Глава 10
Тень Сынмина была вездесущей, как смог над городом. Пиксели на экранах его мониторов складывались в жизнь Чонина: тепловая сигнатура в палате клиники, маршруты машин Банчана, даже анализ трафика с того самого подаренного телефона (жучок в прошивке – классика). Он видел, как Чонин часами слушает музыку, уставившись в потолок. Видел, как листает соцсети бывших коллег по группе, лицо – маска невозмутимости, но пальцы дрожат. Видел, как вздрагивает, когда дверь открывается. Сынмин усмехался. Хрупкая птичка в золотой клетке. И клетка, и птичка становились все ценнее. Пришло время отправить… посылку.
В палате Чонина царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Дорамы больше не включали. Шоколад лежал нетронутым. Даже телефон с его безграничным интернетом казался окном в чужую, недоступную жизнь. Он просто сидел, глядя в окно на серое небо, ощущая тяжелую ткань реальности – он был вещью. Красивой, выхоленной, но вещью. "Перековка" Банчана ощущалась как медленное затягивание удавки из бархата.
Дверь открылась без стука. Чонин не обернулся. Ожидал Банчана, Минхо, врача… Кого угодно. Но не его.
Хенджин стоял на пороге. Не в привычной позе агрессора, а ссутулившись, руки засунуты глубоко в карманы потрепанной куртки. На его щеке отчетливо виднелся желто-зеленый синяк – немое напоминание о "разговоре" с Банчаном. Его взгляд, обычно скрытый челкой или полный цинизма, сейчас был направлен в пол. Он выглядел… неловко. По-человечески неловко.
– Эй, – хрипнул он. Звук был неестественным в тишине.
Чонин медленно повернул голову. Страх мгновенно сжал горло. Он инстинктивно вжался в кресло.
Хенджин увидел эту реакцию. Его лицо исказила гримаса – смесь стыда и досады.
– Не… не бзди, – пробормотал он, делая шаг внутрь. Дверь закрылась за ним. – Я… я не для того. – Он тяжело сглотнул, будто глотая битое стекло. – Я… пришел сказать… – Он замер, слова застряли в горле. Он посмотрел на Чонина. На его бледное, настороженное лицо. На следы былой изможденности. Вспомнил свои "шутки". "Красные стены". Глумление над чужой беззащитностью. Что-то ёкнуло в его черствой душе. Не жалость. Раскаяние? Слишком громкое слово. Скорее… осознание собственной низости. – Я… чёрт. – Он выдохнул. – Я был мудаком. Полным. Тогда. И… и раньше. С этими… шутками. – Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от своих поступков. – Это было… подло. По отношению к тебе. Ты и так… – он запнулся, не зная, как сказать "сломан" или "в дерьме". – …ты и так не в своей тарелке. А я… я ляпнул. Как последний ушлёпок. – Он посмотрел прямо на Чонина. В его глазах не было привычного презрения. Была какая-то усталая искренность. – Прости. Если можешь. Если нет… ну, я понимаю.
Чонин смотрел на него, не веря своим ушам. Хенджин. Извиняется? Перед ним? Мир окончательно перевернулся с ног на голову. Он молчал, не зная, что сказать. "Прости"? Как можно простить насмешки над тем, что стало его самым глубоким кошмаром? Но в тоне Хенджина не было фальши. Было что-то… сломленное. Банчан сломал и его, пусть по-своему.
– Ладно, – пробормотал Хенджин, видя, что ответа не будет. – Я… я сказал. – Он развернулся, чтобы уйти, плечи его были сгорблены под тяжестью неловкости и непривычного чувства вины.
Дверь открылась снова. На пороге стоял Банчан. Его взгляд скользнул с Хенджина на Чонина, оценивая обстановку. Увидел синяк на щеке Хенджина, его сгорбленную позу, напряженную фигуру Чонина в кресле. Он понял.
– Ты сказал? – спросил он Хенджина, голос был ровным, без угрозы.
– Сказал, босс, – кивнул Хенджин, не поднимая глаз.
Банчан молча достал из кармана пиджака небольшую тубу с мазью. Дорогой, противовоспалительной. Бросил ее Хенджину. Тот поймал на рефлексе, уставившись на тюбик как на гранату.
– Намажь. И исчезни. – Банчан отодвинулся, пропуская Хенджина в коридор.
Хенджин прошел, не глядя ни на кого, сжимая тюбик в кулаке. В коридоре его уже ждали Минхо, Джисон и Чанбин, привлеченные необычной тишиной и голосами. Увидев тюбик мази в руке Хенджина и его вид, Минхо чуть не выронил свой планшет. Джисон поднял бровь на миллиметр – высшая степень изумления. Чанбин просто открыл рот, не в силах издать звук. Банчан дал Хенджину *мазь*? После того как сам его отлупил? Апокалипсис точно наступил.
Банчан закрыл дверь палаты, оставив Чонина в одиночестве с собой. Воздух снова наэлектризовался, но теперь по другой причине. Банчан выглядел… нервным. Его обычная королевская уверенность дала трещину. Он прошелся по комнате, поправил идеально лежащий галстук (который и так лежал идеально), заглянул в пустую коробку от шоколада.
– Он… извинился? – спросил Банчан, не глядя на Чонина.
– Да, – тихо ответил Чонин.
– Хорошо, – Банчан кивнул, как будто ставя галочку в списке дел. Он остановился напротив кресла. Смотрел на Чонина. На его густые ресницы, на изгиб губ, на тонкую шею. На то, что он считал своей "коллекционной вещью", но что вдруг начало вызывать в нем что-то другое. Что-то теплое, щемящее и бесконечно раздражающее. Он пытался загнать это чувство в привычные рамки собственничества, но оно не влезало. Оно было больше. Сильнее.
– Чонин, – начал он, голос был неожиданно хриплым. – Я… я хочу сказать… – Он сглотнул. Ком в горле. Настоящий, физический ком, мешающий дышать и говорить. – Ты… ты для меня… – Слова застревали. "Вещь" – было ложью. "Собственность" – не отражало сути. "Проект" – звучало холодно. – Я… – Он попытался снова. – Когда я вижу тебя… – Он замер, почувствовав, как предательский румянец поднимается к его скулам. Он, Банчан! Краснеет! От ярости? Нет. От чего-то другого. От невозможности выговорить простую, дурацкую правду, которая вдруг заполнила все его существо.
Чонин смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он видел замешательство. Видел комок в горле, который двигался, когда Банчан сглатывал. Видел, как пальцы босса сжались в кулаки, потом разжались. Это было… странно. Пугающе. Не похоже на тирана. Похоже на… на человека? Слишком страшная мысль.
– Чёрт! – выругался Банчан сквозь зубы, отворачиваясь. Его горло сжалось. Он чувствовал себя идиотом. Слабым. Уязвимым. И эта уязвимость злила его больше всего. – Забудь. Просто… сиди. И поправляйся. – Он бросил последний взгляд на Чонина – взгляд, полный невысказанного смятения и чего-то, что могло быть принято за… нежность? – Скоро… скоро мы уедем отсюда. В мое поместье. Там… там лучше. – Он выпалил это и почти выбежал из палаты, хлопнув дверью.
Чонин остался один, сердце бешено колотясь. Что это было? Что хотел сказать Банчан? "Ты для меня…"? Что? Что? Страх смешивался с диким, запретным любопытством. И с каким-то странным теплом в груди, которое он тут же попытался задавить.
В коридоре Банчан, проходя мимо остолбеневшей группы (Минхо, Джисон, Чанбин, Феликс – все в ступоре), лишь бросил сквозь зубы: "Ни слова". Его уши горели. Он чувствовал их недоуменные взгляды на своей спине. Он, который всегда контролировал каждое слово, каждую эмоцию, только что позорно спасся бегством, не сумев выговорить три слова. Любовь? Да он с ума сошел! Это слабость! Опасная слабость! Но почему тогда мысль о Чонине в его поместье, вдали от этой клиники, вызывала не планирование "перековки", а какое-то глупое предвкушение?
* * *
Позже, когда медсестра принесла ужин, она вручила Чонину еще одну коробку. Небольшую, плоскую, без опознавательных знаков. "Доставка. Анонимная".
Сердце Чонина упало. Сынмин. Это мог быть только он. С опаской он открыл коробку. Внутри, на черном бархате, лежали наушники. Но не просто наушники. Это были топовые, беспроводные, шумоподавляющие монстры, о которых мечтают аудиофилы. Техническое совершенство. И анонимность дарителя.
Чонин взял их в руки. Тяжелые. Качественные. Совсем не то, что мог бы подарить Банчан – тот выбрал бы что-то броское, в золоте, с логотипами. Эти были орудием. Орудием для побега в музыку. Или… для связи? В коробке не было записки. Только сами наушники.
Он подсоединил их к телефону. Чистота звука была ошеломляющей. Как будто он слышал любимую песню впервые. Он закрыл глаза, погрузившись в звук. Шумоподавление создало идеальную тишину вокруг. Ни гула кондиционера. Ни шагов за дверью. Только музыка. Его мир. Его убежище.
Но даже здесь, в этом совершенном звуковом коконе, его преследовали образы. Ледяные глаза Банчана, которые вдруг смягчились. Ком в горле у тирана. Неловкое извинение Хенджина. Тюбик мази. И эти наушники – подарок от тени, которая следила.
Он был разорван. Между вниманием палача, которое согревало и пугало одновременно. И вниманием невидимого спасителя, которое сулило свободу и новую опасность. Между "Ты для меня…" и анонимной коробкой.
Чонин уснул в кресле, с наушниками на голове, под любимую песню. На лице – след высохшей слезинки и тень улыбки. Впервые за долгое время его сон не был полон кошмаров о красных стенах. Он был наполнен музыкой. И вопросами без ответов. Главный из которых витал в воздухе палаты, смешиваясь с запахом медикаментов и дорогих духов Банчана: Кто он теперь? Вещь? Пленник? Или… нечто большее для того, кто не смог назвать его даже вещью, споткнувшись о ком в собственном горле? И что ему принесет следующая мелодия, звучащая в идеальных наушниках от человека без лица? Ответа не было. Была только музыка. И тиканье часов, отсчитывающих время до переезда в поместье. Где его ждала либо новая клетка, либо… начало чего-то совсем другого.