Мелатонин

   Прошло уже несколько больше, чем половина февраля. Настало время его двадцатых чисел. Почти ничего не изменилось. Во всяком случае, не у Финляндии дома.
   Советский же дом, после просачивания информации – о смерти отца и нахождении Эстонии в коме – к младшим странам, вроде Литвы и Латвии, на несколько дней подряд наполнился плачем, недоверием друг к другу и каким-то вплоть до животного страхом. Все в прямом смысле этого слова шарахались друг от друга, боялись сказать лишних слов и сделать ненужных движений, было не по себе выходить из своих комнат в пустой и холодный коридор. Дом стал пустым, хотя почти никто его не покидал. С чем это было связано, сказать и сложно, и просто одновременно; такие отношения в семье сложились быстро, как по щелчку пальца. Россия как можно дольше пытался сохранить над всеми контроль и не оборвать последнюю связь с братьями и сёстрами, но это тоже не всегда получалось.
Казахстан поначалу прекратил помогать по дому в принципе, ни с кем не общался, часто пропадал. И если бы просто исчезал и один шатался где-то по лесу, но нет; он приходил к Фину, каждый вечер с надеждой стучался к нему в дверь, но Казаху никогда не открывали. Финляндия даже не знал, что к нему приходил Казахстан, потому что не подходил к двери даже взглянуть в глазок.
Казахстан приходил в одно и то же время. Финляндия не открывал дверь в это самое одно и то же время. После ухода Казаха, Фин мог спокойно выйти из дома и прогуляться. Он правда не хотел ни с кем видеться, особенно говорить, оттого и притворялся, что финский дом уже какую неделю пустует.
Остальное не менялось. Финляндия продолжал навещать Эстонию, надеяться на её выздоровление, на то, что она скоро пойдёт на поправку, вернётся домой, что её можно будет выслушать, прикоснуться, поцеловать, поболтать с ней о том, о сём. Достаточно было бы её обнять, на себе почувствовать крепкий обхват её тонких рук вокруг финской талии, то, как она утыкалась носом ему в грудь и горячо выдыхала, тёрлась о него бледной щекой и поднимала заплаканные глаза. Такие... голубые.

У неё были голубые. Финляндия тонул в её глазах при одном только нечаянном эстонском взгляде на него. Эти глаза запускали механизм наслаждения, желания видеть эти два словно подсвеченных сапфира дольше, чувство постоянного голода от недостатка удовлетворения потребности смотреть ей в глаза.
У неё были голубые глаза. И Фин сравнивал их блеск с цветом чистых морских волн. Тогда волн, когда на их вершине образовывалась пенка и вода закручивалась в потоке, обретая иногда смертельную силу.
У неё были не просто голубые глаза. Они были цвета чистейшего толстого льда на том озере, когда сверху на этот небесного цвета лёд осыпался иней. Когда эту толстую прослойку синего льда над охлаждённой водой озера закрывало белым снегом.
Черничный, кобальтовый, лазурный, сапфировый... Цвет этих прекрасных глаз менялся. Это заставляло дыхание замирать, тело дрожать, а мысли останавливаться. Перемены в оттенке были заметны лишь тогда, когда можно было смотреть ей в глаза пристально и продолжительно. Её голова часто лежала на финских коленях, когда эстонский взгляд был направлен вверх, к финскому.
Холодные оттенки никогда не скрывали в глазах того страстного огня, который содержал в себе игривые намёки, понятные Финляндии с первой секунды. А чего только стоил её заведённый взгляд... до невозможности выразительный, искренний, тёплый, любящий.
Как смотрит любящая страна? Так нежно-нежно, так горячо, жгуче, взволнованно, приятно несдержанно. Одним только взглядом Эстония могла выразить свои чувства и мысли, для описания которых не хватало слов.

Любви не нужны слова. Особенно, когда чувства заходят очень далеко. Никогда не стоит придумывать описание тому, чему не надо.
Словами можно извратить чувства, изменить их и невольно начать верить в те слова, которыми ты неправильно описал чувства, а не самим ощущениям. Это опасно последующим убеждением себя в неверном. Мы все привыкли к словам, уже почти всему есть определение или его аналог в другом языке. Точный, на первый взгляд.
Так, любовь определяется «чувством самоотверженной, сердечной привязанности». Бред. Любовь невозможно высказать вот так просто и в четырёх словах, никому даже книгу не написать о том, что это за чувство, но я постараюсь внести, хоть и ничтожный, но вклад в многогранное определение любви.
«Самоотверженность». Что это? «Жертва своими интересами ради всеобщего блага, героический, благородный поступок».
Сильнейшее несовпадение. Любовь – ни в коем случае не самоотверженность. Любовь – никогда не жертва. Любящие друг друга по-настоящему не приносят в жертву ни свои интересы, ни свои ресурсы ни, в конце концов, себя. Две личности, одновременно оставаясь самими собой, что естественно и обязательно для условия существования любви, также сливаются и в одну, их мысли и чувства полностью накладываются друг на друга, совпадают, между двумя возникает взаимное понимание, взаимная помощь.
На пути к становлению самим собой любовь – неотъемлемая составляющая. Можно всю жизнь разбираться в себе самостоятельно, раскладывать всё по полочкам, стараться понять, кто же ты есть и что ты на самом деле чувствуешь, находить описания этому в гордом одиночестве. Это сложно; когда есть кто-то, кто тоже является «несобранным» внутри, вы вместе дополняете друг друга и находите в любимом или любимой часть себя. Когда вы любите – вы развиваетесь, направляетесь в сторону становления своей личности.
Любить сложно. Это большая ответственность. На плечи словно падает тяжёлый груз, на шее что-то затягивается, что мешает говорить в момент осознания прихода взаимной любви, в груди что-то придавливает вас к земле. Голова может перестать быстро соображать, ноги не смогут удерживать вас, может дойти и до такого, когда сесть или лечь будет просто необходимо. Эта тяжесть, этот неожиданный для вас обоих груз – вес любви. И это не мои слова, это слова одного человека, даже чьи не высказанные мысли стали для меня родными. Чем тяжелее в этот момент признания, тем сильнее чувства. В фильмах много раз показано, как хочется прыгать от радости, как в животе появляются бабочки. Может быть и так, но это не отрицает факт веса любви. Ощущать тяжесть от таких чувств будет больно. Предупреждаю, нужно потерпеть.

Этим любовь отличается от влюблённости. Вот влюблённость – есть жертва, восхитительное чувство. Это состояние фальшивой любви ослепляет настолько, что вы уже готовы боготворить выбранного вами человека. Жертва – это незаметно происходящая остановка, полное прекращение развития личности, иногда вплоть до уничтожения личности одного человека (жертвы) как таковой – разбитое сердце, неоправданные ожидания, изначально не выполняемые обещания. Так, возвышая другого человека над собой, приносите в жертву себя вы сами. Это не любовь.
Правда стоит это осознать, понять и проверить через метод проб и ошибок, это так. Нужный человек почувствуется по-новому, не как все остальные, сразу. А может, и не сразу. Вы не будете зависимы от опьяняющего чувства влюблённости.
В любом случае, у каждого человека своё определение любви. Поделившись с вами своими мыслями на эту тему, я продолжаю историю.

Финляндии захотелось выйти на улицу. Солнце уже зашло за верхушки острых тёмно-фиолетовых ёлок. Время, когда последние солнечные лучи ещё вроде бы и есть над землёй, но они слабо освещают всё вокруг, принято называть сумерками. Смеркалось; краски холодного дня бледнели неумолимо. Предметы, если ночью и теряли привычные оттенки, то взамен этого приобретали объём и пронизывающую всё тайну.
Фин вышел из дома, прикрыв за собой дверь, но не закрыв её на ключ. Перед выходом он, спустя долгое время, всё-таки взял на руки Хельва и пару минут постоял с ним в коридоре, крепко, но мягко обняв и уткнувшись носом в его шёлковую шерсть. Они оба отвыкли от объятий, между хозяином и котом возникли отношения безразличия, хоть друг другу страна и животное сейчас были нужны, как никогда.
Финляндия почувствовал такое необычное, сильное и притягивающее к себе тепло, исходившее от кота, почти влечение к горячему кошачьему телу. От Хельветти пахло любовью и лаской. Как раз тем, чего Фин оказался по своей же вине лишён.
Финляндия опустил кота на пол и провёл своими ладонями по ногам вниз, чтобы отряхнуть небольшое количество кошачьей шерсти с джинс. Каждый длинный белый волосок, отцепившись от одежды, сначала покружился в воздухе, волос был лёгок и невесом, потом плавно опустился к полу и наконец осел на ковре. Хельветти внимательно понюхал свою выпавшую шерсть и, не найдя в ней ничего интересного, развернулся и проворно потрусил на кухню; пока кончик хвоста Хельва не скрылся за углом в коридоре, Фин не выходил из дома, а только в спокойном ожидании держал ладонь на ручке двери.

   24 февраля у Эстонии день рождения. Совсем скоро, всего лишь через четыре дня. Хотя, целых дней уже осталось только три. Она до сих пор не очнулась, всё так же спит. По словам Германии, состояние Эст либо не меняется, либо меняется иногда, и в лучшую сторону. Финляндия очень рад слышать каждый раз одно и то же: «с ней всё хорошо...» и дальше подробности изменений к лучшему, однако в его душе всё же осталось немного тоски. Грусти. От одиночества.
   Финляндия боится привыкнуть к одиночеству. Эстония теперь живёт только в его голове, в его воображении она улыбается, смеётся, танцует под свою любимую музыку. Какая у неё любимая музыка?..
   — Я не знаю... — ответил он сам себе, и его душу словно разодрало острыми кошачьими когтями, и эти рваные остатки, как рваные шторы, или как любая другая ткань, теперь болтаются на холодном февральском ветру и с каждым движением отрываются сильнее, принося острую боль, тянущую вниз.
Много ли Фин знает про Эст? Знает ли он её мечты, любимые цвета, запахи, вкусы? В курсе ли он о её снах, секретах, страхах?
Нет. Получается, Финляндия знает только её тело, и то не полностью, но не её душу?..
У неё красивое тело. Бледная кожа, красивые изгибы, ещё такая невинная, аккуратная, не до конца сформировавшаяся настоящая женская фигура, привлекающая своей «нетронутостью». Она сама вся ещё маленькая. Тело и правда было желанным. Тёплое, часто горячее там, где живот и внутренняя сторона бёдер.
Движения – изящные, лёгкие. За плавной мягкостью которых Финляндия мог наблюдать часами напролёт. Вот, например, ему нужно было сделать что-то, связанное с работой. Чаще это было ненавистное требование от других стран. Но, если Фин даже и соберётся выполнить поручение, то как только он увидит, как по дому какие-нибудь дела делает Эст... на этом всё. Работа приобретала постоянно обновляющийся статус «сдам завтра». Так было почти каждый раз; Финляндия торопился наблюдать за Эстонией. За её обычной работой в их доме. В ней – никаких лишних действий. Ничего лишнего. В Эст всё было идеально; в её теле.

«Какова её душа? — вопрос, весь такой нежный, красивый, да и вообще – хорошо, что Фин задумался об этом, но вот само существование вопроса.. на который не было ответа. Это ранило. — Я не знаю. — казалось бы, ударение нужно было поставить на слова «не знаю», но ярче выделилось «я». Так получилось. Финляндия понимал, что именно он и должен знать ответ на этот вопрос.»
   Никто больше не должен, даже не способен. Теперь он – родная и самая близкая для неё страна. Как так можно было.
   «Я виноват.. — признался Финляндия, — я исправлюсь.»
   — Эсти, — прошептал Фин и поднял голову к тяжёлому серому небу, полному туч, вот-вот готовых вылить свою накопленную воду на землю, — если ты меня слышишь, то пожалуйста.. снова, только если это возможно, прости меня. Не только за то, что я допустил ужасную ошибку на дороге, что привела тебя к больничной палате, но и за всё остальное.. пожалуйста?»
   Небо ответило Финляндии первыми за сегодня каплями дождя. Они, холодные, упали на финское лицо, смешались с горячими слезами и быстро стекли вниз, по шее, впитавшись в свитер под курткой. Фин вздрогнул, когда такие капли начали скатываться по его лицу чаще. Становилось мокро, а из-за ветра – ещё и прохладно.
   Но Финляндия, как он сам считал, заслужил это. И замёрзнуть на улице вполне могло было быть наименьшим из наказаний, что он заслужил, и на что вообще был готов, когда дело касалось ответа за свои поступки.

Финляндия опустил голову вниз. Под ногами, при каждом его шаге, даже самом осторожном, хрустел снег. Он лежал ещё на километры вокруг. Просто снег. Он вообще когда-нибудь здесь тает? Деревья иногда разрывали белое полотно снега: под елями нередко появлялось тёмное пятно – где снег подтаивал, оголив чёрную землю. Только неглубоко она оказывалась плодородной. На самом деле внизу была глина, а ещё чаще – лёд.
   Фин засмотрелся на снег под ногами. Потом отвёл от него уставший и заскучавший взгляд, перевёл его на дорогу, по которой ему сейчас придётся идти. Темнеющее небо над головой затягивалось тучами ещё быстрее. Их плотность спровоцировала ещё более сильный дождь. Наступившим сумеркам в сговоре с тучами было ещё проще окружить Финляндию и сделать так, чтобы он заблудился.

   Фин больше не смотрел, куда идёт, и не надеялся вообще куда-либо прийти в итоге. Из глубины души кричало одно немного странное желание. Непривычное, новое влечение.. потеряться. И не просто среди снежных холмов и елей потерять выученную наизусть (этим она его и раздражала) дорогу домой, но и чтобы его потеряли остальные.
   И желательно, чтобы не искали потом. Хотелось быть забытым. Чтобы никто не притворялся, как же сильно он переживает о пропаже страны.
   Финляндия смутился. Сейчас он спорил сам с собой насчёт возможности осуществления этой навязчивой мысли. Фин не мог даже начать нормально думать об исполнении этой идеи потому, что вечно отвлекался на дорогу. Для того, чтобы потерять путь домой – нужно было потерять эту чёртову дорогу. Финляндия сворачивал с неё, еле видной, заснеженной, но всё равно краем глаза следил, куда она вела. Делал это невольно. Он каждый раз шёл с ней параллельно. Отдалялся от дома, уходил от дороги, но в конечном итоге – что? Фин всё время ловил себя на мысли, что знал, как вернуться домой. Знал, насколько далеко ушёл от дороги, и куда ему повернуть, чтобы встретиться с ней снова.
Это раздражало. Появились чувства безысходности и отчаяния. Отчаяние – достаточно мощное оружие. Когда ощущаешь такое, скажешь что угодно и кому это будет удобно. Тебя запросто использовать в чужих целях, заставить пойти против своих же собственных принципов. Тихая ярость и отчаяние росли, пока Финляндию не остановил резко открывшийся перед ним обрыв.
Этот знакомый обрыв предшествовал озеру. Тому самому, где они с Эстонией когда-то играли в догонялки, промокли, и откуда Фин нёс Эст домой на руках. Она была такой лёгкой.. пёрышко. Его пёрышко.
Стемнело быстро.
Финляндия сидел на краю обрыва, свесив вниз ноги, но не спускаясь ко льду. Ему почему-то не хотелось выходить на озеро. Но, если бы он был полностью уверен в его ненадёжности – вышел бы на лёд, не задумываясь. Фин стучал тяжёлыми ботинками по стенке обрыва, и от этого с верхних камней вниз сыпался снег. Из-за темноты озеро видно не было, и казалось, что снег падает в глубокую пропасть. Наблюдать за этим было приятно, в животе проносилось волнение при каждом ударе ботинка об овраг. Финляндия брал в руки снег, делал из него снежок и кидал от себя на десяток метров вперёд, пытаясь докинуть до озера. Глухой стук снега о лёд означал попадание снежком куда надо.
Фину надоели снежки и лёд, и он откинулся назад, упав на снег спиной и чуть-чуть зарывшись в нём. Снег повторил форму головы, как подушка с «памятью». Как только Финляндия лёг так, ему захотелось спать.
Было поздно. Ложиться спать прямо на снегу было не очень хорошей идеей, но Фину было немного всё равно. Домой идти он не хотел. Дорога обратно точно бы отогнала хрупкое, словно маленькая пугливая птичка, чувство сонливости.
Финляндия смотрел на тяжёлое свинцовое небо, наглухо затянутое тучами. Дождь перестал. Ещё с тех пор, как Фин подходил к озеру, он уже прекратился. Сумерки получили полную власть по всей ранее видимой территории. Пусть теперь делают, что им захочется.
«У неё скоро день рождения..»
Финляндия снова пришёл к таким мыслям, продолжая смотреть сонными глазами перед собой – на небо.
«Есть ли хоть малая вероятность того, что она придёт в себя через четыре дня? Проснётся в свой восемнадцатый день рождения? — Фин задумался. — Ей уже 18..»
Задумался над этим числом, и стал понемногу засыпать. Прямо на снегу. Ночью.

Разбудил его непонятного происхождения свет. Словно кто-то светил фонариком в глаза, какие-то странные блики, в стороне что-то мигало. Финляндия не открывал глаза. Он и не слышал ничего подозрительного. Не слышал вообще ничего. Может, слишком замёрз лежать на снегу настолько долго? Сколько он так вообще проспал?
С трудом открыл глаза. Увидел северное сияние, но спросонья, то есть сразу, так и не понял, что это за переливы света и игра его отражений в бывшем до этого чёрном небе. Преобладали восхитительные фиолетовые и волнующие синие цвета. Последние невольно напоминали яркий режущий свет проблескового маячка, той же лампочки, у скорой помощи. Тоже синий. Тоже мигающий, заставляющий громко сглотнуть. Фиолетовый цвет у сияния успокаивал после незамедлительных противных воспоминаний от синего цвета.
Фин положил скрещенные руки на живот и продолжал наблюдать за северным сиянием. С улыбкой, ещё он думал о дне рождения Эст.

   Финляндия уже знал, что ей подарить. А пока он лежал на снегу. Смотря в небо на сияние, думая о своей Эстонии, о её наступающем дне.
   Холод обступал Фина только снаружи, к сердцу пути он не знал.