20 глава
Юлия
Я знаю, что страх может быть паническим.
Может быть животным, всепоглощающим, первобытным. Неуправляемым!
А мой страх… он парализующий… такой, что не ощущаю ни рук, ни ног, ничего!
Именно так я чувствую себя, находясь в вихре проносящихся перед глазами картинок, — парализованной.
Пока Даня загоняет машину на обочину, пока его голос гремит в салоне, я не могу пошевелиться и не различаю слов.
Даже после того, как сам он выскакивает наружу и несется к кювету, я продолжаю неподвижно сидеть.
Наблюдая, как чуть впереди на обочину въезжает еще одна машина — тот самый внедорожник, который минуту назад отделял нас от “Порше”.
Я просто фиксирую…
Фиксирую это, словно наблюдая со стороны. Стать частью происходящего мне мешает звон в ушах от моего крика, и он не уходит, даже когда отстегиваю ремень и толкаю дверь.
Колени подгибаются, как только опускаю ноги в рыхлый снег.
Ухватившись за дверь, смотрю на незнакомого мужчину, который выскакивает из салона внедорожника и проносится мимо, тоже скрываясь в кювете.
Заставляю непослушные ноги идти, цепляясь за капот и умирая от страха увидеть то, что там, в этом кювете, творится…
Боже… В такие моменты люди взывают к его помощи. Я думаю о том, что не успела купить Марусе детскую косметичку, о которой она мечтала… Почему сейчас я об этом думаю?
Когда вижу лежащий на боку “Порше”, меня начинает лихорадочно трясти.
Не могу различить, какой стороной он вязнет в толще снега, — глаза застилает пелена.
Скатившись в кювет, падаю на колени в снег и безрезультатно пытаюсь встать на ноги. Они утопают в снежном плену, сковывая движения, и от этой безысходности я начинаю отчаянно скулить.
Вижу, как вокруг покореженной машины суетятся мужчины. Даня и тот случайный попутчик, который помогает ему открыть заднюю пассажирскую дверь, но та не поддается.
Ветер закручивает вокруг них снег, превращая его в маленькие вихри.
Отскочив от машины, Милохин проносится мимо меня, кажется, не замечая того, что я вообще здесь.
Его ноги тоже вязнут в снегу, но он двигается быстрыми рывками, выбираясь из кювета, будто проходящий полосу препятствий солдат. Через секунду несется обратно, держа в руках что-то, похожее на металлический лом.
Действия мужчин организованные и слаженные, словно им приходилось делать нечто подобное уже не раз.
Когда удается взломать дверь, Даня по пояс скрывается в салоне, и мне в грудь ударяет острым ледяным ножом, ведь я боюсь представлять, что он может увидеть внутри…
Я знаю, что моя жизнь закончится прямо здесь, если с моим ребенком случится непоправимое.
От этой мысли меня начинает тошнить.
Кусаю окоченевший от холода кулак, пытаясь протолкнуть в горло хотя бы крошечную порцию кислорода, когда Милохин выбирается наружу и за собой наружу тянет Марусю.
Я слышу ее тихий-тихий голос, и слезы мгновенно брызжут из моих глаз градом!
Только сейчас понимаю, что все это время беспомощной кучей сидела в снегу, но голос дочери придает реактивных сил.
Вскочив на ноги, спотыкаюсь, падаю и снова встаю. Двигаюсь, не отрывая глаз от яркого комбинезона, в который одела дочь два дня назад, когда мы виделись в последний раз…
Даня усаживает ее на снег, и я оказываюсь рядом за секунду, но даже она кажется мне вечностью.
Ее личико испуганное. Голубые глаза круглые и шокированные, от этого горло снова сжимается, и я не могу дышать. Страшно представить, что чувствовал мой ребенок сидя там, в неуправляемой машине, падающей в кювет.
— Мама… — произносит она тонко. — Я боюсь…
— Я знаю… — целую ее щеки. — Знаю… — целую куда попаду: ее ресницы, лоб, светлые бровки…
Заправляю растрепанные волосы ей за уши. Хватаю ее маленькие ручки, прощупывая кости.
— Где болит? — спрашиваю вибрирующим голосом.
— Нигде… Там папа! Папа…
Вытирая дрожащими ладонями со щек собственные слезы, оборачиваюсь. Вокруг машины уже в два раза больше людей. Они разбивают лобовое стекло, за которым видна заполонившая салон подушка безопасности.
Расстегивая свою куртку, я наблюдаю за тем, как справившись с подушкой, мужчины вытаскивают наружу Родиона.
Из его носа течет кровь, губы разбиты, он трясет головой и самостоятельно садится, после того, как его кладут на снег.
— У папы кровь… — близким к истерике голосом кричит Маруся.
Я набрасываю ей на плечи свою куртку. Обхватываю ладонями маленькое лицо, заставляя смотреть на меня.
— С папой все хорошо, зайчонок… — смотрю дочери в глаза.
Они становятся влажными, когда она кричит:
— Но у него кровь!
Укачиваю ее в объятьях, заслоняя от происходящего. Она утыкается носом в мой свитер, тихо поскуливая.
Даня садится на колени рядом и командует собранно:
— Дай взгляну. Не поднимай ее, положи…
Аккуратно укладывает Марусю на снег поверх моей куртки и снимает свою, которую набрасывает мне на плечи.
Ткань хранит тепло его тела, но мне не нужно тепло.
Меня изнутри сжигает костер черной злости. Ненависти, которая вырывается наружу как вулканическая лава.
Пока смотрю на то, как Власову предлагают воды, как суетятся над ним неравнодушные люди, как оказывают ему безвозмездную помощь, я становлюсь дикой.
В тот момент, когда наши глаза пересекаются, я вскакиваю на ноги и двигаюсь в аффекте, прорвавшись через окружающих его людей. Толкаю Родиона в грудь, заставляя упасть на спину и сажусь сверху.
Он не пытается защищаться, его глаза такие же растерянные, как и у Маруси, а в моих красная пелена.
— Тварь! — ору, кулаком ударяя его в нос.
Он стонет, а я замахиваюсь опять, но раньше, чем успеваю сделать удар, меня подхватывают сильные руки и дергают вверх.
Голос Дани над ухом хрипло произносит:
— Не трогай его… у него может быть черепно-мозговая…
— Ненавижу! Ненавижу! Отпусти меня! — пихаюсь локтями и сучу ногами в воздухе, пытаясь вырваться.
Я готова его убить! Готова к тому, что этот день станет его последним!
Сжимая меня в стальных тисках до состояния полной беспомощности, Милохин рычит:
— Юля! Хватит!
— Ненавижу! — плачу, хватаясь за остатки той энергии, которая двигала мной секунду назад.
Хватаюсь за ненависть, которая давала силы бороться. Все эти годы! Но она вытекает из меня вместе со слезами, они становятся горячей лавиной. Опустошающей и лишающей сил.
Обмякая в этих сильных бесконечно надежных руках, я реву, как не ревела много лет, и цепляюсь за плечи Дани. Карабкаюсь по нему, вжимаюсь в него так сильно, словно хочу пробраться под кожу.
Он баюкает меня, шепчет на ухо успокаивающее “тс-с-с-с”.
— Я с тобой… я здесь, родная…
— Я хочу домой… — прошу бессвязно, захлебываясь. — Отвези нас домой…
— Да… тс-с-с… скоро поедем домой… — покачивается вместе со мной из стороны в сторону, как маятник.
Укачивает, гладит по волосам и крепко сжимает.
— З-забери м-меня отсюда…
— Дождемся скорую и поедем. Потерпи…
Я становлюсь слабой. В его руках…
Я вдруг понимаю, что могу побыть слабой! Это то чувство, которое не было доступно мне так долго. Годы! Те, которые провела без него, без моего Милохина. Это то чувство, которое я так долго ждала, даже сама этого не понимая…
***
— Мамочка… — слышу голос дочери сквозь вязкий сон.
Веки тяжелые, неподъемные.
Даю себе немного времени поболтаться в уютной невесомости, прежде чем поднять их.
Понятия не имею, который час. Когда мы с Марусей уснули, было около пяти вечера.
Перевернувшись на бок, протягиваю к ней ватную руку, которую она тут сжимает теплыми пальчиками.
На дочери слегка перекошенное праздничное платье, cудя по всему, она одевалась самостоятельно, и пластиковая корона, оставшаяся от костюма снежинки.
Сейчас мне кажется, будто тот день случился вечность назад. Ледовый дворец, Даня…
— Скоро Новый год, — сообщает Маруся немного капризно. — Вставай… ты все проспала… Мы с Даней уже нарядили елку, только не можем найти фонарики. Мам, где наши фонарики?
Когда мы засыпали, она была молчаливой и уставшей, а сейчас из нее фонтаном бьет энергия, словно сегодняшнего утра не было, но я знаю, что это только видимость.
Ее слегка капризный тон — тому подтверждение, но моя усталость была такой тяжелой, что впервые в нашей с Марусей жизни я с ней не справилась…
Вокруг глаз дочери рассыпаны блестящие тени, на губах прозрачный блеск, на щечках яркие звездочки-наклейки.
Боже, это перебор.
Я кусаю губу, садясь на кровати.
Мы заставили себя заехать в торговый центр и купить обещанный подарок, чтобы как-то переключить ее с произошедшего. Она переключилась, но даже засыпая, все время спрашивала про папу…
Маруся переминается с ноги на ногу.
Белые колготки слегка сползли с ее стоп и болтаются на носках, как переваренная лапша.
Мне стоило проспать несколько часов, чтобы она превратилась в беспризорника, но это чертова мелочь. Она рядом. Живая и невредимая.
Это чудо, но на ней ни одной царапины. Только маленькая шишка на виске — это показал осмотр в скорой помощи, а потом и в травмпункте, куда мы поехали сразу, как только смогли покинуть ту обочину.
Горло снова сжимается и голос сипит, когда говорю:
— Сейчас приду…
Дочь уносится из комнаты, махнув юбками, а я разминаю затекшую шею.
Скорая забрала Власова в больницу, ему диагностировали перелом руки.
Их спасла… снежная подушка…
Когда я об этом думаю, ладони леденеют, а ноги снова отнимаются.
Не знаю, сколько времени потребуется, чтобы пережить этот день по-настоящему. И мне, и ей. Не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь забыть об этом дне. Маруся, я уверена, справится. Детская психика очень подвижная вещь, и меня это хоть немного, но успокаивает.
Выбравшись из постели, заворачиваюсь в лежащий на стуле кардиган, потому что после сна слегка знобит.
В квартире запах еды, он дразнит мой пустой желудок, пока двигаюсь по коридору вдоль стены.
Маруся выскакивает из гостиной и тянет меня за руку, подгоняя:
— Ну ма-ма, скорее… где фонарики?
В гостиной из телевизора гремит музыка.
Стоя над принесенным из кухни столом, Даня читает этикетку на шампанском, я же со смесью озадаченности и легкой жалости смотрю на стол, где центральным блюдом является отваренная в мундирах картошка. Еще там колбасная нарезка, отварные яйца и тарелка с горстью очищенных мандаринов.
Даня переводит на меня взгляд и, взъерошив свои шелковистые волосы, спрашивает:
— Все так плохо?
Закусив губу, я смеюсь.
На его губах тоже мелькает улыбка.
Он смотрит на стол, а я смотрю на его задумчивый профиль.
Возможно, мне и стоило бы почувствовать укол совести от того, что так и не позаботилась о праздничном меню, но глядя на этот “походный набор”, я испытываю к Милохину невообразимую нежность.
Подойдя, обнимаю его со спины и прикрываю глаза, под завязку подпитываясь энергией этого сильного твердого тела.
Даня неподвижно позволяет себя грабить, и я плавлюсь от того, что он, кажется, позволяет мне все…
Любой каприз. Всегда. С тех пор, как семнадцатилетней девчонкой увидела его впервые.
— Мама, ну иди, помогай нам! — Маруся скачет вокруг елки, которая украшена в стиле хаотичного безумия, но от нее исходит потрясающий хвойный аромат. — Мы без тебя не можем!
Разжимая руки, спрашиваю:
— Ты уже сделал фото для своих социальных сетей?
Разумеется, я имею ввиду этот крестьянский стол, на что Даня отвечает:
— Да… ты очень красивая, когда спишь…
— Только не говори, что ты меня сфотографировал… — вспыхиваю, на автомате поправляя волосы.
Он молчит, и я понимаю, что он не пошутил.
— Ты опубликовал мое фото? — требую в панике.
— Ага… — кивает, возвращаясь к изучению этикетки. — Родители передают тебе привет.
— Милохин…
— Ма-ма!
Подавив рычание, я топаю в кладовку, где роюсь пять минут, пытаясь отыскать чертову гирлянду.
Потроша контейнеры для хранения, вспоминаю, что его мать… ей нравилось мое имя, и еще, однажды она застала нас сплетенными в узел на диване своей гостиной. Слава Богу, мы были одеты…
До Нового года остается пять минут, и мы с дочерью дико суетимся, в спешке одевая на елку гирлянду.
С визгом устремляемся к столу, где Даня под бой курантов вскрывает для нас бутылку детского шампанского.
Я сбрасываю кардиган и быстро приглаживаю волосы, пока Маруся считает, загибая пальцы:
— … девять, десять, одиннадцать…
На “двенадцати” успеваю схватить наполненный шипучкой фужер и как только во дворе раздается первый хлопок фейерверка, наши бокалы со звоном ударяются друг о друга под счастливый возглас Маруси:
— С Новым годом!
Переглядываемся с Даней. Его губы шепотом желают мне счастливого Нового года на английском, я отвечаю ему тем же.
Уже к часу ночи дочь клюет носом. Я отвожу ее в комнату, где помогаю раздеться и улечься в постель.
Лежа рядом, перебираю ее шелковые волосы и слушаю тихое дыхание, наблюдая за тем, как под одеялом поднимается и опадает щуплая детская грудь.
Когда дыхание Маруси становится глубоким и ровным, осторожно выбираюсь из постели и тихо прикрываю за собой дверь.
Даня лежит на диване, сбросив на пол одну ногу, и переключает каналы на телевизоре.
Опустившись на пол рядом с ним, кладу голову на его грудь и смотрю ему в глаза, пока он дарит мне ласку, которую минуту назад я давала своей дочери — гладит мои волосы, перебирая их и накручивая на длинные пальцы.
Это наш первый совместный Новый год, не думаю, что хотя бы один из нас представлял его таким.
Даня смотрит на меня, опустив подбородок.
Пальцем обводит контур моих губ, пока я слушаю размеренные сильные удары его сердца.
— Ты не пошутил? — спрашиваю тихо.
— На счет чего? — отвечает размеренно.
— Своих родителей…
— Нет.
Черт…
— Теперь я нервничаю, — сообщаю ему.
— Зря… ты всегда им нравилась…
— Хочешь сказать, они меня помнят?
Уголок его губ слегка ползет вверх. Моя голова поднимается и опускается вместе с его вдохом, после которого произносит:
— О, да.
Волнение в груди становится горячим.
Даня ловит подушечкой большого пальцы слезинку, которая вытекает из уголка моего глаза.
Не знаю, почему плачу… возможно потому что счастлива…
Но в тот день, когда снова увижу Власова, хочу быть во всеоружии, поэтому, прочистив горло, говорю:
— Мне нужно кое-что тебе рассказать…