Цена долга

Полдень. Солнце, пробивающееся сквозь грязные стекла, не приносило тепла. Оно лишь высвечивало пылинки, танцующие в спертом воздухе квартиры, и подчеркивало мертвенную бледность Чонина. Он стоял посреди комнаты, одетый в ту же одежду, что и два дня назад – поношенную, пропахшую страхом и нищетой. Он не собирал вещи. Не было вещей, которые ему хотелось бы взять с собой в ад. Он просто ждал. Ждал, когда придут. Ждал конца.

Шаги в коридоре были твердыми, тяжелыми. Не трое. Один? Нет... несколько. Но один шаг выделялся – уверенный, властный, не терпящий препятствий. Чонин узнал его еще до того, как раздался стук. Не кулаком. Ладонью. Резкий, отрывистый звук, не требующий, а констатирующий факт: дверь будет открыта. Сейчас же.

Отец, сидевший на диване с утренней бутылкой пива в дрожащих руках, ахнул. Бутылка выскользнула из пальцев, разливая дешевую пену по грязному полу. Он метнулся к двери, заикаясь:
– Сейчас! Сейчас открываю! Чонин готов! Он ждет!

Чонин не шелохнулся. Его взгляд был устремлен в пустоту. Внутри – та же ледяная пустота, лишь слегка взволнованная рябью предстоящего ужаса. *"Не сопротивляйся"*, – напомнил он себе. *"Просто переживи. А потом... потом расскажи ему про канистру. Про все"*.

Дверь распахнулась. И на пороге встал он. **Банчан.**

Он был один? Нет. Сзади маячили силуэты Джисона и Чанбина, как безмолвные тени, блокирующие отступление. Но все внимание Чонина приковал к себе человек в дверном проеме. Банчан был в идеально сидящем темном костюме, без галстука, рубашка белоснежная. Он выглядел как воплощение власти и контроля, резко контрастируя с окружающей его клоакой. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по отцу, заставив того съежиться и попятиться, а затем медленно, неумолимо перешел на Чонина.

И в этот момент что-то в непроницаемой маске Банчана дрогнуло. Небольшая трещина. Его глаза, обычно черные и бездонные как угольные шахты, расширились на долю секунды. Брови чуть приподнялись. Легкое, почти незаметное движение губ – не усмешка, а что-то иное. Шок. Неприкрытый, искренний шок.

Чонин выглядел ужасающе. Более худым, чем два дня назад, когда Банчан видел его в последний раз. Кости резко выпирали под тонкой кожей лица и шеи. Темные круги под глазами были почти черными, сливаясь с синяком, который теперь выглядел грязно-желтым по краям. Глаза – огромные, запавшие, с расширенными зрачками, в которых не было ни капли жизни, только пустота и отраженный ужас. Кожа – сероватая, восковая, как у трупа. Он стоял, едва держась на ногах, чуть покачиваясь, дыхание поверхностное и учащенное. От него исходило ощущение крайней степени физического и психического истощения. Он был на грани. Не просто сломанный. Умирающий.

– Что… что с ним? – Голос Банчана был непривычно тихим, лишенным привычной ледяной уверенности. Он сделал шаг внутрь, игнорируя отца, его взгляд прилип к Чонину.

– Говорили, не ел, не пил, не спал, – глухо проговорил Чанбин с порога. В его голосе звучало напряжение. – Два дня. Так и стоял, как столб.

Отец, видя, что внимание босса приковано к сыну, а не к нему, попытался воспользоваться моментом, залебезить:
– Банчан… Крис… Он сам виноват! Истеричка! Я уговаривал! Умолял! А он… он грозился на себя руки наложить! Сумасшедший! Но готов! Видите? Готов идти! Берите его! Он ваш! Только… только долг… он отработает, да? А я… я свободен?

Банчан медленно, очень медленно повернул голову в сторону старика. Шок в его глазах сменился чем-то иным. Чем-то первобытным, темным, кипящим. Гневом. Но не просто гневом. **Яростью.** Чистой, неконтролируемой яростью, какой Чонин никогда не видел даже в его самых холодных проявлениях. Взгляд Банчана был направлен не на должника. На отца. На человека, доведшего своего сына до такого состояния.

– Свободен? – Банчан произнес слово тихо, почти шепотом. Он сделал шаг к старику. Тот инстинктивно отпрянул, споткнулся о пустую бутылку и упал на задницу, подняв тучу пыли. – Ты… – Банчан навис над ним. – Ты довел его до этого? Своим пьянством? Своей трусостью? Своей ничтожностью?

Отец забился, как червяк, заикаясь, пуская слюни:
– Нет! Я… он сам! Он псих! Я ни при чем! Он ваш! Берите его и уходите!

Банчан не слушал. Его лицо было искажено гримасой глубочайшего презрения и невероятной злобы. Он видел результат. Результат отцовского «старания». Его «вещь», его «игрушка», его долгожданная добыча – была на грани гибели. Не от его рук. От рук этого жалкого алкоголика. Это было недопустимо. Это было оскорбление. Его собственности. Его планам. Ему лично.

– Ты… – Банчан выхватил из-за пояса пистолет с длинным, глушащим звук, прибором. Движение было молниеносным, отработанным. – …никчемное, вонючее дерьмо.

Раздался глухой, приглушенный хлопок. Негромкий, как удар книги об стол, но от этого еще более жуткий в своей окончательности.

Отец Чонина дернулся, как марионетка, и рухнул на бок. Небольшое, аккуратное отверстие в центре лба. Затылок был разворочен. Кровь и мозги брызнули на грязную стену и пол. Запах пороха и свежей крови резко врезался в спертый воздух.

Чонин не вскрикнул. Не зажмурился. Он просто смотрел. Смотрел на тело своего отца. На лужу крови, растекающуюся по полу. В его пустых глазах не было ни горя, ни облегчения, ни даже страха. Было лишь… подтверждение. Мир был именно таким. Жестоким. Окончательным. Такова была цена. Цена долга. Цена жизни. Теперь очередь за ним.

Он медленно поднял взгляд на Банчана. Тот опускал пистолет, его лицо снова стало каменным, лишь легкая дрожь в руке выдавала только что пережитый всплеск ярости. Он вытер пистолет о лацкан пиджака отца и сунул его обратно. Его глаза снова нашли Чонина.

– Ты… – начал Банчан, но голос его сорвался. Он видел, как Чонин качнулся, глаза закатились. Юноша начал медленно, как подкошенное дерево, падать вперед.

Банчан двинулся с неожиданной скоростью. Он не дал Чонину упасть на грязный, залитый кровью отца пол. Он поймал его. Легкое, почти невесомое тело упало ему на руки. Банчан почувствовал, как кости выпирают сквозь тонкую ткань рубашки, как слабо бьется неровное сердце. Холод кожи. Запах голода, страха и близкой смерти.

– Босс? – шагнул вперед Чанбин, его лицо было бледным от увиденного, но в глазах читалось беспокойство за Чонина.

– «Скарлет» отменяется, – Банчан произнес резко, его голос снова обрел сталь, но теперь в нем звучала не терпимость, а приказ. – Джисон! Машину к подъезду! Сейчас! Чанбин! Звони в «Клинику Сон». Говори, что везу пациента. Крайнее истощение, гипогликемия, возможен нервный срыв. Готовить реанимационное. Мои личные апартаменты. Немедленно!

Он не стал ждать подтверждения. Аккуратно, почти бережно, подхватил Чонина на руки. Юноша был без сознания, голова безвольно упала ему на плечо. Банчан вышел из квартиры, шагая через лужу крови и тело того, кто когда-то был отцом его «имущества». Джисон и Чанбин молча последовали за ним, бросив последний взгляд на комнату ужаса.

В роскошном лимузине Банчан сидел на заднем сиденье, держа Чонина как ребенка. Голова юноши лежала у него на коленях. Он смотрел на это исхудавшее, мертвенно-бледное лицо, на синие прожилки под тонкой кожей век. Его пальцы, обычно столь уверенные и жестокие, невольно прикоснулись к холодному лбу, отодвинули слипшиеся от пота волосы.

*"Он почти умер"*, – пронеслось в голове Банчана. *"Из-за этого ублюдка. Моя вещь. Мое... что?"*

Он ощущал странное чувство. Не жалость. Не раскаяние. Скорее... ярость на того, кто посмел испортить его собственность. И что-то еще. Что-то, заставившее его не везти Чонина в подвал для пыток, а в самую дорогую частную клинику города. Что-то, заставившее отдать приказ о "личных апартаментах" – не палате, а роскошных покоях, предназначенных для него самого или самых важных персон.

– Живи, – прошептал он так тихо, что только Джисон на переднем сиденье мог уловить. Голос был низким, сдавленным, лишенным привычной угрозы. В нем звучал скорее приказ самому Чонину. Приказ выжить. – Ты еще не отработал свой долг, малыш. Я не позволю тебе сбежать так легко. Ты будешь жить. И будешь моим.

Машина мчалась, нарушая правила. Банчан смотрел в окно, но видел не улицы. Он видел будущее. "Скарлет" был отложен. Но не отменен. Его планы на Чонина изменились. Сломить почти мертвого – не интересно. Нужно было сначала... починить. Поставить на ноги. Вернуть к жизни. Чтобы потом... потом сломать по-настоящему. Его способом. На его условиях. И чтобы эта хрупкая вещь осознала, кому она обязана жизнью. Кому она принадлежит. Безраздельно.

Он посмотрел на бледное лицо у себя на коленях. Его пальцы снова коснулись лба Чонина, на этот раз почти ласково.
– Ты мой, – повторил он, уже не шепотом, а твердо. – И я решаю, когда ты умрешь. Не раньше.

Лимузин резко затормозил у входа в элитную клинику, похожую на пятизвездочный отель. Двери распахнулись. Банчан вышел, неся на руках свое самое ценное, самое хрупкое приобретение. Навстречу уже бежала бригада врачей с каталки. Но он не отдал Чонина сразу. Он пронес его через стеклянные двери сам, как трофей. Как спасенную собственность. Началась новая игра. Игрок был все тот же. А вот ставки... ставки только что выросли. И стали еще опаснее. Для обоих.