение прислушиваться к чувствам, и папина прозорливость — видеть скрытые мотивы там, где многие остаются слепыми». Почему-то очень захотелось домой, просто навестить родителей.
С этими мыслями я уснул.
Сцена: «Звонок отцу»
Через некоторое время я уже звонил отцу. Он снял трубку после второго гудка.
— Да, — быстро бросил он.
— Спасибо, пап, — выпалил я, волнуясь и до крови кусая губы.
— За что? — так же коротко спросил он.
Я судорожно искал хоть какое-то объяснение своей благодарности и просто молчал в трубку, не зная, как облечь в слова всё то, что сейчас чувствовал.
— За всё, — наконец ответил я.
— У тебя точно всё в порядке? — снова спросил отец. — Ничего не сломали?
— Нет, пап. Просто помяли, — сдался я, понимая, что скрывать очевидное бесполезно.
— Понятно, сын. Береги себя. Главное помни: война войной, а жизнь у тебя одна, и она достаточно хрупкая.
— А почему ты тем парням ничего не сказал? — вдруг пришел мне в голову вопрос. — Ты же мог их просто запугать?
Отец почему-то рассмеялся, и в этом смехе было что-то горькое и понимающее.
— Сын, они вкусили горечь жизни с пеленок, их уже ничем не запугаешь. — Он помолчал и добавил: — Учись думать и анализировать ситуацию. Это поможет тебе сохранить не только лицо, но и тело.
— Спасибо, — просто сказал я и сбросил звонок.