5. Обними меня
Pov Caitlin Morris
Июнь
Канада
Мы с Ландо были вместе чуть больше месяца — официально, вслух, с одобрением команды. Хотя слово «одобрение» звучит слишком строго: и Зак, и Андреа отреагировали спокойно, без драм. С их стороны это звучало как: «Главное — не уроните бренд и держитесь подальше от камеры в паддоке, когда вы вдвоём.»
Легко сказать. После Испании — где Ландо пришёл вторым, а Оскар взял первую победу — всё было в движении: перелёты, медиа, стратегические собрания. Мы почти не говорили о том, что мы теперь — не просто друзья. Но это было во всём: в его взглядах, в том, как он искал мою ладонь на брифингах под столом, в том, как он клал мне на стол шоколадку во время планёрок с припиской «не умирай сегодня, окей?».
Сегодня Канада. Монреаль встретил нас переменчивой погодой, духотой и комарами. До старта гонки оставалось минут десять. Я сидела на краю узкого дивана в комнате Ландо, облокотившись на подлокотник, прокручивая в телефоне расписание интервью на завтра. На коленях — папка с документами, в голове — каша из чек-листов и прогнозов погоды.
И вдруг — его голос: — Пожелаешь мне удачи?
Я подняла глаза. Он стоял у шкафа, уже в комбинезоне, шлем в одной руке, перчатки — в другой. Волосы немного растрёпаны после балаклавы, лицо сосредоточенное, но не жёсткое. Он казался спокойным. Почти.
Я закрыла папку и отложила в сторону.
— Разве тебе нужна удача? — спросила я, наклоняя голову.
Он пожал плечами, будто это неважно. Но в уголках губ дрогнула та самая улыбка — мягкая, настоящая. Та, которую он показывал только мне.
— Ну... вдруг ты всё-таки поцелуешь меня на удачу, — произнёс он тоном, будто между прочим, но взгляд был почти вызывающий.
Я встала с дивана, подошла ближе. На секунду замерла, будто изучая его лицо. Потом дотянулась до воротника комбинезона, поправила — чисто по инерции — и посмотрела ему в глаза: — Ты и без поцелуя справишься.
Он чуть склонился ко мне, и я поцеловала его. Не быстро. Не формально. Он ответил, крепко сжимая перчатки в кулаке. Потом отстранился, но не сразу — медленно, как будто тянул момент.
— Так. Теперь точно выиграю, — сказал он. — Можешь в этом не сомневаться.
Я улыбнулась: — Я и не сомневаюсь.
Стук в дверь. Кто-то из механиков: — Ландо, на старт!
***
Трасса имени Жиля Вильнёва, Канада
Середина гонки
Трасса была обманчиво сухой. В утреннем дожде уже никто не помнил, но асфальт всё ещё хранил в себе коварство — холодные пятна в тени деревьев, где резина теряла хватку. Комментаторы называли это «пограничными условиями». Гонщики называли это адом.
Ландо шёл пятым. Оскар — сразу за ним. Два оранжевых болида, два имени, два острых лезвия в миллиметре друг от друга.
На главной прямой перед последним поворотом — тем самым, что ведёт в Стену Чемпионов — всё было ясно: будет атака. Будет борьба. И никто не уступит.
Я смотрела на монитор, затаив дыхание. Пальцы сжимали край планшета так крепко, что костяшки побелели.
DRS открыт. Оскар приближается. Ландо — по внутренней. Оскар — по внешней.
Касание. Незначительное. В миллиметрах. Но потом — удар.
Болид Ландо резко разворачивает. Я слышу, как наушники вокруг наполняются резкими выкриками инженеров. Кто-то вскакивает. Кто-то выдыхает.
Ландо скользит боком, словно выстрелянный снаряд, ударяется о барьер задней частью машины. Момент тишины — и он отскакивает обратно на трассу, оставляя за собой след дыма и угольных осколков карбона.
Жёлтые флаги.
— Ландо? — голос инженера в радио дрожит на миллиметре от паники. — Парень, ты как?
— Я в порядке, — отвечает Ландо после долгих три секунд. Голос глухой, будто через зубы. — Но болид нет.
Оскар проезжает дальше — но с повреждённым передним крылом, и даже через камеры видно, как его руки чуть подрагивают на руле. Он молчит. Все молчат.
В боксе McLaren — мёртвая тишина. Только щёлкают мышки аналитиков, и где-то на фоне слышен механический голос с тайминговой ленты.
Я стою у входа в гараж. Не двигаюсь. Планшет в руках — как щит, как ненужный груз. Внутри — только тупое давление между рёбрами и ощущение, что вот-вот не хватит воздуха.
Ландо выходит из машины сам. Без посторонней помощи. Маршал предлагает руку — он отмахивается. Шлем — с головы, и сразу в асфальт. Треск пластика. Отдаётся где-то внутри грудной клетки.
Он поднимает его почти тут же, будто сдержался, чтобы не дать слабости выйти наружу. Затем идёт. Не бегом. Но и не прогулочным шагом. Жёстко, быстро, прямо. Не останавливается.
— Кейтлин, — слышу я голос Зака и посмотрев на него вижу его кивок, после чего спешу идти за Ландо.
Я догнала его в узком коридоре за гаражом — там, где бетонные стены глушат шум, а запах масла, перегретой резины и влажного металла пропитывает воздух. Свет тусклый, почти мрачный. Коридор больше похож на технический тоннель, чем на часть глянцевого мира Формулы-1.
Ландо шёл быстро, шаги отдавались в стенах глухими ударами. Я почти бежала, чтобы не отстать. Он не смотрел по сторонам — только вперёд. Как будто если остановится, то взорвётся.
Я схватила его за руку, пальцы обхватили запястье — горячее, пульсирующее, живое. Он резко остановился, словно налетел на стену, и весь его корпус напрягся, как у зверя, загнанного в угол.
— Ландо, — выдохнула я.
Он не повернулся. Только напряг шею, плечи, кулаки. Я слышала, как он дышит — прерывисто, через нос, с хрипом в груди, будто задыхался не от физической нагрузки, а от злости.
— Не сейчас, Кейт, — его голос был низким, натянутым, как струна. Почти чужим.
Я не отпустила. Наоборот, шагнула ближе, встала прямо перед ним, заглядывая в лицо. Он всё ещё не смотрел на меня, но я чувствовала, как в нём всё бурлит. Его злость вибрировала в воздухе — плотная, горячая, живая.
— Я сказал, не сейчас, — повторил он, чуть тише.
— А я тебя не слушаюсь, — ответила я спокойно. Не с вызовом, а с уверенностью. Я знала, что он услышит не слова — голос. Спокойный, твёрдый. Единственный в этом моменте, кто не отступил.
Он моргнул. И впервые за всё это время посмотрел на меня. В его глазах — не просто ярость. В них была боль. Та, которую он не показывал никому. Разочарование, смешанное с самобичеванием, с гневом на себя и весь мир.
— Это был мой шанс, — прохрипел он. — Мой... Чёрт!
Он резко провёл рукой по волосам, дёрнув их так, будто хотел вырвать вместе с корнями эту злость. Взгляд метнулся в сторону — туда, где шумел паддок, где кипела жизнь, будто ничего не произошло.
Я не стала говорить ему: «Это всего лишь гонка». Он бы возненавидел меня за это.
Я подошла ближе. Молча прижала ладонь к его груди, к тому месту, где под тонкой тканью комбинезона бешено колотилось сердце. Оно билось неровно, быстро, как мотор, уходящий в отсечку.
— Эй, дыши, — прошептала я. Он зажмурился. Глубокий вдох. Потом ещё один. Его грудная клетка поднялась, потом опустилась. Его рука накрыла мою. Горячая. Сильная. Дрожащая едва заметно.
— Я ненавижу проигрывать, — выдохнул он.
— Я знаю, — тихо.
— Я мог избежать этого, — прошептал он. — Я знал, что он пойдёт в атаку, я знал! И всё равно... — Он замолчал, будто боялся закончить фразу.
— Ты не избежал, потому что не хотел верить, что он так поступит, — сказала я мягко. — И теперь ты злишься. На себя, на Оскара, на правила, на судьбу. А завтра — станешь ещё быстрее. Как всегда.
Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Тишина повисла между нами — не гнетущая, а очищающая. Его взгляд постепенно мягчал. Гнев уходил. Или, может, прятался. Но он уже не был на грани.
Он резко притянул меня к себе, схватил за талию, прижал к стене. Его поцелуй был не о нежности. Не о чувствах. В нём было: «Я ещё здесь». «Я жив». «Не забирай это у меня».
Он целовал яростно, почти жадно. Его пальцы скользнули по моей шее, зарылись в волосы, другой рукой он удерживал меня, как якорь. Я ответила — с той же страстью, с тем же накалом. Потому что знала — сейчас это нужно нам обоим. Не объяснение. Не утешение. Только правда. Только пульс.
Мы оторвались друг от друга с шумом дыхания, лбами прижались, тяжело дыша. Ландо закрыл глаза.
— Лучше? — Я улыбнулась, всё ещё отдышавшись. — Я бы сказала, что да. Но ты, кажется, не остановился на одном поцелуе.
Он выдохнул с хрипотцой, впервые с начала инцидента — улыбнулся. По-настоящему. Нервно. Но искренне.
— Может, надо ещё раз проверить? — Я приподняла бровь.
— Ты уверена, что сейчас хочешь шутить? — Я не сдержалась — тихо рассмеялась. Наконец-то — облегчение, хоть на несколько секунд. Он тоже усмехнулся. Ненадолго. Но и этого было достаточно.
Вдруг — шаги. Кто-то шёл со стороны гаража. Мы мгновенно разошлись. Я поправила волосы. Он — шлем, висевший в руке.
— Ладно, — сказал он, глубоко вздохнув. — Пора идти объясняться перед командой.
Я поморщилась: — Это должен делать не ты.
Он на мгновение задержал взгляд. В глазах — благодарность. И упрямство.
— Знаю. Но если я не сделаю это — они подумают, что мне всё равно. А мне — не всё равно. Ни на гонку. Ни на них. Ни на тебя.
Он медленно отступил на шаг, но перед тем как повернуться — поймал мой взгляд.
***
Гараж McLaren напоминал поле боя после катастрофы. Не было дыма, не было криков — но от напряжения воздух был густой, будто его можно было резать ножом.
Механики ходили между тележками и ящиками, как по минному полю, не поднимая глаз. Мониторы всё ещё отображали графики, телеметрию, камеры с трассы — но на них уже никто не смотрел. Один из инженеров стоял, прислонившись к стене, со скрещёнными руками, будто пытался удержаться от чего-то — может, от слов, может, от эмоций.
Зак стоял в углу. Его лицо было каменным, неподвижным, но в сжатых губах и напряжённой челюсти читалось: он знал, что эта авария будет преследовать команду не один день.
Я вошла, крепче сжимая в руках планшет с данными. Он больше не нужен — все уже видели, что случилось. Все знали, кто виноват. Или думали, что знали.
Ландо сидел на ящике с покрышками. Шлем был брошен рядом, балаклава — в сжатом кулаке. Комбинезон испачкан — серый от пыли, чёрный от резины, как шрам после боя. Волосы мокрые, прилипшие ко лбу. След от визора красной полосой тянулся по коже. Он не смотрел ни на кого — ни на машину, ни на людей, ни на меня. Только вниз. В пол. В пустоту.
В другом конце гаража стоял Оскар. Его лицо было белым, словно он тоже ударился, только внутри. Он держался на расстоянии — и физическом, и эмоциональном. Его механики копались в болиде, поднимали переднее антикрыло, снимали данные — но он не вмешивался. Он просто ждал. Или прятался.
И тут, как нож, разрезавший тишину, вошёл Андреа Стелла. Зак кивнул ему и пошел в кабинет.
— Командный брифинг. Через пять минут. Оба, — добавил Андреа, и его голос звучал ровно, почти устало. Без гнева. Но с тяжестью, от которой сжимаются плечи.
Ландо встал первым. Движение — резкое, злое. Он даже не посмотрел на Оскара. Просто направился к переговорной. Я видела, как его челюсть двигается — он стискивал зубы так сильно, будто это могло удержать от слов.
Оскар пошёл следом. Немного медленнее, будто не был до конца уверен, что хочет туда идти.
Я осталась снаружи. Прислонилась к стене между шкафами с инструментами. В груди билось сердце — не от страха, а от ощущения надвигающегося обвала. Я видела эту сцену тысячу раз — в новостях, в документах, в историях других команд. Но не думала, что увижу её здесь. С ними.
Из переговорной доносились голоса.
— Ты вообще смотрел в зеркала?! — голос Ландо — резкий, как хлыст.
— Я был на внутренней, Ландо! Ты сам перекрыл траекторию! — Оскар. Не кричал, но голос дрожал.
— Хватит! — и голос Зака, громче остальных. Жёсткий. Разъярённый. Режущий воздух.
Потом наступила тишина. Она длилась вечность. Или, может, всего пару секунд. Я прикрыла глаза и снова увидела всё, как в замедленной съёмке:
Главная прямая. Зона DRS. Ландо ближе, выходит в поток. Оскар держит внутреннюю. Маленькое, почти невидимое смещение. И — удар. Болид Ландо крутится, отскакивает, цепляет бордюр. Потом — барьер и остановка.
Контакт между двумя пилотами одной команды — кошмар любой гоночной структуры. Особенно, когда каждый из них — драгоценный актив, будущее, ставка сезона.
Дверь распахнулась.
Первым вышел Оскар. Плечи опущены, губы плотно сжаты, глаза опущены в пол. Он прошёл мимо меня, даже не взглянув. И в этой тени, которая за ним тянулась, было больше вины, чем в любых словах.
Ландо вышел следом. Жёсткий, прямой, как струна. Его шаги — уверенные, но в них была сталь. Не обида. Ярость. Он посмотрел в мою сторону — мимолётно, но этого было достаточно, чтобы понять: он на грани, но держится.
— Поехали отсюда, — сказал он глухо, но твёрдо.
Его голос — это не просьба. Это приказ. Или спасение.
Я кивнула и пошла за ним, даже не спросив, куда. Потому что сейчас ему не нужен кто-то, кто будет говорить, объяснять, оправдывать. Ему нужен кто-то, кто просто будет рядом.
***
Мы шли по коридорам отеля молча. Ландо шагал быстро, резко, его плечи были напряжены, а пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, будто он всё ещё чувствовал в руках руль и не мог отпустить эту ярость. Я держалась рядом, не пытаясь заговорить. Иногда слова только мешают.
Лифт. Зеркальные стены отражали его лицо — бледное, с тенью от прожекторов гнева под глазами. Он смотрел в пол, но дыхание было ровным, почти нарочито спокойным.
— Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила я, когда дверь номера закрылась за нами.
Он не ответил сразу. Прошёл к окну, распахнул шторы. За стеклом — ночной Монреаль, огни трассы вдалеке, где-то там ещё кипела жизнь гонки, которой для него уже не было: — Да.
Одно слово. Но в нём было всё: и просьба, и признание, что он не хочет быть один. Я сняла куртку, бросила её на кресло, подошла к мини-бару. Достала две бутылки воды, одну протянула ему.
Он взял, открутил крышку, сделал несколько глотков, будто только сейчас осознал, как пересохло горло. Потом поставил бутылку на стол с таким звонким стуком, что казалось — стекло треснет.
— Я не хочу думать. — Его голос был низким, хриплым, губы обожгли мою шею, когда он прижал меня к себе. — Ни о гонке. Ни о нём. Ни о чём.
— Тогда не думай, — шепчу я обнимая его. — Прими душ, успокойся, я закажу нам чего-нибудь из бара и ресторана, до следующего гран-при две недели, хочешь я попрошу у Зака отпуск и мы полетим в Шпильберг раньше, как тебе идея?
Он выдохнул — тяжело, с надрывом, словно только теперь позволил себе расслабиться. Его лоб коснулся моего плеча, горячее дыхание щекотало кожу, а руки сжали меня крепче, будто боялся отпустить.
— С тобой — куда угодно, — повторил он, чуть тише, с той интонацией, от которой внутри всё сжимается. — Лишь бы не обратно в этот ад.
Я глажу его по спине — медленно, кругами, как будто этими движениями могу стереть из него чужие слова, чужие взгляды, ошибки, которые он так ненавидит в себе. Его сердце бьётся у меня под рукой — быстро, неровно. Не от страха. От усталости. От всего.
— Тогда в Шпильберг, — мягко говорю я, — представь: Только ты я и никакой суеты. Утром кофе на балконе, днём — можно на лодку, вечером — ужин на террасе. Тишина. Только ты и я. Никто нас не тронет.
Он чуть отстранился, посмотрел на меня. В его глазах всё ещё полыхал ураган, но в глубине уже теплилось что-то другое — надежда, может, или просто желание поверить, что есть выход.
— Ты правда хочешь этого? — спросил он. Я кивнула.
— Правда. Хочу, чтобы ты дышал. Чтобы спал нормально. Чтобы снова улыбался не через силу. Мне плевать на титулы и трассы, пока ты так... опустошён, — говорю я.
Он молчал, но взгляд стал мягче. Потом коротко кивнул, будто принял решение.
— Хорошо. Тогда Шпильберг.
— Я сейчас закажу тебе еду, а ты — душ. Хорошо? — говорю с улыбкой, легко касаясь его щеки. Он кивает и на миг целует меня, а после идет в душ.
Ландо исчез в ванной, а я осталась стоять посреди номера, слушая, как за стеной включается вода. Взяла телефон, заказала из ресторана отеля его любимые блюда — пасту, салат, пиццу, сырную тарелку и бутылку итальянского красного.
Пока ждала еду, собрала его разбросанные по комнате вещи — кроссовки у двери, футболку, брошенную на спинку кресла, ключи от арендованного авто, валявшиеся на тумбочке. Всё аккуратно сложила, будто этими мелкими действиями могла привести в порядок и его мысли.
Из ванной доносился шум воды, иногда прерываемый глухим стуком — наверное, он оперся о стену, закрыл глаза, позволил горячим струям смыть с себя пыль трассы, запах гари, горечь сегодняшнего поражения.
Когда постучали в дверь с заказом, я открыла дверь забирая тележку, а после расставила еду на столике рядом с диванчиком, налила вина в бокалы. Как раз в этот момент Ландо вышел из ванной — в одних спортивных штанах, с мокрыми волосами, капли воды ещё скатывались по его спине. Он выглядел... спокойнее. Не таким сжатым, как раньше.
— Приятного аппетита, — сказала я, указывая на стол. Он подошёл, сел напротив, взял бокал, но не пил — просто крутил в пальцах, глядя на тёмно-красное вино.
— Спасибо, — наконец произнёс он. Не за еду. За всё.
Мы ели почти молча, но это не было неловко. Иногда наши взгляды встречались, и в его глазах уже не было той ярости — только усталость и... благодарность.
После ужина он потянул меня к себе, и мы устроились на диване, я — спиной к нему, его руки — вокруг меня. За окном мерцали огни города, где-то вдалеке ещё гудел мотор чьей-то машины, но здесь, в этой тишине, казалось, что весь мир остался за дверью.
— Я уже написал Заку, — сказала я, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. — Он не против.
Ландо кивнул, его губы коснулись моего плеча: — Тогда завтра улетаем.
Я повернулась к нему и перекинув ногу через его бедра уселась на него, устраиваясь удобнее и положила руки на его плечи и начала массировать его шею. Ландо откинул голову на спинку дивана прикрыв глаза. Я наклонилась к нему целуя его шею, а покрывая поцелуями его шею и ключицы.
— Кейт, — тихо говорит он. — Я не хочу, чтобы наш первый раз был из-за причины успокоить меня.
— Эй, а каким он должен быть? — спрашиваю я. — Если ты всегда будешь на взводе, у тебя должна быть хорошая разрядка.
Я чувствовала, как его мышцы напряглись под моими пальцами, но теперь это было другое напряжение — не от гнева, а от желания. Его руки скользнули по моим бёдрам, сжимая сильнее, когда мои губы коснулись чувствительного места у основания его шеи.
— Ну же Ландо? — шепчу я. — Покажи мне того парня, кто на интервью говорил, что любит медленно и жестко.
— Черт, Кейтлин, — хрипло говорит он. Его ладони медленно поднялись по моей спине, пальцы запутались в моих волосах, прежде чем его губы нашли мои.
Этот поцелуй был совсем другим — нежным, исследующим, полным обещаний. Я почувствовала, как он дрожит, но теперь это была дрожь не от сдерживаемого гнева, а от сдерживаемого желания. Его руки осторожно скользили по моей коже, словно боялись, что я рассыплюсь, если он прикоснётся слишком резко.
Его руки внезапно стали тверже, сильнее — будто что-то в нем щелкнуло. В один момент он перевернул наши позиции, прижав меня к спинке дивана своим весом. Глаза горели тем самым вызовом, который я так любила видеть на трассе.
— Ты сама напросилась, — прошептал он, прежде чем его губы обжигающе медленно прошлись по моей шее, оставляя влажный след. Одна рука зарылась в моих волосах, другая скользнула под край моей блузки, обжигая кожу горячими пальцами.
Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами.
— Наконец-то ты показываешь свое истинное лицо, Норрис, — выдохнула я, когда его зубы слегка сжали мочку моего уха.
Он рассмеялся — низко, по-мужски, заставляя мурашки пробежать по моей спине.
— Ты не представляешь, как долго я мечтал об этом, — прошептал он, медленно расстегивая пуговицы на моей блузке. Каждое движение пальцев было нарочито медленным, мученически неторопливым, заставляя мое сердце бешено колотиться.
Когда последняя пуговица расстегнулась, он откинулся назад, его взгляд скользнул по моему телу с таким восхищением, что у меня перехватило дыхание.
— Еще красивее, чем я представлял, пробормотал он, прежде чем наклониться и горячим поцелуем коснуться кожи между моих грудей. Я выгнулась навстречу его губам, пальцы впиваясь в его кудрявые волосы.
— Ландо... — прошептала его имя, когда его язык обрисовал контур моего белья, оставляя влажный след на тонкой ткани. Он поднял голову, его глаза темные от желания.
— Хочешь, чтобы я остановился? — спросил он, но его руки уже скользили по моим бедрам, снимая последние преграды между нами.
— Если остановишься — больше никогда не сможешь быть за рулем болида, — выдохнула я, помогая ему избавиться от оставшейся одежды.
Его смех перешел в низкий стон, когда мои пальцы скользнули под резинку его спортивных штанов.
— Ты играешь с огнем, Моррис, прошептал он, пока я медленно стягивала ткань, обнажая его возбуждение и опускаясь перед ним на колени.
— Я знаю, — ухмыльнулась я, целуя внутреннюю сторону его бедра и чувствуя, как он вздрагивает под моими губами. — Но разве не ради этого ты любишь экстремальные скорости?
Его ответом стал резкий вдох, когда мой язык скользнул вдоль его длины. Руки Ландо впились в подлокотники дивана, суставы побелели от напряжения.
— Черт... Кейт... я не... — его слова рассыпались, когда я взяла его в рот, медленно двигаясь вверх-вниз.
Внезапно он поднял меня, перекинув через плечо с легкостью, которая заставила меня взвизгнуть.
— Ландо! — Но он уже нес меня к спальне, шлепнув по моей обнаженной заднице.
— Ты заслуживаешь настоящую трассу, а не этот жалкий диван, — прошептал он, бросая меня на огромную кровать.
Он навис надо мной, его горячее тело прижимало меня к прохладным шелковым простыням. В его глазах горел тот самый азарт, который я видела на трассе — опасный, неудержимый.
Он прижал мои запястья к шелковым простыням, его горячие губы опустились на мою шею, оставляя влажные следы по пути к груди. Он взял мой сосок в рот, заставляя меня выгнуться от неожиданного удовольствия. Я впилась пальцами в его кудрявые волосы, чувствуя, как его язык играет с чувствительной кожей.
— Ландо, пожалуйста... — мое дыхание сбилось, когда его свободная рука скользнула между моих бедер.
Он ухмыльнулся, почувствовав мою готовность.
— Какое «пожалуйста»? — провокационно прошептал он, проводя пальцем вдоль моей складки, заставляя меня вздрогнуть. — Быстрее? Или... — его палец медленно вошел внутрь, — ...медленнее? — Я застонала, когда он добавил второй палец, находя идеальный ритм. — Или может быть... — он внезапно опустился между моих ног, его язык заменил пальцы, — ...так?
Мои бедра сами потянулись к его лицу, когда волны удовольствия начали накатывать. Я вцепилась в простыни, чувствуя, как нарастает напряжение.
Но он внезапно остановился, поднявшись, чтобы встретиться с моим взглядом.
— Не так быстро, чемпионка, — прошептал он, его глаза блестели от азарта. — Хорошие вещи требуют... правильной подготовки.
В следующее мгновение он вошел в меня одним плавным движением, заполнив полностью. Мы оба застонали от ощущения — он, чувствуя, как я обхватываю его, я, ощущая каждый сантиметр его возбуждения.
Он начал двигаться — сначала медленно, позволяя мне привыкнуть к каждому толчку, затем все быстрее, находя тот самый угол, который заставлял меня видеть звезды.
— Вот он... да... прямо там... — я задыхалась, мои ноги обвились вокруг его талии, притягивая глубже.
Его руки скользили по моему телу — то сжимая бедра, то переплетаясь с моими пальцами над головой. Каждый мускул его тела был напряжен, каждая капля пота на его груди дрожала в такт нашим движениям.
Я чувствовала, как нарастает волна, когда он наклонился, чтобы поймать мои губы в поцелуй.
— Кончай для меня, — прошептал он между поцелуями, и этого было достаточно — мое тело взорвалось в оргазме, сжимая его внутри себя. Его собственное завершение наступило через несколько мощных толчков — он вскрикнул мое имя, прежде чем рухнуть на меня, его тело дрожало от наслаждения.
Мы лежали сплетённые, укрытые влажной простынёй, ещё пахнущей паром душа. За окном ночь медленно растекалась по небу, и только редкие отблески городских огней освещали комнату мягким янтарным светом. Его грудь размеренно поднималась под моей щекой, сердце билось ровно, в унисон с моим. Это было то редкое, драгоценное спокойствие, которое приходит только после бури — физической, эмоциональной, любой.
Он медленно провёл пальцем по моей щеке, почти невесомо, будто боялся разрушить этот момент.
— Это... было... — начал он, с трудом подбирая слова. Его голос был хриплым, уставшим, но в нём сквозило нечто большее — благоговение, может быть, или благодарность. — Я не знаю, как это описать.
Я приподнялась на локте и посмотрела в его лицо, уже слегка расслабленное, с тем ленивым выражением, которое появляется только когда человек по-настоящему счастлив.
— Лучше, чем подиум? — спросила я с полуулыбкой.
Он рассмеялся — тихо, но искренне. Тот самый смех, которого я не слышала последние недели.
— В сто раз, — прошептал он, обнимая меня крепче. — В тысячу. Здесь я настоящий. Без шлема, без давления, без борьбы. Просто... твой.
Я улыбнулась, уткнувшись носом в его ключицу. Его кожа была тёплой, пахла мятным гелем, свежестью, скоростью, и чем-то родным, моим. Тишина между нами больше не пугала — наоборот, она успокаивала, будто и была самой настоящей музыкой после шумного дня.
— Но ты ведь заберёшь для меня блестяшку из Шпильберга? — спросила я, чуть приподняв голову, чтобы встретиться с его глазами.
Он прищурился, и в его взгляде вспыхнула та самая искра — хулиганская, азартная, как у мальчишки, обожающего играть на грани.
— Ты про кубок? — спросил он, словно уточнял, хотя знал ответ.
— Ага, — кивнула я, проводя пальцем по его груди. — Хочу, чтобы на кубке первого места было только твоё имя. Чтобы все знали кто настоящий чемпион.
Ландо усмехнулся и на секунду стал серьёзнее. Он вытянулся, накрыл ладонью мою щёку, его пальцы были горячими, и этот жест был почти молитвенным. Он провёл большим пальцем по моим губам, будто зарисовывал границы памяти.
— Тогда мне придётся ехать как никогда. На пределе. Ради тебя, — тихо сказал он, будто давал клятву.
Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри переворачивается. Не от страха — от любви. Глубокой, нестерпимой, реальной.
— Только аккуратно, — прошептала я, укладываясь обратно на его грудь. — Блестяшка не стоит тебя. А я выберу тебя.
Его руки крепче обвили меня, как будто он хотел укрыть меня от всего мира. Он смотрел в потолок, но я знала — он в этот момент был где-то уже на трассе, в мыслях, в ритме поворотов, но с моими словами внутри.
— И я тебя, — тихо сказал он. Не в ответ, не из вежливости, а как нечто священное, что давно зрело в нём.
Я улыбнулась и, чтобы разрядить внезапно ставшую слишком глубокой атмосферу, фыркнула: — Но когда будет момент с шампанским... уберёшь кубок, ладно?
Он перевёл на меня взгляд, изумлённый: — Что?
— Ну, мы ведь помним тот сломанный кубок? — смеюсь я. Ландо рассмеялся. От души, звонко, до слёз в уголках глаз.
— Знаешь, ты первая, кто просит меня не поливать кубок шампанским и убрать подальше. Вообще-то это святотатство, — говорю я.
— А я вообще женщина-ересь, — пожимаю плечами. — Зато твоя.
Он потянулся, поцеловал меня в лоб и прошептал: — Самая лучшая ересь в моей жизни. Обещаю. Кубок — сухой, блестящий, с твоим отражением в нём.
— И с твоим именем. Только твоим, — добавляю я.
— Только моим. И только для тебя, — улыбается он.