10 глава
Юлия
“… четыре, пять, шесть, семь…” — прилипнув носом к экрану компьютера, вожу по нему пальцем, боясь просчитаться с заказом шприцев, который оформляю уже битый час.
В глазах песок. Цифры на экране нечеткие и размытые, словно я смотрю на них через мокрое стекло. Моя голова взрывается. Под конец дня в ней плавятся мозги и вся входящая информация, поэтому реагирую на голос Маруси с задержкой.
— Мам, я есть хочу, — булькает она.
— Восемь, девять…
— Ну, мамочка…
— Сейчас…
— Ма-ам, мы еще долго? Я устала. Мам?
— Да…
“Раз, два, три…”, — внутренне чертыхнувшись, начинаю считать сначала.
В конце года навалилось будто все и сразу, единственное, что спасает — через неделю я закончу семестр и уйду на каникулы.
— Мама… Ты сказала насчет моих трусов?
— Вот черт… — бормочу, вскинув голову.
Откинувшись на спинку кресла, перевожу слезящиеся глаза на дочь. Маруся сидит на пластиковой табуретке в детском уголке дедовой стоматологии и рисует на доске какую-то абракадабру. Вся перепачканная…
Перед моей стойкой возникает клиент с атрофированной после уколов челюстью, мычанием и жестами мужчина извещает о том, что хочет расплатиться.
Заглянув в монитор компьютера, вижу выставленный отцом счет и ввожу сумму на платежном терминале.
Дождавшись, пока звякнет дверной колокольчик и хлопнет дверь, достаю из кармана халата телефон и быстро набираю воспитательницу, про которую напрочь забыла.
— Добрый вечер… — прикрыв ладонью рот, смотрю на Марусю, напрягая мозги, чтобы вспомнить, как зовут ее воспитательницу. — Ольга Павловна…
— Петровна, — поправляет без претензии.
Навострив уши, Маруся выпрямляется и растягивает губы в озорной улыбке, от которой на щеках появляются милые ямочки. Приложив палец к губам, велю ей молчать.
— Это мама Марии Власовой, извините, что поздно…
— Что-то срочное?
— В пятницу на мальчика из Марусиной группы надели ее запасные трусы…
Дверной колокольчик снова звенит, но я точно знаю, что никаких записей на сегодня больше нет, поэтому разворачиваюсь на кресле с вежливой дежурной улыбкой, чтобы прогнать пришельца.
На секунду меня парализует, пока слушаю в трубке назидательное:
— Да, форс-мажор, вы же не будете по этому поводу… расстраиваться?
Теряю нить разговора, в то время, как дверной проем заслоняет собой… Милохин.
На его голове дурацкая красная шапка с помпоном, которая ярким пятном выделяется на фоне черной парки и черных спортивных штанов, в которые одет.
— Форс-мажор… — повторяю, скрипнув креслом.
Как?! Как он здесь оказался?
С момента нашей последней встречи прошло чуть больше суток, и за это время, касаясь мыслей о нем, я одергивала руки, как от горячего утюга.
Вычеркивать Данилу Милохина из своей жизни я научилась давно, но мой пульс предательски подпрыгивает, когда вижу его фигуру, которая продвигается внутрь помещения, скрипя линолеумом под кроссовками.
За ним с улицы тянется морозная свежесть, на шапке все еще поблескивают редкие снежинки, сообщающие о том, что снаружи идет снег.
Я понятия не имею, что творится за входной дверью, мы с Марусей торчим в стоматологическом кабинете отца больше трех часов. С того момента, как после учебы забрала дочь из детского сада.
Даня осматривается и останавливает взгляд на мне, повернув свое гладковыбритое лицо. Отдохнувший и… красивый, чтоб он провалился!
— Да, это же детки, — влетает в мое ухо. — Всякое бывает.
Собравшись с мыслями, быстро говорю в трубку:
— Если мальчик писается, то ему не мешает иметь свои запасные трусы. Маруся расстроилась. Это ведь ее вещь.
— Приносим извинения.
Исподлобья наблюдая за тем, как Милохин подходит к стойке, излагаю свое требование:
— Я… я бы хотела, чтобы впредь такие вопросы вы согласовывали со мной.
Мне мерещится, что она фыркает, но вслух отвечает:
— Обязательно.
— Я очень надеюсь на понимание. Спасибо, Ольга Пав… Петровна, — быстро завершаю звонок, бросив телефон на стол.
Возвышаясь над стойкой, Даня трогает приклеенные по периметру новогодние украшения и складывает на стойке локти, откашливаясь и говоря:
— Привет.
— Мы закрываемся, — привстав с кресла, выдергиваю из-под его рук стопку рекламных буклетов. — Если у тебя экстренно, то обратись в областную стоматологию. Она принимает круглосуточно.
Он успевает прихватить один из буклетов и сунуть себе в карман с невозмутимым видом.
— Это рекламная брошюра вставных челюстей на силиконовых присосках, — информирую его. — Зачем она тебе?
— Я же хоккеист, — пожимает плечом.
Поджав губы и постучав стопкой по столу, убираю ее в ящик.
— У вас уютно, — крутит головой, изучая наш очень скромный интерьер.
— Что ты тут делаешь? — спрашиваю, понизив голос. — Как ты… нас нашел?
— Искал, — поворачивает ко мне лицо. — И нашел.
Мне сложно отвести от него глаза, он как чертов магнит. Следы от его пальцев до сих пор цветут на моей заднице, и их не стереть ластиком, как и его самого. Только забыть. Снова. Внутри что-то дрожит от этой мысли, мне нужно на свежий воздух, и срочно!
— Зачем искал? — спрашиваю, сложив на груди руки.
Порывшись в кармане, выкладывает на стойку какие-то новогодние флаеры, на которые смотрю с недоверием.
Даня снова откашливается и поясняет:
— Завтра в парке “Трехсот лет” всякие… штуки…
— Штуки? — уточняю с наигранным интересом.
— Да… — смотрит на меня с таким видом, будто напрягает мозги. — Концерт какой-то и… ярмарка. Хочешь пойти?
— С тобой?
— Да, со мной, — кивает.
— Нет, не хочу, — отвечаю с улыбкой.
— Мам… — слышу тихое лепетание Маруси. — Что такое ярмарка?
Резко повернув голову, Даня смотрит вниз на угол стойки, где, как я догадываюсь, теперь стоит моя дочь. Допускаю, что заметить ее сразу в детской игровой зоне ему мешал рекламный стенд, за которым она спрятана.
Образовавшаяся тишина играет на моих нервах.
Маруся — те личные границы, которые я оберегаю как дикая кошка, поэтому напрягаюсь от пяток до макушки.
Сердце дергается, когда Милохин опускается на корточки, скрываясь с глаз за бортом стойки так, что я вижу только кусок красного помпона от его шапки.
— К-хм… привет… — слышу его приглушенный голос и быстро выкарабкиваюсь из кресла, замирая у края стола.
— Здравствуйте…
Прилипнув боком к стойке, дочь смотрит на Милохина с осторожным интересом, от которого у меня вдруг начинает сосать под ложечкой, а он смотрит на нее в ответ: обводит глазами самое важное в моей жизни лицо, будто хочет запомнить так, чтобы никогда не спутать с другой маленькой девочкой. Будто ему есть хоть какое-то дело до моего ребенка.
Во мне борются недоверие и предательское желание увидеть это чертово понимание, что моя дочь исключительная и неповторимая. От этого в груди все переворачивается.
— Я Марк, — протягивает он ей руку, но быстро убирает, когда Маруся никак не реагирует.
Милохин выглядит так, словно ему жарко: расстегивает молнию парки до середины и стягивает с головы шапку, комкая ту в ладони.
— Я иду на новогоднюю дискотеку… — невпопад сообщает Маруся. — С Максом… У него есть снегоход…
— Вау… — Милохин чешет пальцем бровь. — Хочешь снегоход?
— Нет! — выпаливаю по наитию, понятия не имея, что у него в голове.
— У-у… — мотает она головой. — Макс играет в хоккей. Но мама говорит, что все хоккеисты — отстой.
— Мама так говорит? — уточняет.
— Да. Они не заканчивают школу. Таня говорит, что все они двоечники…
— Серьезно?
— А мне Максим нравится… но мама говорит, что Богдан лучше, он занимается танцами… он красивый. Но Макс красивее… И Максим не носит лосины, как Богдан…
— Богдан носит лосины? — бормочет Милохин.
На его лице такая серьезность, будто он общается со своим агентом, а не с маленькой девочкой.
Тычком в сердце отдается понимание, что он понятия не имеет, как с ней общаться, от этого его словарный запас скукожился, а искренняя вовлеченность служит для моей дочери сигналом присесть на его уши еще активнее.
— Ну он же танцор! — поясняет она с хихиканьем.
— Иди, одевайся… — подталкиваю ее к шкафу, чтобы прервать этот поток бессмыслицы.
Сорвавшись с места, несусь в смежную комнату, в которой находится стоматологический кабинет.
Я не хочу проверять что будет, если нашего «посетителя» увидит мой отец. Не думаю, что он узнает лицо моей первой любви, но ведь они общались и были в нормальных отношениях.
Для моего отца Милохин всегда был «хорошим парнем», дисциплинированным и ответственным, а для Михаила Гаврилина такой набор — номинация на золотую медаль, тем не менее мои планы отправиться на Новый год в Канаду отец перечеркнул.
Для него, как для человека, который сам не был за границей ни разу, — это было слишком.
Я злилась, но знала, что поеду, даже если придется сбежать. Я верила, что праздник отмечу с любимым парнем, по которому тосковала, и моя виза к декабрю была готова.
Знаю, что в кабинете папа один, но все равно делаю короткий предупреждающий стук в дверь, прежде чем ее приоткрыть.
Оставшись стоять в дверном проеме, возбужденно спрашиваю:
— Ты еще долго?
Склонившись над столом, отец загружает использованные инструменты в автоклав и, не оборачиваясь, отвечает:
— Нужно здесь все убрать и подготовить на завтра. Там кто-то пришел?
— Никто, — отвечаю быстро. — Мы поедем домой. Маруся голодная…
— Вызвать вам такси?
За спиной слышу голос Милохина и тараторю, прежде чем резко закрыть дверь:
— Не надо! Мы… сами…
Возвращаясь назад, слышу обрывки фраз, которыми Маруся продолжает забрасывать Даню, пока, сидя на табуретке, бездумно вколачивает ногу в зимний ботинок.
Ее внимание отдано Милохину так же, как его — моей дочери. Засунув руки в карманы парки, он смотрит на нее сверху вниз, возвышаясь во весь свой рост.
Его улыбка и глуповатое выражение лица…
Эта картина в состоянии раскачать опору у меня под ногами.
Я злюсь на него, раздражаюсь, в то время как моя дочь говорит без умолку:
— Я хожу на фигурное катание… у меня хорошая… эта… как ее, мам?
— Координация, — открыв шкаф, достаю оттуда наши куртки, поймав взгляд Дани в зеркале на дверце.
— А вы катаетесь на коньках?
Безжалостно жую губы, почти желая, чтобы он поразил ее своей профессией.
Переведя взгляд с меня на Марусю, Милохин отвечает:
— Да. У меня тоже хорошая координация.
Дочь хихикает, а Даня переминается с ноги на ногу.
Быстро надеваю на себя пуховик, вручая Марусе шапку и усаживаясь перед ней на колени, чтобы помочь застегнуть куртку.
— Я в пятницу выступала. Папа не смог прийти посмотреть… У него были дела… Он подарил мне говорящего хомяка! У вас есть говорящий хомяк?
Упоминание Власова осадком выпадает где-то в желудке. Я ничего не должна объяснять стоящему рядом мужчине. Ничего. Ни того, как Маруся появилась на свет, ни того… откуда она взялась, но все равно кошу на него глаза.
— Нет, — отвечает Милохин. — У меня есть игрушечный джет.
— А что это? — Маруся смотрит на него с любопытством, от которого приоткрывает рот.
— Это… — Даня хмурит лоб и его чешет. — Реактивный самолет.
— Он разговаривает?
— Да, — отвечает с улыбкой. — Он поет песню…
— Какую? — с интересом спрашивает Маруся.
— Гимн одного хоккейного клуба…
Догадываясь, чей гимн поет его чертов самолет, прошу, вставая:
— Боже…. Только не нужно петь, ладно?
Дочь заливается смехом, а Милохин прикусывает изнутри щеку.
Взяв Марусю за руку, тащу ее к двери, на ходу прихватывая со стола свою сумку. За спиной слышу скрип кроссовок.
Я и секунды не думала, что придется просить его идти за нами, ведь он приехал сюда не на прием записаться, а потому что «искал».
Толкаю входную дверь, и в лицо ударяет колючий ветер.
Придерживая одной рукой дверь, второй натягиваю Марусе капюшон практически до кончика носа и быстро веду ее вниз по ступенькам крыльца.
Как только ноги оказываются на тротуаре, Милохин ловит мой локоть и останавливает, перешагнув через пару ступеней сразу.
Он успел надеть на голову свою дурацкую, но все же забавную шапку, и я смотрю на него, подняв вверх лицо. Опустив свое, говорит:
— Я на машине. Подвезу вас.
Из его рта вырывается облачко пара. На шапке тут же оседают снежинки. Я знаю, что последние семь лет он провел в дико холодном климате, но понятия не имею, сделало ли это его закаленнее. Вопрос, который могла бы ему задать, будь он кем-то другим. Кем-то другим в моей жизни…
— Мы живем за мостом. Там сейчас километровые пробки. Мы поедем на трамвае, так удобнее, — объясняю, словно села бы в его машину, не будь этих чертовых пробок.
Даня смотрит так, будто глазами провожает движения моих губ. От этого под одеждой мне становится тесно и жарко. Чтобы не смотреть на его губы, разворачиваюсь и говорю быстрое:
— Пока.
— До свидания, — пищит Маруся, когда снова хватаю ее за руку и тяну в сторону трамвайной остановки.
Втягивая через нос колючий воздух, прислушиваюсь к тишине за спиной. Я не слышу шагов, и эта тишина вызывает приступ горечи в горле.
— Давай быстрее… — поторапливаю дочь, видя наш трамвай, подъезжающий к остановке.
Прячу подбородок в высоком воротнике пуховика и ускоряюсь, не упуская из вида трамвайного хвоста, будто это поможет его задержать.
Придерживая Марусю двумя руками, помогаю взобраться на первую высокую ступень в распахнутых дверях и следом забираюсь сама.
— Извините…
Резко обернувшись, вижу, как вместе с группой торопящихся пассажиров в трамвай заходит Милохин…