18 глава
Воздух настоящего леса был сладким нектаром после удушающей сладости Забвенных Снов. Мы лежали на прохладной земле, вдыхая запах хвои и влажной почвы, и слушали привычные, успокаивающие звуки ночи: стрекот кузнечиков, уханье совы, шелест листьев на ветру. Казалось, мы вернулись домой. Но это ощущение было обманчивым, как тишина перед бурей.
Первой поднялась Варя, отряхивая с одежды прилипшие травинки и остатки сновиденческой пыли. Ее взгляд был острым, как лезвие, и устремленным на город, раскинувшийся внизу, в долине. Огни его были привычными, но что-то в их мерцании было не таким, тревожным.
«Вставайте, — ее голос прозвучал резко, нарушая уставший покой. — Нам нельзя здесь оставаться».
Мы с трудом поднялись на ноги. Ноги дрожали от перенапряжения, а веки отяжелели. Аленка помогала подняться родителям. Лилия и Святослав выглядели совершенно изможденными; их лица были серыми от усталости, а глаза, еще несколько минут назад сиявшие радостью, теперь потухли и смотрели внутрь себя. Долгий сон и последовавший за ним побег вытянули из них все силы.
«Как вы себя чувствуете?» — тихо спросила Аленка, с тревогой глядя на них.
«Как после долгой болезни, доченька, — попытался улыбнуться Святослав, но улыбка вышла кривой и болезненной. — Тело не слушается, а в душе... пустота. Я почти ничего не чувствую».
«Наш дар... он притупился, — добавила Лилия, прижимая руку к груди. — Раньше я чувствовала каждое дерево, каждое живое существо в лесу, как легкое покалывание на коже. Сейчас... тишина. Как будто на нас надели колпак».
Это было хуже, чем мы думали. Их магия Эмпатии была не просто ослаблена — она была парализована. А без нее мы были слепы и беспомощны против Тосканы.
Мы медленной, уставшей процессией двинулись в сторону города. Чем ближе мы подходили к его окраинам, тем сильнее становилось тревожное предчувствие. Воздух, который у леса был чистым и свежим, здесь становился тяжелым, спертым. Он был не грязным, а... безжизненным. В нем витал едва уловимый запах пыли, оставленной без внимания, и увядших цветов.
Первыми признаками надвигающейся беды стали люди. Было еще рано, на улицах встречались лишь редкие прохожие — те, кто шел на ночную смену или возвращался с вечеринки. Но и они вели себя странно. Двое молодых людей, которые обычно болтали без умолку, шли молча, уткнувшись в телефоны, их плечи были напряжены. Женщина с собакой резко дернула поводок, когда пес попытался обнюхать пожухлый цветок, и прошипела: «Отстань!». В ее голосе не было злобы, лишь раздражение и апатия.
«Что с ними?» — прошептала Маша, с беспокойством оглядываясь по сторонам.
«Это ее влияние, — тихо сказала Снежка. Она шла, слегка пошатываясь, и проводила пальцами по стволам деревьев, растущих вдоль тротуара. — Растения... они не больны. Они в печали. Им не хватает внимания, любви. Магия связей иссякает, как родник в засуху».
Мы дошли до площади, где находились «Ягоды-Малинки». Обычно даже ночью это место казалось уютным, с теплым светом из окон и сладким ароматом, витавшим в воздухе. Сейчас же кафе выглядело осиротевшим. Окна были темными, а дверь закрыта наглухо, хотя в это время старый владелец, дядя Яша, обычно мыл полы и готовил тесто к утру.
«Может, он просто приболел?» — предположила я, но в душе уже зрело леденящее душу понимание.
Варя, не говоря ни слова, подошла к двери и дернула ручку. Дверь не была заперта. Она скрипнула и открылась, впустив нас в темноту и тишину.
Внутри пахло не свежей выпечкой и ванилью, а кисловатым запахом скисшего молока. Свет от уличных фонарей, пробивавшийся сквозь окна, выхватывал из мрака знакомые столики, стулья, стойку. Все было на своих местах, но душа этого места, его магия, исчезла.
«Дядя Яша?» — позвала Аленка.
Из-за стойки послышался шорох, и появился старик. Его обычно румяное, доброе лицо было бледным и осунувшимся. Он смотрел на нас пустым, отсутствующим взглядом.
«А...девочки, — его голос был безжизненным. — Закрыто уже. Идите домой».
«Дядя Яша, что случилось?» — спросила я, подходя ближе.
Он пожал плечами, медленным, усталым движением.
«Что может случиться?Ничего не случилось. Все как всегда. Просто... незачем больше тут сидеть. Люди стали какие-то злые. Вчера две подруги так из-за столика поругались, что чуть до волос не дошло. Из-за чего? Из-за того, кому последняя ягодка в мороженом досталась. Ерунда. Вся жизнь — ерунда».
От его слов стало по-настоящему страшно. Если даже дядя Яша, этот неизменный источник доброты и жизнелюбия, поддался всеобщей апатии...
«А мороженое? — не унималась Варя, подходя к холодильной витрине. — Можно взять?»
Старик махнул рукой.
«Берите,если хотите. Оно какое-то... не такое. Будто песок во рту».
Варя достала четыре стаканчика и раздала нам. Мы машинально взяли их. Я отломила кусочек вафельного стаканчика и отправила в рот ложку клубничного мороженого.
И обомлела.
Оно было безвкусным. Не испорченным, не горьким — просто пустым. Оно таяло на языке, как ледяная вода, не оставляя после себя ни сладости, ни ощущения праздника, ни того самого легкого покалывания. Это была просто замороженная масса. Магия радости, которую дядя Яша незримо вкладывал в свое волшебное лакомство, испарилась.
«Ничего не чувствую, — растерянно прошептала Маша. — Оно как картон».
«Это повсюду, — сказала Снежка, глядя в окно на темный город. — Ее магия... она не уничтожает. Она опустошает. Высасывает смысл из всего».
Мы вышли из кафе, оставив дядю Яшу в его добровольном заточении. Нам нужно было укрытие. Мы повели Лилию и Святослава в мою квартиру — это было самое безопасное место.
По дороге мы видели все новые и новые свидетельства тлетворного влияния Тосканы. В одном из окон многоквартирного дома мы увидели, как молодая пара с криками и упреками размахивала руками, а их ребенок плакал в соседней комнате. В другом — пожилая женщина сидела у окна и безучастно смотрела в пустоту, а на подоконнике вяли прекрасные герани, которым она раньше посвящала все свое время. Фонари горели тускло, словно и они потеряли волю к свету.
В моей квартире мы наконец смогли перевести дух. Лилия и Святослав тут же прилегли на диван, их силы были на исходе. Аленка накрыла их пледом, и ее лицо выражало такую смесь любви, страха и беспомощности, что у меня сжалось сердце.
«Им нужно время, — констатировала Снежка, накладывая руки на их лбы и пытаясь поделиться силой природы. Но ее энергия, обычно такая живительная, скользила по ним, не задерживаясь, как вода по стеклу. — Их дар... он связан с душой. А душа ранена. Мы не можем исцелить это просто так».
«Времени у нас нет! — воскликнула Варя, нервно прохаживаясь по комнате. — Смотрите!» Она подошла к окну и раздвинула занавески.
Туман над городом, который мы видели из леса, сгустился. Теперь он был цвета запекшейся крови и пепла, и в его глубине иногда пробегали зловещие фиолетовые молнии. От него веяло таким леденящим душу одиночеством, что хотелось плакать.
«Мы должны понять, что она задумала, — сказала я, пытаясь сохранить спокойствие. — Мы не можем бороться с тем, чего не понимаем».
Маша уже сидела за столом, окружив себя своими гаджетами и древними фолиантами, которые мы успели захватить из библиотеки ее бабушки. Ее пальцы летали над клавиатурой, а глаза быстро пробегали по строчкам, испещренным старославянскими символами.
«Солнечное затмение, — вдруг отчетливо произнесла она. Все взгляды устремились на нее. — Оно наступит через три дня. В полдень».
«Почему это важно?» — спросила Аленка.
«Потому что в момент затмения границы между мирами истончаются до предела, — объяснила Маша, снимая очки и протирая переносицу. — Не только между сном и явью, но и между... всем. Между людьми. Между их душами. Нити, связывающие реальность, становятся видимыми и уязвимыми».
Снежка, стоя у окна и глядя на ядовитый туман, медленно кивнула.
«Я чувствую это.Она готовит что-то ужасное. Она хочет не просто уничтожить город. Она хочет разорвать саму ткань, что нас всех объединяет».
Варя резко обернулась.
«Великий Разрыв».
Слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие.
«Ритуал Великого Разрыва, — продолжила Маша, снова надевая очки, и ее голос стал лекторским, словно она зачитывала доклад. — Древнее, запретное заклинание. Оно требует колоссальной силы. Силы, способной не просто разорвать физический объект, а разорвать саму связь между вещами. Между друзьями, между влюбленными, между родителями и детьми, между человеком и его любимым делом...»
«...Между мной и моими родителями», — тихо, с ужасом, договорила Аленка.
Мы замерли. Теперь все стало на свои места. Тоскана охотилась за даром Лилии и Святослава не для того, чтобы просто им обладать. Она хотела его извратить, использовать как отмычку, как гигантский рычаг, чтобы в самый уязвимый момент — во время солнечного затмения — обрушить всю сложную, невидимую паутину, что скрепляет мир.
«Если она преуспеет... — начала я, но голос мой сорвался.
«Если она преуспеет, — закончила за меня Варя, и ее лицо было жестким, как камень, — то не будет ни любви, ни дружбы, ни радости. Останется только... тоска. Вечная, безысходная тоска. Каждый человек будет одинок в своей собственной, изолированной вселенной. Город превратится в склеп живых призраков».
Мы смотрели друг на друга, и в глазах у каждой из нас читалось одно и то же: леденящий ужас. Мы столкнулись не с монстром, которого можно победить заклинанием. Мы столкнулись с самой сутью тьмы, с антитезисом всего, за что мы сражались.
Аленка подошла к дивану, где спали ее родители, и взяла их за руки.
«Нет,— сказала она, и ее голос, тихий, но полный непоколебимой решимости, прозвучал громче любого крика. — Этого не будет. Мы остановим ее. Мы должны».
Но как? Наши силы были ничтожны перед такой угрозой, а единственное оружие, способное ей противостоять, — магия Эмпатии — было парализовано. У нас было три дня. Три дня до конца света, который наступит не с огнем и грохотом, а с тихим, всепоглощающим вздохом отчаяния.