Цена долга

Два дня. Сорок восемь часов бесконечного кошмара. Время текло как густая, отравленная смола, затягивая Чонина все глубже в трясину отчаяния. Он не ел. Мысль о еде вызывала рвотные позывы. Он не спал. Каждый раз, когда веки слипались, перед глазами вставали ледяные глаза Банчана, усмешка Чанбина, образ той самой ванной... и он вскакивал, сердце бешено колотясь, пот ледяными ручьями стекая по спине. Он просто сидел на своей раскладушке в балконной каморке, уставившись в щель между фанерными листами, на тусклый свет фонаря во дворе. Слезы давно высохли, оставив после себя стянутое, болезненное ощущение на щеках и опухшие веки. Внутри была пустота. Глубокая, бездонная, звонкая пустота. Страх стал его естественным состоянием, как дыхание.

Снаружи, в комнате, царствовал отец. Он не искал денег. Он пил. Пилоты, водка, дешевое пиво – все, что мог найти или купить на последние жалкие гроши. Он спал пьяным сном, храпел, просыпался, снова пил, ныл, ругался, иногда плакал – жалкие, эгоистичные слезы о своей сломанной жизни. Запах перегара, немытого тела и гниющего мусора пропитал стены, одежду, саму кожу Чонина. Это был запах конца. Запах капитуляции.

На исходе второго дня, когда серые сумерки начали сгущаться за окном, превращая грязный двор в подобие гигантской могилы, в квартире раздался резкий, наглый стук в дверь. Не звонок – его давно сломали – а кулаком. Глухой, угрожающий звук, от которого дрогнули стены.

Чонин не пошевелился. Он знал, кто это. Отсчет закончен. Началось. Его тело, истощенное голодом и страхом, сжалось в комок на раскладушке. Пустота внутри вдруг заполнилась леденящим ужасом, таким острым, что он чуть не закричал.

Отец заворочался на диване, застонал.
– Кто... кто там?! – прохрипел он, пытаясь приподняться. Голос был хриплым, заплетающимся. – Идите нахуй! Спим!

Стук повторился. Громче. Настойчивее. Дверь затряслась на петлях.
– Открывай, старик, – прозвучал голос снаружи. Хриплый, узнаваемый. Хенджин. – Не заставляй ломать.

Отец побледнел, даже сквозь багровость пьянства. Он метнул испуганный взгляд в сторону балкона, где сидел Чонин, потом неуклюже сполз с дивана, пошатываясь, пошел к двери. Его руки дрожали, когда он возился с цепочкой и засовом.

Дверь распахнулась. В проеме встали три фигуры, заслонив скудный свет из коридора. Хенджин, Чанбин и Феликс. Они не были в черном, как в кино, но их обычная дорогая одежда – кожаные куртки, темные джинсы – казалась здесь инородным телом, символом чужой, недоступной силы. Они принесли с собой волну холода и запах дорогого табака, смешанный с чем-то металлическим и опасным.

Хенджин вошел первым, его глаза, скрытые челкой, скользнули по захламленной, вонючей комнате с выражением глубочайшего презрения. Он остановился посреди хаоса, руки в карманах куртки. Чанбин вошел следом, его взгляд сразу нашел щель в балконной двери – он знал, где Чонин. Феликс зашел последним, прикрывая дверь. Его лицо было каменным, но в глазах, когда они мельком скользнули в сторону балкона, читалась мука. Он держался чуть в стороне, как будто стыдился быть здесь.

– Ну что, дедуля? – Хенджин ухмыльнулся, оскалив зубы. Улыбка не добралась до глаз. – Собрал бабки? Или только бухло собрал? – Он пнул ногой пустую бутылку, покатившуюся под диван.

Отец отшатнулся, прижавшись спиной к стене. Он дрожал как осиновый лист.
– Я... я пытаюсь! – залепетал он. – Понимаете... дела... контакты... Завтра! Завтра точно! Скажите Банчану... Крису... что завтра! Я клянусь!

– Завтра? – Чанбин сделал шаг вперед. Его голос был низким, опасным. – Завтра – последний день, старый хрыч. И босс не верит в твои пьяные клятвы. Он верит в факты. Где факты? Где хоть часть денег? Хоть намёк?

– Я... у меня... – Отец бегающим взглядом искал спасения, нашел балкон. – Чонин! Сын! Выйди! Скажи им... скажи, что мы найдем! – Он протянул дрожащую руку в сторону каморки.

Все трое гостей повернули головы. Хенджин усмехнулся. Чанбин стиснул челюсти. Феликс отвел взгляд.

Дверь каморки медленно открылась. Чонин вышел. Он был бледен как смерть, казался еще хрупче, чем два дня назад. Темные круги под глазами были похожи на синяки. Шатался от слабости. Но в его глазах, запавших и огромных на исхудавшем лице, не было ни слез, ни мольбы. Была пустота. И глубокая, всепоглощающая усталость. Он не смотрел на отца. Его взгляд скользнул по троим гостям и упал на грязный пол где-то между ними.

– Денег нет, – сказал он тихо, но четко. Голос был хриплым от молчания и страха, но не дрожал. – Не было. Не будет. Он, – он кивнул в сторону отца, не глядя на него, – ничего не искал. Только пил. – В его тоне не было обвинения. Констатация факта. Как приговор.

Отец ахнул, как будто его ударили.
– Сын! Как ты можешь?! Я же... я же старался! – завопил он, но это был вопль загнанного зверя, не внушающий доверия.

– Заткнись, – резко бросил Хенджин в сторону старика. Его внимание было приковано к Чонину. Он подошел к нему, заслонив собой отца. – Значит, так? Ничего? – Он посмотрел на Чонина сверху вниз, изучающе. – Тогда, малыш, завтра ты наш. По полной программе. Босс ждет не дождется. Готов? – Вопрос был жестоким издевательством.

Чонин медленно поднял глаза. Встретился с взглядом Хенджина. В его пустых глазах что-то мелькнуло. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Глубокое, ледяное понимание. Принятие.
– Я готов, – прошептал он. Так тихо, что услышали только Хенджин и, возможно, стоящий рядом Чанбин. – Приходите завтра. В полдень. Я... я не буду сопротивляться. – Он сказал это с таким леденящим спокойствием, что Хенджин на мгновение потерял дар речи. Он ожидал истерики, мольбы, слез. Не этой... мертвой покорности.

– Чо... – начал Чанбин, его лицо исказилось. Он сделал шаг, как будто хотел схватить Чонина за плечи, встряхнуть, закричать: "Борись, ебанашка! Убегай!". Но Феликс резко схватил его за локоть, почти незаметно, но с силой. Чанбин замер, скрежеща зубами, ярость и бессилие кипели в нем.

– Не будет сопротивляться? – Хенджин наконец нашелся. Он фыркнул, но его уверенность пошатнулась. – Посмотрим, малыш. Посмотрим, что скажешь, когда окажешься в "Скарлете". Там многие клялись, что не будут. А потом... – Он не договорил, лишь многозначительно хмыкнул. – Ладно. Донесли. – Он повернулся к отцу, который съежился в углу. – Слышал, старик? Твой сынок – молодец. Сам сдается. А ты... – Хенджин плюнул на пол рядом с ногами отца. – Ты – конченое дерьмо. Радуйся, что босс пока не интересуется твоей шкурой. Но это пока. – Он кивнул Чанбину и Феликсу. – Пошли. Дело сделано.

Они повернулись к выходу. Феликс бросил последний, полный невыразимой боли взгляд на Чонина. Тот стоял неподвижно, снова уставившись в пол. Как манекен. Как призрак самого себя. Чанбин выходил последним, швырнув через плечо:
– Завтра. Полдень. Не опаздывай, "малыш". – Сарказм в его голосе был попыткой скрыть дрожь.

Дверь захлопнулась. Тяжелые шаги затихли в коридоре. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием отца и тиканьем старых часов.

– Ублюдки... – прошипел отец, обретая голос, когда опасность миновала. – Твари! Как они смеют?! Я... я найду! Завтра! Я поеду к... – Он забормотал что-то невнятное, уже снова ища взглядом бутылку.

Чонин медленно поднял голову. Он посмотрел на отца. Долгим, тяжелым взглядом. В его пустых глазах не было ничего. Ни любви. Ни ненависти. Только полное, абсолютное отречение.
– Заткнись, – сказал он тихо, но с такой силой, что отец замолчал, уставившись на него. – Просто... заткнись. Или я завтра, перед тем как уйти, расскажу им про ту канистру сам. Прямо при них. И посмотрю, как они с тобой "разговаривают".

Он не стал ждать ответа. Повернулся и пошел обратно в свою каморку. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

На раскладушке он снова сел. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. "Я готов". "Не буду сопротивляться". Слова висели в воздухе, ядовитые и чужие. Он не чувствовал себя готовым. Он чувствовал себя мертвым. Пустым сосудом, в который Банчан вольет все, что захочет. Страх был огромным, всепоглощающим зверем, грызущим изнутри. Но был и другой импульс. Тусклый, слабый, но упрямый. **Месть.** Не Банчану – тому было не отомстить. Отцу. Этому жалкому, пьяному ублюдку, который сдал его как вещь. Если ему суждено быть сломанным, то он утащит отца с собой в ад. Расскажет Банчану все. Про спрятанные деньги. Про его попытки сбежать. Про все. Пусть старик узнает, что значит быть "имуществом". Пусть узнает на своей шкуре.

Мысль согревала. Немного. Как глоток дешевого спирта – обжигает, но дает иллюзию тепла и силы.

Он подошел к щели в фанере. Ночь была черной. Без звезд. Как будущее. Завтра в полдень за ним придут. И повезут к Банчану. В "Скарлет". Туда, где его сломают.

Чонин закрыл глаза. Внутри, под слоем льда страха и пустоты, что-то шевельнулось. Не покорность. Не готовность. **Решимость.** Решимость пройти через это. Пережить. И сломать в ответ того, кто его сломал первым. Отца.

Последняя ночь. Последние часы свободы. Он провел их стоя у щели, глядя в черноту, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он не плакал. Не молился. Он просто ждал. Встречи с дьяволом. И возможности отомстить.