4. Монако
Pov Caitlin Morris
Май
Монако
Первая практика
Монако встретила нас солнцем — ярким, наглым, таким, что пробивалось даже сквозь тёмные стёкла очков и заставляло щуриться. Воздух был тёплым, плотным, и пах чем-то до боли знакомым: морская соль, свежий бензин, пыль асфальта, терпкий парфюм из бутиков и капля адреналина. Удивительное сочетание, которое можно найти только здесь — в городе, где каждое здание дышит глянцем, а каждое движение — это стиль.
Я стояла на балконе медиацентра, уцепившись за перила, и смотрела вниз, туда, где болиды пронзали улицы, будто пули в узком тоннеле. Под свист шин, под визг тормозов, под громкое дыхание моторов. Макларены были на трассе — оба.
Ландо сразу оказался в тройке лидеров, будто врезался в ритм города. Оскар работал иначе: без суеты, точно и холодно, как хирург — вымерял, подстраивался, впечатывался в траектории, будто чертил их по линейке.
— Ну что, — голос за спиной. Знакомый. Тепло-хриплый, с ленцой. — Готова проиграть пари?
Я обернулась. Ландо стоял совсем близко, прислонившись плечом к перилам. Его рука была всего в сантиметре от моей — и этого сантиметра будто не хватало.
Он был в белой командной футболке, лёгких шортах, солнцезащитные очки чуть сдвинуты на нос. Загар, ленивое движение руки, и эта фирменная ухмылка — самоуверенная, лукавая, и слишком опасная, чтобы воспринимать её всерьёз. Но я, чёрт побери, всё равно воспринимала.
— Ты ещё даже не выиграл, — парировала я, но голос дрогнул. А сердце... сердце стучало так, будто вот-вот собьётся с ритма.
— О, я выиграю, — сказал он, медленно наклоняясь ближе. Его голос стал ниже. — Я уже чувствую. Машина настроена идеально. Улицы — мои. Впереди дождя не будет. Даже ветер на моей стороне.
Он говорил, а я слышала только как бьётся кровь в висках. Цитрусовый одеколон с солёными нотками — как лето у воды. Пальцы, лениво скользящие по ограждению. Пульс в горле.
— Тогда и загадаю своё желание, — добавил он, облизнув губу.
— Какое? — спросила я слишком быстро. Глупо. Слишком прямо. Слишком... предсказуемо.
— Пока секрет, — его губы дрогнули. — Но тебе понравится. Обещаю.
И в этот момент, будто выныривая из электричества между нами, мимо прошёл Оскар. Он бросил на нас взгляд из-под тёмных очков и театрально фыркнул: — Если вы двое закончите флиртовать, может, мы наконец обсудим стратегию?
Ландо даже не обернулся — схватил пустую бутылку воды и метнул её, как дротик.
— Иду, маленький негодник! — крикнул он, смеясь.
Оскар ушёл, но перед этим бросил в мою сторону многозначительный взгляд. Я только закатила глаза.
— Он ревнует? — невинно спросила я.
— Он просто боится, что если я тебя выиграю, ты перестанешь быть объективной. — Ландо усмехнулся, отталкиваясь от перил. — А ты ведь и правда перестанешь?
Я промолчала. Но он уже знал ответ. Потому что я знала тоже. Ведь и он, и я знали каким будет его желание. И если он выиграет в Монако — я проиграю не только пари. Я проиграю всё.
***
Квалификация
Q3. Последняя попытка. Тишина стояла в паддоке почти священная. На больших экранах отслеживали каждый сектор, каждый поворот. Все понимали: этот круг — всё. Решающий. Последний.
Ландо выехал последним. Чистая трасса. Ни одного болида впереди. Только он, город, и время. Его McLaren, отполированный до зеркального блеска, вписался в Sainte Devote с филигранной точностью. Машина скользила между барьеров, как лезвие скальпеля — быстро, хладнокровно, точно.
Сектор 1 — фиолетовый. Лучшее время.
В боксах затихли. Даже инженеры перестали говорить — только экраны, только дыхание в радиогарнитурах. Камера выхватила лицо Зака Брауна: сжав челюсть, он едва заметно кивал, следя за временем.
Сектор 2 — фиолетовый. Ландо буквально вырезал шпильку в Loews, прошёл туннель как по рельсам и не сбавил ни доли секунды у Tabac. Его машина будто приросла к асфальту.
Я стояла, вжавшись в ограждение у входа в пит-лейн, пальцы стискивали ремешок камеры. Сердце било в груди так громко, что я едва слышала трансляцию.
Сектор 3 — приближается Rascasse, последний шанс на ошибку. Но он проходит её чисто. Безупречно. И... Финиш.
— Ландо Норрис — ПОУЛ-ПОЗИЦИЯ! 1:10.423!
Гараж McLaren взорвался криками. Механики бросались друг к другу в объятия, кто-то подкинул в воздух наушники, кто-то просто застыл с открытым ртом. Шум, радость, взрывы эмоций.
Он вылез из машины, сорвал шлем и закричал так, что эхо прокатилось по старым стенам Княжества. Лицо раскраснелось от адреналина, волосы растрёпаны, глаза — горят, как фары болида в темноте.
Он увидел меня. В толпе, среди других репортёров, в этом хаосе — сразу. И через секунду оказался рядом.
— Видишь?! — он кричал прямо в ухо, взял меня за талию и закружил в воздухе. — Я же говорил!
Я смеялась, крепко вцепившись в его плечи, чтобы не уронить камеру, сердце стучало в такт его дыханию.
— Это только квалификация! — напомнила я, хотя знала — его уже не остановить.
— Неважно! — Он поставил меня на землю, но не отпустил. Его пальцы всё ещё лежали на моей талии, горячие, дрожащие от напряжения и восторга. — Завтра я выиграю. И тогда...
— Твоё желание, — прошептала я, почти не слыша себя от грохота вокруг. Он кивнул. Медленно. Смотрел так, будто видел только меня, хотя за нашими спинами ревели болиды и хлопали камеры.
— Жди, — сказал он. — Оно будет стоить того.
И на мгновение всё исчезло — шум, люди, камеры, гонка. Остались только мы. И завтрашний день, который был уже не просто гонкой. Он был обещанием.
***
Гонка. Гран-при Монако. Воскресенье
Секунды затянулись, как резина на старте. Пять красных огней. Четыре. Три. Два. Один. Погасли.
Ландо сорвался с места, будто за спиной его болида взорвался двигатель ракеты. Колёса зацепились за идеально прогретый асфальт, моментально найдя сцепление, и McLaren буквально выпрыгнул вперед.
Слева — Ferrari. Леклер. Местный герой. Агрессивный, заряженный, настроенный на победу. Он попытался атаковать, метнулся внутрь к Sainte Devote, но Ландо резко перекрыл траекторию — так жестко, что в любом другом месте мира это могло бы закончиться столкновением.
Но это — Монако. И Леклер отступил.
Круг 1 из 78. Пелотон выстраивался за ним змейкой. Ландо держал голову опущенной, взгляд — сосредоточен. Каждую неровность он знал наизусть. Каждую траекторию проверил сотни раз — на симуляторе, в голове, во сне.
Круг 15. Позади всё плотнее подбирается Леклер. Чуть дальше — Оскар. McLaren против McLaren. Но в команде — тишина. Никто не даёт команд. Им доверяют.
Круг 29. Ландо выходит из туннеля, подрагивая на спуске, и тормозит на миллиметр раньше — не потому что нужно, а потому что предугадывает малейшее скольжение.
Круг 41. Пит-стоп. Чисто. 2.2 секунды. Он вылетает обратно на трассу, не потеряв ни миллиметра преимущества. По радиоприемнику, что-то передают. Он не отвечает. Только дышит тяжело в микрофон. Инженер знает — он всё понял.
Круг 54. Оскар сокращает разрыв. Его свежие шины едят асфальт. Всего 1.3 секунды. Команда замирает. Но Ландо не смотрит в зеркала. Он просто едет. И едет лучше всех.
Круг 68. Мир замер. Ландо проходит у барьера в Portier так близко, что краска на шинах обдирается об бетон. Но не сбавляет. Он едет на грани. На своей грани.
— Это моя гонка, — говорит он по радио. Голос ровный, спокойный. Но в нём — холодная сталь. Уверенность победителя. — Моя.
Круг 78. Последний. Он выныривает из туннеля. Я сжимаю камеру так крепко, что пальцы белеют. Легкие забывают, как дышать. Вся медиа-зона — на ногах, кто-то кричит в уши по рации, кто-то просто молчит, затаив дыхание. А я вижу только его. Его McLaren. Оранжевая стрела, летящая навстречу судьбе.
Финишная прямая. Трибуны ревут. Флаги взлетают в небо. Кто-то сзади вскрикивает от радости, рядом рыдают механики. А я — просто держу камеру. И всё. Ничего не двигается. Ни одна мышца.
Клетчатый флаг.
— ЛАНДО НОРРИС — ПОБЕДИТЕЛЬ ГРАН-ПРИ МОНАКО! — кричат радиоприемник и все колонки. — Вторая победа в сезоне! История пишется прямо сейчас!
У меня дрожат руки. Камера съезжает с плеча, я едва ловлю её. Грудь стучит, как барабан. Сердце будто прокричало эту фразу вместе с диктором.
Он сделал это. Он сделал это. Ландо сделал это.
Пьедестал. Подиум.
Я стою прямо под ним. Настолько близко, насколько позволяют ограничения. Сквозь объектив вижу, как он поднимается наверх — неторопливо, как будто в кино.
Он не машет руками, не прыгает, не ведёт себя, как все. Он просто стоит. Ровно. Прямо. Гордо. Как будто именно этот момент он представлял в голове тысячу раз.
Его лицо светится. Не от вспышек. От чего-то внутри. Солнце над заливом отражается в его глазах, и они блестят — от счастья. От боли. От облегчения. Он не плачет — это не слёзы. Это... это просто он.
Я впервые вижу его таким. Не гонщиком. Не шутником. Не другом. А легендой.
Включают Гимн Великобритании. Он закрывает глаза. Чувствуя это мгновение. И в этот момент меня прорывает. Не слезами. А чем-то внутри. Горлом. Грудью. Душой. Я смотрю сквозь объектив, но картинка двоится.
А после как всегда — хаос. Брызги пены летят во все стороны. Оскар орёт, отмахиваясь. Леклер сдаётся, улыбаясь сквозь поражение. А Ландо... Ландо смеётся так, что этот звук пробивает всё. Пространство. Тело. Время.
Он бросает взгляд вниз. Прямо на меня. Среди сотен лиц, объективов, рук и флагов — находит меня. Мгновение. Я даже не уверена, что он действительно меня видит.
Но потом он делает маленькое движение губами: — Для тебя.
И всё внутри меня рушится. Или взлетает. Или сгорает. Я уже не фотограф. Не журналист. Не наблюдатель. Я — его кадр. Его момент. Его «желание».
После — только тёплое небо Монако, шум залива и тяжёлое дыхание, которое наконец возвращается. История действительно написана. И он — автор.
И если кто-то спросит, когда я влюбилась в него по-настоящему... Я даже не знаю, какое мгновение именно сказать, потому что каждый раз смотря на него я влюблялась.
***
Монако ночью — это другая планета.
Огни яхт дрожат в темной воде, как ожившие бриллианты. Над портом — рассыпанные созвездия, а чуть выше — небо, тёплое, густое, как тёмно-синяя ткань, натянутая над городом. Воздух пахнет солью, жасмином и удачей. Гул улиц постепенно стихает, растворяясь в мягком шелесте прибоя. Где-то там, ниже, кипит светская жизнь — вечеринки, камеры, фейерверки.
А мы — на высоте, над всем этим, вдвоём.
Я сижу за столиком на краю каменной террасы, прямо над заливом. Тонкая скатерть едва шевелится на ветру, в бокале играет белое вино. Рядом — зажжённая свеча. На столе — два прибора. Он ещё не пришёл.
В голове — хаос. Клетчатый флаг. Крик комментатора. Его имя — громкое, триумфальное. Его лицо — залитое золотым светом, с сияющими от счастья глазами. И — его взгляд, поймавший мой. Сквозь объектив. Сквозь тысячи лиц. Он смотрел не просто в камеру. Он смотрел в меня. И беззвучно произнёс: для тебя.
Я едва не разлила воду, когда он подошёл. Тихо. Уверенно. Как всегда. Он был в пиджаке — свободно накинутом на плечи, словно небрежно, будто и не важно, что он сегодня вошёл в историю. Белая рубашка с расстёгнутым воротом, волосы чуть растрепаны. Ни галстука. Ни медалей. Ни следа от триумфа — только он.
— Прости, — сказал он, подходя ближе. — Зак устроил разбор полётов. «Великолепно, но вот тут мог бы чуть раньше зайти внутрь». Знаешь, как он.
Я рассмеялась — невольно, тепло: — Он просто боится, что ты зазнаешься.
— А я уже зазнался, — усмехнулся он, садясь напротив. — Просто хорошо это скрываю.
Он налил нам вина — рука уверенная, спокойная. Глоток. Потом — тишина. Он смотрел на меня. Не так, как раньше. Не по-дружески. Не исподтишка. Прямо.
— Ну что, — сказал он наконец. — Я выиграл.
— Да, — кивнула я. — Ты выиграл.
— А это значит, — он медленно поставил бокал, — что у меня есть одно желание.
Удар сердца. Я почувствовала, как ладони становятся влажными. Сжала салфетку под столом, пытаясь не выдать себя.
— Я помню условия, — прошептала я. — Мы договаривались.
Он наклонился вперёд. Свеча отбрасывала на его лицо тени, делая его глаза еще темнее, глубже.
— Ты уверена, что хочешь его услышать? — Я кивнула. Неуверенно, но кивнула. Он улыбнулся — не своей фирменной ухмылкой, а тихо, почти нежно. Почти бережно. — Моё желание... — он на мгновение закрыл глаза. — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, что мы просто друзья.
Мир замер. Только море внизу шумит, словно дыхание огромного зверя. Только свеча мерцает, будто подслушивает. Я не могу ответить сразу. Слишком много всего в груди — страх, облегчение, тревога, счастье. Я даже не понимаю, чего больше.
— Это всё? — шепчу наконец. Он смотрит так, будто давно знал, что я спрошу.
— Нет, — отвечает он. — Это только начало.
И тянется ко мне. Медленно, без спешки. Как будто он знал, что я не отстранюсь. И я не отстраняюсь.
Его губы — мягкие, уверенные, чуть солёные от моря. Он целует не как победитель, а как человек, который нашёл то, что искал. Не доказывает, не требует. Просто принимает. И даёт.
И в этот миг всё исчезает — Монако, трасса, шум, свет, тысячи глаз. Остаёмся только мы.
Его губы отрываются от моих, но он не отдаляется — наоборот, остаётся настолько близко, что я чувствую, как его дыхание ласкает мою кожу. Его лоб мягко касается моего, как тихое обещание: я здесь, и никуда не уйду. От него пахнет вином, морем и чем-то неуловимо знакомым — тем, что всегда заставляет моё сердце биться быстрее, как только он рядом.
— Ну вот, — шепчет он, и голос у него хрипловатый, низкий, срывающийся, как будто он говорит вслух то, что давно держал в себе. — Теперь ты официально проиграла пари.
Я смеюсь, но смех получается слабым, дрожащим. Он просто выскальзывает из груди, как будто его вырвали за меня.
— Это было нечестно, — говорю я, с трудом возвращая себе голос. — Ты воспользовался моментом.
Он откидывается чуть назад, но не выпускает моего взгляда. В его глазах — огонь, тот самый, который я видела сегодня, когда он боролся за каждый поворот, за каждый миллиметр трассы. Только теперь этот огонь — про нас. Про меня.
— О, я воспользуюсь ещё не раз, — он ухмыляется, но в этой ухмылке нет ни тени насмешки. Только тепло. Уверенность. Желание.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать — остроумное, колкое, как раньше, — но он снова целует меня. Увереннее, глубже, будто хочет выжечь на моей коже воспоминание об этом вечере. Его рука скользит вверх по моей шее, замирает у ключицы. Он касается цепочки, и я замираю.
— Ты всё это время носила её? — спрашивает он почти шёпотом, большим пальцем легко касаясь кулона — крошечного серебряного болида.
— Да, — выдыхаю я. — Это приносит удачу.
Он смотрит на меня с новой глубиной. Так, будто я только что сорвала с себя последнюю маску. Будто он понял — я сдалась. Без боев. Без условий.
— Я помню, как подарил тебе это, — говорит он, улыбаясь краем губ. — Тогда ты сказала, что никогда не поверишь в приметы.
— Возможно, иногда нужно верить в такие вещи, — шепчу.
Он берёт мою ладонь и, медленно, не спеша, подносит её к своей груди. Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствую: сердце бьётся бешено, неровно. В унисон с моим.
— Ты чувствуешь? — Спрашивает он. Я лишь киваю и смотря на него. — Это не от гонки или победы, — тихо говорит он. — Это от тебя.
На несколько секунд всё вокруг исчезает. Море перестаёт шуметь. Свечи перестают мигать. Вино — тёплое, забытое. Остались только мы, и этот ритм — сердце к сердцу.
И в этот момент, словно по сценарию, над портом взрываются фейерверки. Сначала один — алый, как кровь, потом другой — золотой, потом ещё, всё быстрее, всё громче. Оранжевые, синие, фиолетовые вспышки заливают небо и отражаются в чёрной глади воды. На его лице — вся палитра ночи, переливающаяся искрами.
Но он не оборачивается. Он смотрит только на меня.
— Ландо... — начинаю я, и голос предательски дрожит, потому что я не знаю, как закончить эту фразу. Потому что хочется сказать всё и сразу. Он прикладывает палец к моим губам, мягко, осторожно, будто зная, как много за этим «не сейчас».
— Не надо слов. Сегодня — только мы, — Я киваю. Он прав. Завтра всё снова закрутится: его команда, интервью, вылет в Баку или Монцу, он — снова гонщик, снова герой миллионов. А я — опять в тени. Но не сегодня.
Сегодня он только мой. Он берёт меня за руку, переплетает наши пальцы, как будто боится, что я исчезну, как сон на рассвете. Его губы снова находят мои, и на этот раз всё иначе. Нежнее. Медленнее. Глубже. Поцелуй, в котором растворяются страх, и ожидание, и все слова, что мы не сказали.
Его ладонь лежит на моей — тёплая, сильная, настоящая. И в этом прикосновении больше, чем в любом слове, которое он мог бы сказать. Как будто в этом сжатии — признание. Обещание. Просьба остаться.
Мы сидим молча. Фейерверки гремят над заливом, разноцветные всполохи озаряют его лицо, а я будто впервые замечаю каждую черту. Линия скулы, чуть приподнятая бровь, еле уловимая тень ямочки на щеке, когда он улыбается. Его взгляд — такой открытый, такой опасный, потому что он видит меня насквозь. И я не хочу больше прятаться.
— Мне страшно, — вдруг говорю я. Это не жалоба, не просьба. Просто правда, вырвавшаяся наружу.
Он не спрашивает, чего я боюсь. Только медленно, почти благоговейно, накрывает пальцами мой подбородок, заставляя снова посмотреть на него.
— Мне тоже, — отвечает он. — Но я больше не хочу бежать.
Моя грудь сжимается. Мы оба так долго делали вид, что это — ничего. Что это — просто совпадение: взгляды, случайные касания, переписки в два часа ночи. Всё списывали на дружбу, на поддержку, на «погоню за мечтой». А теперь вот мы здесь. Между морем и небом. Между прошлым и будущим.
— Знаешь, — говорит он, тихо, словно боясь спугнуть момент, — я думал, что выигрыш изменит всё. Что когда наконец поднимусь на подиум первым — почувствую: всё, я сделал это. Но... это чувство появилось только сейчас. — Он берёт бокал, смотрит сквозь вино на отблески огней. Его голос чуть дрожит, не от волнения, а от чего-то глубже — от искренности, которая даётся с трудом. — Потому что в этом нет смысла, если мне не с кем этим поделиться. Не просто с фанатами, с командой... А с тобой. Ты была там всегда. С самого начала. Даже тогда, когда я сам в себя не верил. Этот сезон все изменил.
Слёзы подступают к глазам. Не от грусти — от силы всего, что он говорит. Я слышала сотни признаний, видела тысячи эмоций на финише. Но это — другое. Это не про спорт. Это про нас. Я делаю глоток вина, чтобы собраться. Чтобы снова не дрогнуть.
— Я так долго говорила себе, что не могу... что не имею права, — шепчу.
— Ты — моя, — перебивает он. Не громко. Не требовательно. Просто уверенно, как будто знал это всегда. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, как с этим справиться. Но я хочу попробовать. Ради нас. Если ты тоже...
— Да, — говорю я. Без паузы. Без сомнений. Просто «да». Он встаёт, обходит стол, протягивает мне руку.
— Пойдём. Я хочу показать тебе кое-что, — говорит он. Я кладу ладонь в его — и он ведёт меня через террасу, по каменной лестнице вниз, вглубь сада, где шум фонтанов заглушает остатки города. Мы идём босиком — он сбросил туфли, я следую его примеру, чувствуя прохладу камня под ногами. Всё кажется нереальным, как в сказке.
Он останавливается у маленькой обзорной площадки, где виден весь порт. Там, внизу, всё ещё гремят салюты. Толпа празднует. А он стоит рядом, обняв меня за плечи, и шепчет: — Запомни этот момент. Потому что я уже знаю: это лучшее, что со мной когда-либо случалось.
Я прижимаюсь к нему. Его рубашка пахнет дымом фейерверков и солью моря. Его рука — на моей талии, а сердце снова в унисон с моим. Монако ночью — это действительно другая планета. Но здесь, на этой планете, есть место только нам. И это — начало.
***
Утро после победы началось с запаха кофе и моря.
Я проснулась в тишине, не сразу открывая глаза. Сначала — звук: еле уловимое дыхание прибоя за окном. Потом — запахи: солёный, влажный воздух, перемешанный с ароматом свежевыпеченных круассанов и крепкого кофе. Кто-то из персонала уже поставил завтрак на террасу. Я позволила себе ещё несколько секунд полежать в шелковой прохладе простыней, прежде чем медленно потянуться и сесть на кровати, поджав ноги под себя.
Сквозь открытые двери на балкон в комнату лился мягкий утренний свет. Монако просыпался лениво, как после долгого праздника. Залив переливался бирюзой, яхты покачивались на воде, а воздух был наполнен ощущением послевкусия чего-то значительного.
Я накинула лёгкий халат и вышла на балкон. На маленьком столике стояли два кофе — один чёрный, другой с молоком, как будто кто-то знал, что я не одна. Рядом — корзинка с хрустящими круассанами, тарелка с клубникой и нарезанным манго, сверкающим от капель воды.
Я сделала глоток — горечь кофе была идеальной. Глубокой, обволакивающей. Как утро после бессонной ночи, когда всё было слишком: слишком быстро, слишком громко, слишком ярко. Но, пожалуй, именно так и должен ощущаться день после победы.
Ровно в девять — мягкий, осторожный стук в дверь. Я уже успела собрать волосы в небрежный пучок и надеть тонкое летящее платье, когда открыла.
На пороге стоял Ландо. Белая футболка, светлые шорты, потёртые кеды, на лице — солнцезащитные очки и та самая полуулыбка, от которой внутри что-то замирало.
— Привет, чемпион, — сказала я тихо, но тепло. Голос звучал чуть хрипло после недосыпа. Он приподнял бровь.
— Привет, проигравшая, — усмехнулся и прошёл внутрь. — Готова к прогулке? Или ты всё ещё перевариваешь мою победу?
— Я её снимала, напомню. Это я тебе должна ставить оценки, - напоминаю я.
— Ох, тогда надеюсь, не слишком строго, - Он опустился на стул у террасы, взял круассан, откусил. Потом протянул мне второй. — На. За службу и стойкость.
— Я думала, будет медаль, - говорю я собирая сумку.
— Это и есть она. Шоколадная. - Он подмигнул. — А потом — может, и настоящая.
Мы ушли из отеля, не оставив никаких следов — как будто сбежали из собственного мира.
Монако был иным, когда ты не смотришь на него сквозь объектив камеры. Мы шли по узким улочкам, прятались от солнца в тени деревьев, заходили в маленькие лавки без названий, где пахло жасмином и книгами. Ландо казался удивительно расслабленным — ни следа той напряжённости, с которой он жил всю гонку. Только лёгкая, почти мальчишеская радость.
— Смотри, — сказал он, останавливаясь у булочной на Rue Grimaldi, — тут лучшие круассаны в городе. Говорю как знаток.
— Ты знаток всего, что связано с победами и выпечкой? - Смеясь спрашиваю я. Он сделал вид, что думает.
— Скорее, знаток того, как порадовать тебя, - с ленивой полуулыбкой говорит он.
Я отвернулась, чтобы он не увидел, как тепло расползается по моим щекам. Он вел меня через город, будто по собственной карте.
— Тут я однажды спрятался от фанатов за мусорным баком, — сказал он невозмутимо, проходя мимо неприметного переулка.
— И что, помогло? - усмехаюсь я.
— Нет. Но я стал героем TikTok на 72 часа, - горько отвечает он.
Мы добрались до крошечной площади с фонтаном в центре. Вокруг — ни души. Только старинная кладка, кусты роз и щебетание птиц.
— Иногда мне кажется, что я живу между гонками, а не в них, — сказал он, садясь на край фонтана. — А потом — вот такие дни. Они напоминают, зачем всё это.
Я присела рядом: — А я думала, ты живёшь ради адреналина.
— Иногда — ради утреннего кофе с тобой, - Он сказал это почти шепотом, не глядя на меня. Я не знала, что ответить. Сердце пропустило удар.
Днём мы спустились к порту. Яхты отражали солнце, вода была прозрачной до нереальности. Ландо взял меня за руку — спокойно, уверенно.
Я посмотрела на него, чуть приподняв бровь: — Боишься, что я убегу?
Он пожал плечами: — Нет. Просто не хочу, чтобы ты уходила.
Слова простые, но они легли точно — как якорь, как правда, которую я боялась услышать.
Вечером мы нашли ресторан у самой воды. Маленький, почти пустой. За нами не следили, нас не фотографировали. Только мы, вечернее солнце, до краёв налитые бокалы вина и разговоры, в которых не нужно было быть кем-то — только собой.
— Ты знаешь, что завтра всё вернётся на круги своя, — он говорил спокойно, без жалоб, как человек, принявший правила своей жизни. — Снова начнётся гонка. Только не на трассе, а везде.
— Я знаю, — повторила я. — Но теперь я знаю, где финиш.
Он посмотрел на меня. Долго. Будто искал что-то в глазах. Потом кивнул и поднял бокал: — Тогда всё в порядке.
Ночь была тёплой, почти липкой от июньского воздуха. Он проводил меня до номера. Мы остановились у двери. Не хотелось прощаться, но и не было слов, чтобы остаться. Он шагнул ближе, медленно, бережно, и поцеловал меня в лоб.
— Спокойной ночи, Кейти, - тихо говорит он.
— Спокойной ночи, чемпион, - говорю я. - А как же поцелуйчик на ночь для самого лучшего PR-менеджера.
Он усмехнулся — сначала уголками губ, потом глазами. Та улыбка, которую он прятал от камер, но которую я уже умела ловить в полумраке.
— Думаешь, заслужила? — спросил он, чуть наклоняя голову, будто изучал мою реакцию.
Я приподняла бровь: - Я провела с тобой весь день, не выложила ни одной сторис и не задала ни одного вопроса про будущее. Конечно, заслужила.
Он сделал шаг ближе. Теперь между нами не было воздуха — только тёплое дыхание и то самое напряжение, которое нарастало весь день, но мы оба делали вид, что его нет.
Поцелуй был сначала лёгким, как касание солнца на коже ранним утром. Но я потянулась к нему чуть ближе, и он ответил — мягко, но сдержанно, как будто берег этот момент. Его ладони легли мне на талию, мои пальцы — на ворот футболки. Сердце билось слишком быстро, а весь мир, казалось, замер на этом тёплом балконе, где пахло солью и виноградом.
Когда мы отстранились, я ещё чувствовала вкус его губ — немного вина, немного соли, немного Ландо.
— Вот теперь точно спокойной ночи, — прошептал он, задержавшись взглядом.
— Точно, — выдохнула я.