6. Вдвоем
Pov Caitlin Morris
Июнь
Частный самолет McLaren плавно набирал высоту, оставляя за облаками шум и суету Монреаля. За окном проплывали бескрайние просторы Атлантики, окрашенные в золотистые оттенки заката.
Ландо растянулся на мягком кожаном диване, закинув ноги на свободное место рядом. На нем были просторные серые джоггеры и футболка с логотипом команды, уже слегка помятая после долгого дня. Глаза полуприкрыты, пальцы медленно барабанили по подлокотнику в такт тихой музыке, доносящейся из колонок.
Я устроилась напротив, укутавшись в плед, с чашкой горячего чая в руках. В салоне царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателей.
— Ты вообще спал после гонки? — спросила я, наблюдая, как он лениво потягивается.
— Пару часов, — он приоткрыл один глаз, ухмыльнувшись. — Но кто мог спать, когда в номере была ты?
Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. — Скоро прилетим. Думаешь, команда уже рвет на себе волосы из-за того, что мы сбежали?
— Пусть рвут, — он зевнул и перевернулся на бок, подпирая голову рукой. — Мы же не пропускаем гонку. Просто... взяли небольшой отпуск.
Я кивнула, отхлебывая чай. За окном уже темнело, и первые звезды начали проступать на фоне глубокого синего неба.
— А ты не жалеешь? — спросила я тише.
Он задумался на секунду, потом потянулся и схватил меня за ногу, стаскивая плед. — О чем? О том, что мы улетели? Или о том, что было после?
Я фыркнула, выдергивая одеяло обратно: — О полете, идиот.
— Нет, — его голос стал серьезнее. — Я не жалею.
Между нами повисла тишина — не неловкая, а сосредоточенная, тёплая, но тяжёлая, как воздух перед грозой. Стюардесса молча подошла, поставила на подлокотник два стаканчика с кофе, улыбнулась и так же молча удалилась. А мы даже не шевельнулись.
Ландо сидел, откинувшись на спинку кресла, уставившись в иллюминатор. Его пальцы медленно крутили крышечку стаканчика, но он даже не пытался сделать глоток. Челюсть напряжена, взгляд где-то далеко — явно не на облаках за стеклом, а на вчерашней трассе.
Я уже знала этот взгляд. Он не просто прокручивал гонку. Он в деталях перематывал каждый поворот, каждый замедленный момент, в который всё пошло не так. И хотя он наорал на Оскара в паддоке, хотя ушёл оттуда, хлопнув дверью моторхоумa, — сейчас он ругал только себя. Я это чувствовала.
Его вина висела в воздухе сильнее слов. И от этого мне хотелось либо обнять его, либо встряхнуть.
Я встала с кресла, поправляя подол платья, которое немного задралось на бедрах, и с полуулыбкой подошла к нему. Он всё ещё сидел у окна, уставившись в небо, но его взгляд сразу метнулся ко мне, как только я протянула руку.
— Что? — спросил он, приподнимая бровь, но всё же вложил свою ладонь в мою. Я чуть тяну его на себя, но он, как всегда упрямо и по-своему, тянет меня к себе — и я с лёгким смехом оказываюсь у него на коленях.
— Если я скажу, что у меня есть один пунктик в моем Wish list-е, и ты можешь его исполнить... сделаешь это? — шепчу я, чуть наклоняясь к нему. Он прищуривается, не отрывая от меня взгляда.
— Какой пунктик? — спрашивает он, голос чуть ниже обычного.
Я обвиваю рукой его шею, прижимаюсь ближе и медленно, очень тихо, шепчу ему на ухо. Я чувствую, как по его позвоночнику пробегает напряжение, как будто я только что активировала внутри него скрытый механизм. Он отстраняется, смотрит на меня с тем взглядом, от которого по коже пробегают мурашки.
— Ты сейчас серьёзно? — спрашивает он, голос стал хриплым, будто потемнел вместе с его глазами.
— Ага, — улыбаюсь, слегка касаясь пальцами юбки платья, играясь с её краем, словно невзначай.
— Вчера было мало? — усмехается он, но уголки его губ уже дрожат от желания.
— Возможно, — отвечаю я, направляя его ладонь чуть выше по своей ноге, под лёгкую, почти невесомую ткань.
Он замирает. Я чувствую, как его пальцы слегка дрожат, когда они скользят вверх, и как дыхание сбивается, едва он осознаёт то, чего не находит под платьем.
— Чёрт, Кейт... — его голос становится почти беззвучным, срывающимся. Он проводит пальцем по внутренней стороне моего бедра, и я непроизвольно вздрагиваю, пряча улыбку в его шее. — Ты специально... — продолжает он, но его слова тонут в приглушённом гуле двигателей.
Я наклоняюсь, позволяя себе прикоснуться губами к его щеке, к виску, к коже за ухом.
— Может быть, — шепчу, чувствуя, как его ладонь сильнее сжимает моё бедро.
Он смотрит на меня с тем самым взглядом, в котором огонь, угроза и обожание смешались в опасный коктейль.
— Ты маленькая дьяволица, — его губы почти касаются моих. — И ты прекрасно знаешь, что теперь я не смогу думать ни о чём другом.
Я провожу рукой под его футболкой, ощущая, как напрягаются мышцы под моей ладонью.
— Вот и не думай, — шепчу.
— Не здесь маленький чертик, — усмехаться Ландо и встает поднимая меня тоже и идя в конец самолета, где была большая уборная.
Его руки крепко обхватили мои бёдра, когда он буквально пронёс меня через узкий проход салона. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу сквозь тонкую ткань платья — будто боялся, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на секунду.
Дверь туалета захлопнулась за нами с глухим щелчком. Пространство было крошечным — настолько, что его грудь прижималась ко мне при каждом вдохе, а мои бёдра упирались в раковину.
— Ты уверена, что хочешь именно здесь? — его шёпот обжёг мою кожу, пока губы скользили по линии челюсти.
Я ответила не словами, а действием потянула его к себе и заставляя наклониться ко мне. Наши губы встретились в жадном поцелуе, а мои пальцы тут же вцепились в его волосы.
— Мне кажется, или ты стала ещё хулиганнее после Монреаля? — он хрипло рассмеялся, но его руки уже скользили под моё платье, обжигающе горячие на голой коже.
— Я не виновата, что мне мало тебя, — я укусила его нижнюю губу, чувствуя, как он напрягся.
Его ответом стал низкий стон и резкий толчок бёдер, прижимающий меня к стене. Одна рука поддерживала меня под коленями, другая — рывком сдвинула тонкие бретельки с плеч.
— Ты точно дьявол, — прошептал он, прежде чем его рот закрылся над моим соском, заставляя меня выгнуться.
Самолёт слегка тряхнуло в зоне турбулентности, и мы на мгновение замерли, прислушиваясь к голосу пилота в динамиках.
Его губы обжигали кожу, оставляя влажные следы на моей шее, когда пальцы скользнули под шелковую ткань платья.
Я резко дёрнула его футболку вверх, заставляя наклониться ближе. Наши губы встретились в жадном поцелуе, а мои пальцы тут же впились в его плечи, чувствуя, как напряглись мышцы под кожей.
Он не заставил себя ждать — одна рука крепко обхватила моё бедро, приподнимая меня, а другая рванула тонкие бретельки вниз, обнажая грудь. Его рот тут же закрылся над соском, заставляя меня выгнуться от неожиданного удовольствия.
— Ландо... — мой тихий стон смешался с гулом двигателей.
Он ответил не словами, а действием — резко развернул меня к раковине, прижимая животом к холодному зеркалу. Его пальцы скользнули между моих бёдер, нащупывая уже влажную чувствительность.
— Боже, Кейт... — он прошептал это с таким благоговением, будто обнаружил что-то священное.
Я вцепилась в край раковины, когда его пальцы вошли внутрь — сначала один, потом второй, медленно, но уверенно, заставляя меня задыхаться. Его большой палец кружил вокруг клитора, доводя до дрожи в коленях.
— Ты так прекрасна, когда теряешь контроль, — он прижался губами к моей спине, оставляя горячие поцелуи вдоль позвоночника.
Самолёт снова тряхнуло, и я почувствовала, как его свободная рука обхватила мою талию, прижимая сильнее.
— Не останавливайся... — выдохнула я, чувствуя, как волны удовольствия нарастают.
Но он остановился. В следующее мгновение я услышала, как расстёгивается его пояс, а затем — горячее прикосновение его возбуждения к моим бёдрам.
— Ты готова? — он провёл им вдоль моей складки, заставляя меня содрогнуться.
— Да, чёрт возьми, Ландо, — шепчу яростно я, мы пытаемся быть тише, хотя понимаем, что все итак поймут, что если нас вдвоем нет, то мы здесь и явно заняты, чем-то таким. Он вошёл одним резким движением, заполнив меня полностью. Мы оба застонали — он от тесноты, я от того, как он растягивает меня изнутри.
Его руки вцепились в мои бёдра, задавая ритм — сначала медленный, почти мучительный, затем быстрее, глубже, заставляя меня кричать в ладонь, чтобы не привлечь внимание.
— Смотри на себя, — он приподнял мою голову, заставляя встретиться с нашим отражением в зеркале.
Я увидела своё раскрасневшееся лицо, его напряжённые мышцы, как наши тела сливались в одном ритме. Это зрелище доводило меня до края. Его рука скользнула по моему животу верх и остановилась только на шее, начав медленно его сжимать, не крепко, но чувствительно продолжая наш зрительный контакт через зеркало.
Его пальцы слегка сжали мою шею — нежно, но достаточно, чтобы перехватить дыхание. В зеркале я видела, как его глаза потемнели от животного желания, как капли пота скатываются по его напряженным плечам.
— Так лучше? — его голос был хриплым, губы коснулись моего уха, пока его бедра продолжали двигаться с бешеной точностью.
Я не могла ответить — только кивнула, впиваясь ногтями в его предплечье. Воздуха не хватало, но это лишь усиливало каждое ощущение. Его пальцы на моей шее, его тело за моей спиной, его дыхание на моей коже — все слилось в один безумный коктейль.
— Я хочу видеть, как ты кончаешь, — он ускорился, и его свободная рука скользнула вниз, между моих ног, находя тот самый чувствительный узелок.
Отражение в зеркале стало размытым — я видела только его сжатые челюсти, свои полуприкрытые глаза, как моя грудь вздымалась в такт его толчкам. Его пальцы на моем клиторе двигались в том же ритме, что и его бедра — безжалостно, точно, как будто он вел машину на последнем круге.
— Ландо, я... — мой голос сорвался, когда волна накрыла меня с такой силой, что ноги подкосились. Он удержал меня, не останавливаясь, его собственное дыхание стало прерывистым.
— Смотри, — он сжал мою шею чуть сильнее, и я заставила себя открыть глаза, встретив его взгляд в зеркале.
В этот момент он вошел глубже, чем до этого, и его тело напряглось в последнем толчке. Губы прижались к моему плечу, заглушая стон, а пальцы наконец ослабили хватку, позволяя мне сделать первый полный вдох. Мы замерли — дрожащие, липкие от пота, наши отражения в зеркале выглядели так же разбито, как и мы сами.
— Это... — он попытался говорить, но голос сорвался. Я повернулась к нему, все еще дрожа, и поймала его губы в поцелуй.
Его губы были теплыми и слегка солоноватыми от пота, когда я притянула его ближе. Мы стояли, сплетенные, дыша в унисон, пока самолет мягко покачивался в воздушных потоках.
Я провела пальцами по его влажной спине, чувствуя, как его сердце все еще бешено колотится.
— Идеально, — закончила я за него, целуя уголок его рта. Он рассмеялся — тихо, хрипло, и этот звук заставил меня улыбнуться.
— Ты точно маленький чертенок, — прошептал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы поправить мои растрепанные волосы.
Я позволила ему это, наблюдая, как его пальцы — те самые, что только что сводили меня с ума — теперь осторожно расправляют пряди.
За дверью послышались шаги — чёткие, ритмичные, идущие прямо к нам. Мы оба вздрогнули, как школьники, застигнутые на месте преступления. Ландо быстро отстранился, провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть с него все следы происходящего — и возбуждение, и вину, и удовлетворение.
— Нас точно поймают, — пробормотал он, всё ещё тяжело дыша, бросив быстрый взгляд на дверь, которую мы забили закрыть, а сейчас было не до этого.
Я лишь усмехнулась, подправляя сползшее платье, поправляя волосы пальцами, как могла, глядя в зеркало на стене.
— Ты же любишь рисковать, — напомнила я, скрестив руки на груди, довольная собой чуть больше, чем следовало.
Он закатил глаза, но уголки губ всё равно предательски приподнялись.
— Ладно, чемпионка, — усмехнулся он, застёгивая джинсы. — Давай выбираться отсюда, пока нас не...
Дверь внезапно приоткрылась — не резко, но достаточно, чтобы у обоих у нас сердце ушло в пятки. В проёме появилась стюардесса — молодая, с безупречной причёской и выражением лица, в котором за считанные секунды промелькнули удивление, осознание и подавленный смех.
Ландо застыл, стоя и держа футболку в одной руке, а я в этот момент как раз приглаживала волосы, на автомате выпрямляя спину, будто это как-то могло исправить ситуацию.
— Господа... — начала она с обычной вежливостью. — Мы начинаем снижение. Пожалуйста, займите свои... — она сделала паузу, взгляд скользнул от меня к Ландо, задержался на нашем состоянии и растрёпанном виде. — ...места, — закончила она, едва сдерживая улыбку, которую всё же не смогла полностью скрыть.
Мы в унисон пробормотали: — Да-да.
Она кивнула и скрылась за дверью, оставив за собой тишину, в которой слышно было только, как мы оба резко выдохнули. Я прикрыла лицо руками и уткнулась в грудь Ландо, смущение нарастало, как лавина.
— Господи... — прошептала я, чувствуя, как уши заливает жаром.
А он — засмеялся. Сначала тихо, потом громче, пока не начал буквально трястись от сдерживаемого смеха.
— Ну да, — выговорил он сквозь смех. — Теперь она точно решит, что это я тебя потащил сюда. Как будто заманил в туалет самолёта.
— Так и есть, — фыркнула я, всё ещё уткнувшись в него. — Я всего лишь озвучила своё желание. А ты его исполнил. Весь в белом.
— Ты вообще-то шепнула мне на ухо одну из самых неприличных вещей, которые я когда-либо слышал на борту, — смеётся Ландо, натягивая футболку, всё ещё не до конца оправившись от происходящего. Его волосы растрёпаны, щеки горят, а на лице — та самая счастливая, мальчишеская, чуть наглая улыбка. — Так что, если нас выкинут из бизнес-класса, знай — это была провокация. Преднамеренная и особо опасная.
Я фыркаю, скрестив руки на груди: — Во-первых, это джет Макларен, умник. Во-вторых, ты сам поддался. Добровольно. И очень даже с энтузиазмом.
Он ухмыляется, делает шаг ко мне и с размаху прижимает к себе, целует в висок, чуть дольше, чем нужно, будто прощаясь с моментом: — Конечно поддался. Я ж не из железа. А перед тобой — тем более. Ты же знала, что победишь.
Я смеюсь, обнимаю его за талию и на секунду прячусь лицом в его груди.
— Напомни мне потом вписать это в мой Wish list как выполненное. С галочкой, сердечком и огоньком, — говорю я.
— С пометкой «в экстремальных условиях», — подхватывает он, берёт меня за руку. — Всё. Полёт окончен, пора возвращаться в цивилизацию.
— С высоко поднятой головой? — спрашиваю, делая шаг назад, чтобы пригладить волосы и убедиться, что платье хоть чуть-чуть снова похоже на платье, а не на нечто, выжившее после торнадо.
Он оглядывает нас обоих, делает очень серьёзное лицо, чуть склоняет голову: — Нет. С видом: «мы ничего не делали». Главное — не переглядываться и не ржать. Работаем в паре.
Мы переглядываемся. И, конечно, едва не срываемся в смех. Но вместо этого делаем глубокий вдох, поправляемся, словно готовимся к пресс-конференции после гонки, и открываем дверь.
За ней — пусто. Мы выходим максимально невозмутимо, будто просто вышли из уборной после долгого разговора о стратегии пит-стопов.
— Будем надеяться, что они не доложат Заку... или Андреа, — шепчу я, стараясь не двигать губами, будто в шпионском фильме.
Ландо тихо фыркает: — Представляешь: «Здравствуйте, мистер Браун, срочное сообщение. В туалете вашего самолёта... сексуальное нарушение регламента команды».
— Нарушение внутреннего кодекса поведения в нештатной ситуации на высоте 10 тысяч метров, — добавляю я шёпотом.
— Санкция: один пропущенный гран-при и персональный стюард, — он подмигивает, и мы, не выдержав, срываемся на тихий, сдержанный смех.
***
Австрия
Шпильберг
Я проснулась от лёгкого поцелуя в плечо — едва ощутимого, почти воздушного, но в этом прикосновении было что-то слишком знакомое, тёплое и настоящее, чтобы не проснуться.
Сквозь прищуренные глаза я увидела, как за окном рассвет медленно окутывал город нежным светом. Небо переливалось оттенками персика, золота и пудры, будто мир ещё только собирался проснуться. А вот Ландо — уже нет.
Я перевернулась и наткнулась на холодную, пустую половину кровати.
— Уже уходишь? — пробормотала я, голос всё ещё сонный, но с тенью упрёка. Мне не хотелось открывать глаза, но ещё меньше — просыпаться без него рядом.
Он стоял у окна, серый спортивный костюм сидел на нём идеально — так, как будто он собирался не на обычную пробежку, а на важный заезд. Наушники висели на шее, а шнурки кроссовок он завязывал с той же сосредоточенностью, с какой обычно просматривал телеметрию после гонки.
— Всего пять километров, — улыбнулся он, не оборачиваясь. — Спи дальше, чертенок.
Я зевнула, потянулась, чувствуя, как холодный воздух касается кожи, и, не раздумывая, скинула с себя одеяло.
— Подожди минуту, — сказала я, уже свешивая ноги с кровати.
Он замер. Обернулся через плечо и посмотрел на меня так, будто я только что заявила, что тоже собираюсь пилотировать болид McLaren на следующем Гран-при.
— Ты... серьёзно? — брови взлетели вверх, а на лице появилась та самая полуулыбка: удивление, восхищение и капля сомнения.
Я уже натягивала спортивные шорты, одновременно пытаясь не потерять равновесие и не наступить на себя. Топ, носки, кроссовки — всё на автомате, как будто я делала это каждое утро. Хотя — нет, конечно. Но ради него? Ради рассвета, города, и этих пяти километров рядом — почему бы и нет.
— Что, чемпион, боишься, что не выдержу твой темп? — дразню я, поднимаясь на цыпочки и вытягивая руку к верхней полке шкафа, где лежала его фирменная кепка McLaren.
Достаю, ловлю её и, не раздумывая, нахлобучиваю ему на голову — задом наперёд, как он иногда любит носить на тренировках. Она чуть сползает ему на лоб, но он не поправляет — просто смеётся. Этот смех будто наполняет всю комнату: лёгкий, искренний, заразительный.
— Ладно, Моррис, — сдаётся он, прищурившись. — Но предупреждаю: я не делаю остановок для фото с фанатами.
— О, ужас, — с театральной обречённостью закатываю глаза, собирая волосы в небрежный хвост. — Как я переживу эту пытку? Только если ты разрешишь мне поставить тебя на паузу и сделать пару кадров — для доказательств. Вдруг потом скажут, что это всё сон.
Он подходит ближе, наклоняется, целует меня в нос и шепчет: — Если это сон, прошу не буди меня никогда.
А потом берёт меня за руку — крепко, уверенно, как на старте перед гонкой. И мы выходим в ещё сонный город, где только улицы знают, что сегодня на пробежке — двое, которые выбрали утро, друг друга и чуть больше, чем пять километров.
Утро в Шпильберге было прохладным, почти хрустальным. Тонкий туман ещё клубился над озером, будто не хотел уступать небу, которое медленно окрашивалось в молочно-розовые и медные оттенки. Воздух был свежий, с лёгким ароматом хвои и сырой земли — и на каждом вдохе казалось, что легкие наполняются не только кислородом, но и чем-то живым, настоящим.
Мы бежали по лесной тропинке, усыпанной иголками и тонкими веточками. Под кроссовками мягко пружинила почва, где-то в кустах шелестела белка, а над головой перекликались утренние птицы. Ландо задавал темп — ровный, выверенный, как будто просчитывал его так же точно, как прохождение виража на трассе. Он не оборачивался, но я знала, что он чувствует мою дистанцию, подстраивается, не отпускает слишком далеко.
— Так, — вдруг бросил он, резко свернув с тропы. — Последний рывок.
Я затормозила на повороте, увидев, что он уводит нас вверх — на узкую каменистую дорожку, ведущую на холм, в сторону смотровой площадки.
— Предатель! — фыркнула я, но уже ускорялась, поскальзываясь на влажной траве.
Подъём был крутой. Колени жгло, сердце колотилось в груди, но я не отставала. Справа открывался вид на просыпающийся город, и с каждым шагом он становился всё шире. Когда мы добрались до вершины, солнце уже обнимало горы, бросая длинные золотые лучи сквозь кроны елей.
Ландо остановился первым, опёрся руками о колени, переводя дыхание. Его серый худи прилип к спине, капли пота стекали по вискам. Я подошла рядом, глотая воздух ртом, потом выхватила у него бутылку и сделала длинный глоток.
— Ну что? — выдохнула я, всё ещё тяжело дыша, но уже с торжествующей улыбкой. — Доволен моей формой?
Он выпрямился, снял кепку, провёл рукой по влажным волосам и на секунду закрыл глаза, будто вслушиваясь в тишину. Потом открыл глаза и посмотрел на меня с той самой — чуть дерзкой, но всегда тёплой — ухмылкой.
— Неплохо... для новичка. — Я закатила глаза и толкнула его плечом. Он качнулся, но тут же перехватил мою руку и мягко притянул меня к себе. Наши дыхания всё ещё были сбиты, но в этом приближении не было спешки — только тепло, только момент. — Спасибо, — прошептал он. Тихо, но как-то особенно весомо.
Я нахмурилась слегка, поднимая взгляд: — За что?
Он чуть улыбнулся уголками губ, взгляд его стал вдруг серьёзнее: — За то, что не даешь мне провалиться в себя. Когда всё летит в тартарары... ты просто берешь и вытаскиваешь.
Я молча прижалась лбом к его плечу, обнимая его, пока дыхание выравнивалось. Его сердце билось глухо, размеренно, под моей ладонью. Где-то внизу, у подножия холма, просыпался автодром — оживал моторный гул, работали краны, шевелились шатры. Но здесь, наверху, мир будто затаил дыхание — он принадлежал только нам.
— Ладно, спортсмен, — я отстранилась, хлопнула его по груди и фыркнула. — Теперь обратно. Но если снова потащишь меня в гору — клянусь, я придушу тебя твоей же бутылкой.
Он расхохотался — искренне, звонко, и эхо его смеха разнеслось по долине.
— Ну всё, уговор, — сказал он, делая шаг назад. — Вниз — только по прямой. Максимум — пара селфи на фоне этой эпичной выносливости.
— Не вздумай! — я засмеялась, снова пускаясь в бег, а он бросился за мной, шаг в шаг.
***
Вечер в Шпильберге опустился медленно, как бархатный занавес после последнего аккорда симфонии. Воздух стал прохладнее, но не холодным — просто свежим, чистым, с еле уловимым ароматом винограда и скошенной травы, доносящимся с полей. Мы сидели на террасе, устеленной мягким ковром, под лёгким пледом, который я предусмотрительно взяла из номера.
Ландо раскинулся в большом плетёном кресле, вытянув ноги, в одних шортах и тонкой футболке, которая слегка прилипла к его телу после душа. Я устроилась у него на коленях, обняв за шею и уткнувшись носом в его тёплую кожу, пахнущую гелем для душа и чем-то его собственным, любимым.
На столике между нами стояли два бокала с местным белым вином, почти нетронутые — оно было слишком холодным, слишком терпким, не таким вкусным, как сам момент. Рядом лежала тарелка с фруктами — виноград, инжир, сочные ломтики персика, которые я заказала заранее, зная, как он любит после ужина «что-нибудь сладкое, но не десерт».
— Знаешь, что мы забыли сегодня? — лениво сказала я, поднося к губам кусочек яблока и медленно его покусывая.
Он открыл один глаз, посмотрел на меня снизу вверх и с лукавой полуулыбкой спросил:
— Придумать алиби на случай, если кто-то видел, как мы убегали с пробежки через кусты?
— Близко, но нет, — я фыркнула и ткнула его пальцем в грудь. — Мы забыли поссориться.
Ландо замер, как будто обрабатывая информацию, а потом его смех прорезал вечер — глубокий, чуть хриплый, расслабленный. Тот самый смех, который вырывается у него только в такие моменты — когда он не на публике, не в паддоке, не в роли «золотого мальчика Формулы», а просто Ландо. Мой Ландо.
— Чёрт, ты права, — он поцеловал меня в висок и, не отрывая губ, добавил: — Мы ужасные отдыхающие. Ни одной сцены, ни одной истерики. Позорно.
— Это всё ты виноват. Ты слишком спокоен. Всё время улыбаешься и гладишь меня по волосам. Где твоё драматическое «нам нужно серьёзно поговорить»?
Он прищурился, поднял меня на руки, и прежде чем я успела возразить, уже нёс в номер. Сквозняк от распахнутой двери обвил нас прохладой, но его руки были тёплыми, как всегда.
— Ландо! Вино! — воскликнула я, оборачиваясь к террасе.
— Позже, — он уже укладывал меня на кровать, словно куклу, и нависал сверху, его лицо освещал тёплый рассеянный свет лампы. — Сейчас устроим скандал века.
— Ага, начинай, — я приподнялась на локтях, делая серьёзное лицо. — Ты всегда так плохо целуешься после пробежки? — Он приподнял брови, будто обиженно, и в следующую секунду уже приник к моим губам — горячо, настойчиво, с вызовом. Я с трудом оттолкнулась от него, делая вид, что возмущена. — Это война, Норрис, — прошептала я. — Тогда объявляю режим полной изоляции, — он схватил меня, но я ловко вывернулась и перекатилась на другую сторону кровати.
— Нарушение правил, — усмехнулся он. — Изоляция — это когда не трогаешь.
— Я же не трогаю, — поддразнила я его, вытягивая ногу ближе к краю кровати. — Просто не разрешаю тебе приближаться.
Он резко потянул меня за лодыжку, и я с визгом вернулась обратно, под его вес, к его смеющимся глазам.
— Врёшь как сивый мерин, — прошептал он, накрывая мою шею поцелуями. Я задыхалась от смеха и удовольствия одновременно.
— Теперь точно скандал, — прошептала я, цепляясь за его спину. — Что скажет пресса?
— «Норрис и Моррис: сенсационная размолвка в пяти звёздах. Экслюзив — только у нас», — он пародировал голос телеведущего, при этом не прекращая своих поцелуев.
— Ужасный заголовок, — прошептала я в угол его губ.
— Зато честный, — прошептал он в ответ и, наконец, поцеловал меня по-настоящему. Долго. Медленно. Словно времени было бесконечно много.
За окнами мягко мерцал город. Где-то далеко, под горой, гудели моторы болидов, готовившихся к завтрашним тестам. Но здесь, в этой комнате, существовали только мы. Никаких трасс, никаких таймингов, никаких камер. Только наши дыхания, шёпот, тепло, прикосновения.
И это был единственный заголовок, который имел значение.
***
Мы были в Шпильберге уже неделю. Удивительно, как быстро здесь начинали стираться границы между работой и отдыхом — будто все происходящее было частью какого-то параллельного мира, где дни текут медленнее, а воздух пахнет хвоей и бензином.
Каждое утро начиналось одинаково — с пробежки. Ландо, бодрый и заряженный, стучал в мою дверь в семь утра, будто не знал слова «сон». Мы бежали по его «пяти километрам», которые, как оказалось, были вовсе не пять, а все десять — просто он не считал обратный путь за пробежку, ведь «это же уже дорога домой». Я ворчала, цеплялась за каждую кочку, подъем и корягу, но с каждым днем дышалось легче. Где-то между третьим и пятым утренним кругом я начала ловить кайф — не от самой беготни, а от того, как он украдкой смотрел на меня, когда я обгоняла его на последних метрах.
После тренировки мы каждый день выбирали новое место для завтрака — от уютной кофейни с видом на озеро до старого деревенского кафе, где хозяйка угощала нас домашним абрикосовым пирогом. Мы смеялись, болтали, прятались за солнечными очками, но однажды это не помогло.
Наши фотографии попали в интернет.
Сначала я даже не поняла, что случилось. Просто в один момент мой телефон начал вибрировать почти без остановки. Уведомления, сообщения, упоминания — и всё с одной и той же парой фото: мы с Ландо на веранде, он держит меня за руку, я смеюсь, прищурившись от солнца. На другом — он поправляет мне волосы, а я смотрю на него так, как не смотрела ни на кого.
Первые секунды — паника. Меня бросило в жар, ладони вспотели, мысли унеслись куда-то в будущее, где заголовки, скандалы, запреты и разочарование команды. Я уже собиралась что-то сказать, когда Ландо молча взял мой телефон, посмотрел на экран и просто кивнул.
— Дай мне пару минут, — сказал он.
Он вышел на балкон и позвонил Заку, потом Андреа. Я слышала обрывки разговора, но не могла разобрать слов — только тон: спокойный, уверенный, почти домашний. Когда он вернулся, сел рядом, взял мою руку и сказал: — Всё хорошо. Мы поговорили. У этих фото больше позитивных комментариев, чем у любого нашего промо. Заку всё понравилось. И Андреа... тоже.
— Серьёзно? — я моргнула, всё ещё не веря.
— Он даже попросил, чтобы ты с ним поговорила. У него есть новость, — говорит он протянув мне телефон. Я неуверенно взяла телефон, всё ещё чувствуя, как внутри гудит тревога.
— Привет, это я, — сказала я, когда услышала голос Андреа.
— Привет, дорогая. Послушай, — его голос был теплым, почти улыбчивым. — Мы тут подумали, что ты отлично справляешься. А ещё мы нашли нового пиарщика для Оскара. С этого момента ты занимаешься только Ландо.
Я зависла.
— Только Ландо? — переспросила я, не сразу осознав, что это значит.
— Только. До конца сезона и, возможно, дольше, если всё пойдёт так же хорошо, как сейчас, — говорит он. — Мы взяли второго пиарщика для Оскара, будет правильно если у каждого гонщика будет своей пиарщик, ведь если будут такие ситуации, как на недавней гонке, ты естественно будешь на стороне Ландо. Но несмотря на это я не хочу терять такого работника, ведь за этот сезон у Макларена достаточно сильно возросла фан-база.
Я всё ещё молчала, прижимая телефон к уху, будто боялась спугнуть этот момент. Где-то на заднем плане слышался голос Ландо, он о чём-то болтал в соседней комнате, но я уже почти ничего не слышала — у меня в голове звенело.
— Ты ещё здесь? — мягко спросил Андреа.
— Да. Просто... — я сделала вдох. — Спасибо. Правда. Это много значит.
— Мы это видим, — ответил он. — Ландо с тобой стал... другим. И спокойнее, и как-то настоящим. Команда это чувствует. Ты не просто хороший пиарщик — ты его баланс. — Я улыбнулась, прикусив губу. — Так что отдыхайте ещё пару дней. Потом в бой. И не волнуйся насчёт фото — мы даже не будем давать официальный комментарий. Пусть интернет сам всё разберёт. Иногда тишина — лучшая реакция.
— Поняла, — кивнула я, хоть он и не мог этого видеть. — Спасибо, Андреа. Я постараюсь не подвести.
— Я в этом не сомневаюсь, — сказал он и отключился.
Я положила телефон на колени и уставилась в окно. Озеро внизу сверкало, будто ничего не изменилось. Но всё было иначе. Я больше не должна притворяться просто частью команды. Меня больше не просят скрываться в тени. Меня выбрали.
Через несколько секунд в комнату заглянул Ландо. Он прищурился, заметив выражение моего лица: — Ну?
— Я теперь официально твой персональный пиарщик, — сказала я, и только тогда до конца это поняла.
— Только мой? — он приподнял бровь. — На полную ставку?
— Угу. С контрактом, вероятно. И отдельной ответственностью. И, возможно, выговорами, если ты будешь слишком дерзким на интервью, — добавила я, вставая.
Ландо подошёл ближе, притянул меня к себе и поцеловал в лоб: — Отлично. Тогда можем считать, что это самая приятная утренняя новость за всю неделю. Даже лучше, чем твои пробежки и завтраки в постель.
— Ты вообще-то всегда крадёшь мои огурчики, — возмущенно говорю я.
— Так теперь имею право. Мы официально в одной команде, — говорит он.
— Мы и так были в одной команде, Норрис, — хмыкнула я.
Он рассмеялся, схватил подушку с дивана и запустил в меня: — Иди собирайся, твоя новая должность требует свежего вида и яркого взгляда. Ты теперь представляешь Ландо Норриса — самого обаятельного, умного и талантливого гонщика в истории Формулы 1.
Я увернулась от подушки, фыркая и бросив на него взгляд с прищуром: — Куда пойдем?
Он хитро улыбнулся сложив руки на груди.
— Хочешь увидеть DJ Ландо? - Спрашивает он. Я моргнула, стараясь сохранить серьёзное лицо, но губы предательски дрогнули.
— Боб? — спрашиваю, вытягивая это имя с максимально серьёзным выражением лица. Его смех был мгновенным, ярким, заразительным. — Это ты? — Я подхожу к нему и театрально, со всей торжественностью падаю рядом на диван. Обнимаю его за плечи и, глядя в глаза, с самым драматичным видом говорю: — Здравствуй, альтер-эго моего парня.
Он захихикал, и я, не теряя шанса, потрепала его по щекам, будто проверяя, кто передо мной — гонщик или клубный персонаж.
— Передай ему, пожалуйста, — продолжаю я, укладывая голову ему на плечо, — что я скучаю по своей мягкой, уютной булочке с корицей. А вот брутальный DJ и тусовщик может немного подождать. Ему, наверное, пора освежить треклист и сменить солнечные очки.
— Булочка с корицей?! — возмущённо фальцетом повторяет он, отстраняясь. — Ты серьёзно?
— Серьёзно, — киваю сдержанно. — Моя сладкая булочка, у которой вместо сердца гоночный мотор. Очень ценная и с мягкой корочкой. Особенно когда не читает рэп в душевой.
Он притворно закатил глаза, но улыбка на лице была слишком широкой, чтобы скрывать, как ему это приятно.
— Знаешь что? — Ландо поднялся с дивана и, развернувшись ко мне, с видом рок-звезды сделал пафосный поклон. — DJ Боб лично приглашает вас сегодня на вечер без шлемов, гонок и пресс-релизов. Только музыка, я, и ты — в роли самых горячих гостей вечеринки.
Я прикрыла лицо рукой, смеясь: — Только если ты пообещаешь не включать свои ремиксы на гоночные радиопереговоры.
— Не могу обещать. Там есть золотые хиты. Например: «Box, box, box!» под бит 128 bpm, - говорит он.
— Всё, — хохочу я. — Я сдаюсь. DJ Боб победил.
— Так и запишем, — самодовольно сказал он. — DJ Боб и его булочка отправляются на вечеринку. Согласись, мы звучим, как идеальный дуэт.
— Ну, тогда давай: покажи мне свою ди-джейскую магию, мистер Норрис. Но помни: если ты снова попытаешься свести «Seven Nation Army» с звуками пит-стопа — я брошу в тебя тапком, - говорю я.
Он изобразил испуг, но уже через секунду тянул меня за руку к чемодану: — Собирайся. У тебя есть ровно пятнадцать минут, мисс булочка. DJ Боб терпеливо не ждёт.
— Ландоооо, — тяну я, валясь обратно на диван. — Мне лень, выбери сам.
Он остановился, обернулся и прищурился, будто примеряя на меня приговор.
— Ты сейчас серьёзно? — уточняет, подойдя ближе. — Ты доверяешь мне выбрать тебе наряд?
— Ну... — я зарываюсь лицом в подушку, скрывая ухмылку. — Ты же мой стилист на сегодня. Используй свои таланты. DJ Боб, он же fashion-гуру.
— Ага, — кивает он, театрально разминая пальцы. — Тогда приготовься, мадемуазель. Сейчас будет высококлассный отбор образов по лучшим модным лекалам — интуиции гонщика и вкусу британского безумца.
Он исчез в гардеробной, и через минуту оттуда донёсся его голос: — Так... тут есть что-то блестящее. Мне нравится! Ты будешь сверкать, как машина после пит-стопа!
— Только не говори, что это платье из пайеток, — хохочу я. — Я не хочу ослепить тебя во время диджейского сета.
— Во-первых, я уже слеп от любви, — возвращается он с победной улыбкой и каким-то нарядом в руках. — Во-вторых, это не платье, а топ и это... стратегическое сияние. - Он передает мне белую юбку-шорты, блестящий топ и белые кроссовки, идя к своему чемодану.
Я беру из его рук наряд, оглядываю его с ног до головы, а потом снова смотрю на Ландо, который уже стоически роется в своём чемодане, напевая что-то под нос.
— Стратегическое сияние, говоришь? — спрашиваю, приподняв бровь.
— Абсолютно. С таким сиянием тебе даже не придётся ничего говорить — все и так поймут, что ты VIP, главный гость, муза DJ Боба, — отвечает он, вытаскивая белую футболку с кислотным принтом и свои любимые светлые джинсы. — А я, знаешь ли, не могу выйти в люди без своего сценического образа.
— Тебе осталось только надеть очки и притворяться, что ты умеешь сводить треки, — дразню я, уже направляясь переодеваться.
— Притворяться? — раздаётся из-за двери его возмущённый голос. — Я вообще-то однажды свёл «Shape of You» с мотором V8. Люди плакали. Правда, не от счастья.
Через десять минут я выхожу. Ландо, одетый в белые шорты, рубашку и кроссовки, замирает, осматривая меня с ног до головы, потом кивает, будто одобряет собственный выбор: — Сияешь. Почти как финишная прямая в Сингапуре ночью.
— Ты романтик, мистер Норрис, — смеюсь я. — Только давай сегодня обойдёмся без сравнения меня с автодромами.
Он подходит ближе, поправляя ремешок моей сумки, а потом тихо говорит: — Ты лучше любого автодрома. Потому что ты — моя трасса без финиша.
— Всё, хватит, — смеюсь я, толкая его в плечо. — Ты слишком хорош сегодня. У меня нет шансов.
— Именно, — подмигивает он. — Теперь пошли. Такси уже ждёт, и DJ Боб не прощает опозданий.
Мы выходим в ночь, тёплый воздух обволакивает кожу, город дышит огнями и предвкушением веселья. В салоне такси играет что-то латиноамериканское, и Ландо тут же подхватывает ритм пальцами по колену.
— Если вдруг диджей не придёт, — говорю я, устроившись поудобнее, — ты легко можешь заменить его.
Такси останавливается у клуба, перед входом уже толпятся люди, вспышки телефонов, приглушённый бас проникает в кости. Ландо выходит первым, протягивает мне руку, как будто мы на красной дорожке.
Мы вошли в клуб, и сразу же на нас обрушилась волна звуков — бас бил в грудь, смешиваясь с гулом голосов и смехом. Огни прожекторов выхватывали из темноты лица, руки, блеск страз и стеклянных бокалов. Ландо крепче сжал мою руку, будто боялся, что я потеряюсь в этом хаосе.
— Ну что, булочка, готовь уши! — крикнул он мне в ухо, перекрывая шум.
Я только закатила глаза, но улыбнулась. Он выглядел таким счастливым, таким живым здесь, среди этой сумасшедшей энергии.
Ландо ловко провёл нас через толпу к бару, заказал два коктейля — что-то сладкое для меня и что-то с непонятным названием для себя. Пока бармен смешивал ингредиенты, он уже притопывал в такт музыке, кивал головой, иногда подпевал.
— Ты вообще можешь стоять спокойно? — крикнула я ему, принимая бокал.
— Нет! — ответил он с нарочито серьёзным лицом, а потом вдруг схватил меня за руку и потащил на танцпол. — Потому что мы сейчас будем двигаться!
Я попыталась сопротивляться, но он был неумолим. Музыка ударила в грудь, как пульс ночного города, — мощный бит захватил толпу, и мы почти моментально растворились в море ярких огней и тел, двигающихся в едином ритме. Ландо, как всегда, оказался на волне — он шагнул вперёд, подхватывая импульс трека, и тут же начал поднимать народ: то поднятыми вверх руками, то дерзкой мимикой, то пританцовывая в полушаге от меня с абсолютно нелепыми, но почему-то чертовски обаятельными движениями. Он был как живое воплощение вечера — легкий, пьянящий, взрывной.
— Ты же обещал не позорить меня! — смеясь, выкрикнула я, едва слыша свой голос сквозь музыку.
Он ответил только озорным подмигиванием, схватил меня за руку и крутанул, как будто мы с ним на танцевальном шоу, а не в душном, пульсирующем клубе. Я закружилась, теряя равновесие, но в этот момент музыка вдруг сменилась — с ритмичного хауса на что-то узнаваемое, слишком знакомое и... чересчур веселое.
Ландо резко замер, замерла и я. Он повернул голову, будто не верил собственным ушам. И потом — захохотал, с тем смехом, который начинался где-то глубоко в груди и разносился, как зараза.
— О нет... — проговорил он с такой драматичностью, что я почти испугалась.
— Что? — крикнула я, перекрикивая толпу.
И тут клубные колонки, словно по заказу судьбы, выдали: «It's Friday again, Then Saturday, Sunday, what?»
Толпа ревела от восторга, руки взмывали вверх, кто-то пел в голос, и даже бармен на другом конце зала смахивал слезу — то ли от ностальгии, то ли от боли.
— Я. Ненавижу. Эту песню, — сквозь смех сказал Ландо, хватаясь за голову. — Она прилипчивая, как клей, и тупая, как пит-стоп без колёс.
— Но ты знаешь её наизусть, — парирую я, глядя, как его плечи уже подрагивают в ритм.
— Это... генетическая травма, — заявляет он, вскидывая руки, будто сдаётся.
— Ну всё, теперь ты обязан танцевать, — смеюсь я, подталкивая его вперёд.
— Булочка, ты жестока, — драматично произносит он, но уже делает шаг, вжимая в бит движения настолько абсурдные, что толпа начинает аплодировать. Он прыгает в сторону, делает пару робких "роботов", потом кидает в меня воображаемую бейсболку и... начинает подвывать припев, глядя мне в глаза, как будто это любовная серенада.
Я буквально падаю со смеху, а потом — чёрт с ним — подхватываю мотив и подпеваю. Нас заснимают на камеры, кто-то машет в объектив, кто-то хлопает, и в этот момент, среди безумия, липкого дыма и световых всполохов, я чувствую: вот она, свобода. И она пахнет потом, светится блёстками и звучит как нелепая поп-песня с 2011-го.
Мы с Ландо носились по танцполу, как угорелые, то врезаясь в плотную, горячую от танцев толпу, то кружась вдвоём в своём собственном маленьком вихре безумия. Свет от стробоскопов мелькал как молнии, отражаясь на его лице, в глазах, в пряди волос, прилипшей ко лбу. Его смех звенел у меня в ушах — чистый, заразительный, искренний — и будто перекрывал всю музыку, даже если биты били в грудную клетку, как второе сердце.
Ландо был неудержим. Его руки то и дело тянули меня то в одну, то в другую сторону, словно он пытался станцевать сразу и брейк-данс, и сальсу, и что-то вообще несуществующее. Всё, что он делал, выглядело бы нелепо, если бы это был кто-то другой. Но это был Ландо — и ему почему-то всё сходило с рук.
— Ты похож на пьяного робота с моторикой таракана! — крикнула я, едва удержавшись на ногах, когда он попытался изобразить что-то между макареной и брейком.
— Это мой фирменный стиль! — выкрикнул он в ответ, с гордостью, будто речь шла о победе в Гран-при, и продолжил «двигаться» с удвоенным энтузиазмом.
В какой-то момент музыка сменилась — хаос бита уступил место более медленной, обволакивающей мелодии. Бас стал тягучим, как патока, голос певца — бархатным и низким. Вокруг стало будто чуть тише, мягче, и Ландо, как по щелчку, притих. Он замер, словно кто-то выдернул из розетки заряд энергии. В его взгляде появилось что-то почти трогательное.
— О, это наш момент, — прошептал он, придвинувшись ближе, но в клубной гуле его слова звучали как шёпот старого проигрывателя с царапинами.
— Какой ещё момент? — нахмурилась я, но сердце уже сделало глупый скачок. Он обнял меня за талию одной рукой, другой — поймал мою ладонь. Его ладони были тёплыми, чуть влажными от танцев. Лицо близко. Слишком близко. — Ландо, мы не умеем танцевать медленные танцы, — зашипела я, чувствуя, как щеки начинают предательски гореть.
— Всё просто, — усмехнулся он. — Шаг влево, шаг вправо... и не наступать друг другу на ноги.
— Ты уже наступил, - смеюсь я.
— Это был художественный приём. Ты просто не уловила смысл, - говорит он.
Я фыркнула, но не вырвалась. Мы качались на месте, нелепо, неуклюже, как два пингвина на льду. Он был слишком высокий, я слишком напряжённая, и каждый наш шаг получался асинхронным. Но было... смешно. И тепло.
И вдруг — он резко крутанул меня под рукой. Я пискнула и, потеряв равновесие, влетела в него грудью, почти сбив с ног. Он поймал меня, его руки сомкнулись на моей спине.
— Вот видишь? А говорила — не умеешь. Ты прирождённая партнёрша, - говорю я.
— Я прирождённая жертва твоих трюков, — пробормотала я, но не отстранилась.
Я уже готова была потянутся к нему, чтобы поцеловать его, как вдруг кто-то влетел в нас сзади — плечо, локоть, бутылка? — и Ландо, потеряв опору, рухнул вместе со мной прямо на ближайший диван. Я рухнула спиной, он — сверху, только успел выставить локти, чтобы не впечатать меня в обивку.
— Вот это вход... — пробормотал он, едва не касаясь лбом моего.
Дыхание его било в мои губы, взгляд метался между глазами и ртом. Громкие, пульсирующие удары музыки вдруг стали приглушёнными — или это было моё сердце?
— Ты понимаешь, что мы сейчас выглядим, как герои дешёвой мелодрамы? — прошептала я, чуть хрипло.
— Лишь бы не как герои дешёвого боевика, — отозвался он, не двигаясь. Лицо его было расслабленным, но взгляд — слишком внимательным.
На долю секунды — он замер. Совсем. Будто что-то обдумывал. Что-то важное. Что-то на грани между «сказать» и «промолчать».
— А СЕЙЧАС БУДЕТ ТА САМАЯ ПЕСНЯ, КОТОРУЮ ВСЕ ЖДАЛИ! — гаркнул голос диджея в колонках, как взрыв петарды в тишине.
Ландо застонал, тяжело откатился на бок и прикрыл глаза рукой: — Всё. Я умер.
— Опять Friday? — рассмеялась я.
Он приоткрыл один глаз. — Хуже.
И тут — в динамиках заиграла Macarena. Я расплылась в ухмылке.
— Это судьба, - смеюсь я.
— Это ад, — ответил он обречённо.
— Ты же умеешь её танцевать, - говорю я.
— Вот именно. Поэтому и ненавижу её, - хмурится кудрявый.
— А я люблю. Пойдём, мистер Норрис, покажи, на что ты способен, - смеюсь я.
— Я ненавижу и тебя, — сквозь смех пробормотал он.
Но уже через секунду вскочил, схватил меня за руку и потащил обратно в мясорубку света, звука и смеха. Потому что это был он. Ландо Норрис. А значит — никому не будет покоя.