35
Тьма, в которую погрузился Лу, была не просто отсутствием света. Это была пустота, лишенная звуков, ощущений и времени. Иногда сквозь нее пробивались обрывки. Но все это было смутным и неосязаемым, как сон, который невозможно вспомнить.
Сознание возвращалось медленно, по кусочкам. Сначала он почувствовал не боль, а ее отсутствие. Вместо нее, тупая, давящая тяжесть во всем теле, особенно в правой руке. Потом пришло осознание звуков. Тихий, ровный гул, который он с трудом опознал как шум вентиляции. И голоса.
Один голос он узнал бы из миллиона, даже если бы его пропустили через мясорубку. Это был голос Мариуса.
- ...еще пару минут! Всего пару! И... у него не было бы шансов, понимаешь? Еще бы чуть-чуть и он... Она прорезала лучевую артерию...
Голос сорвался, превратившись в сдавленный, почти детский всхлип, который заставил что-то остро сжаться внутри Лу, даже сквозь туман в голове.
Вдруг послышался другой голос, женский, мягкий, спокойный и невероятно усталый. В нем была сила, не требующая повышения тона. - Да, Мариус. Еще бы чуть-чуть, и Лу погиб бы. Но он не погиб. Он здесь. Ты успел. Все обошлось.
- Но... - начал Мариус снова, его слова вырывались наружу, как лавина.
- Мариус, - женщина мягко, но твердо перебил его. - Ты на взводе. Ты не спал больше суток. Тебе нужно отдохнуть. Хотя бы прилечь.
- Я не лягу, пока он не встанет, - тут же, с детским упрямством, отрезал Мариус. - Я вообще отсюда не выйду. А если и выйду, то только для того, чтобы найти этого ублюдка, с которым она это провернула, и придушить.
Лу почувствовал, как край матраса под его левым боком мягко, но ощутимо прогнулся под чьим-то весом. Потом тепло. Прикосновение. Чьи-то пальцы, удивительно нежные, обошли плотную повязку на его правом предплечье и легли поверх его ладони, лежавшей на одеяле. Это была не женщина. Рука была больше, пальцы длиннее, знакомые... Они слегка дрожали.
Голос Мариуса послышался совсем рядом, тихий, сломанный, лишенный всякой защиты. - Я просто не могу поверить... Никогда себе этого не прощу...
- Мариус, - женщина снова заговорила. - Ты ему сейчас не поможешь. Ты только напугаешь его, когда он очнётся. А он обязательно очнётся, и тогда вы поговорите, но позже. Сейчас ему нужен покой. А тебе - сон.
Последовала долгая, тягучая пауза. Лу чувствовал, как пальцы Мариуса судорожно сжимают его руку, потом снова разжимаются, гладя его костяшки легким, трепетным движением большого пальца.
- Да... - наконец выдохнул Мариус, и в этом слове была вся его беспомощность. - Конечно. Ты права.
Лу почувствовал, как тепло его руки исчезло, как кровать выпрямилась, освобожденная от его веса. Шаги отошли на несколько метров.
- Иди, поспи, - сказала женщина. - Я здесь. Я справлюсь.
Еще одна пауза, более тяжелая. Лу почти физически ощущал нерешительность Мариуса, его борьбу между желанием остаться и пониманием, что он, наверное, только мешает.
- Леонора... Позови меня... как только он придёт в себя. Пожалуйста. Неважно, когда. Просто позови... сразу.
У Лу все разрывалось на части. Он слышал эту боль, этот страх, эту уязвимость в голосе Мариуса. Того самого Мариуса, который всегда скрывал чувства, никогда не показывал слабости. И этот Мариус дрожал, умолял и не мог простить себе секунду промедления.
- Хорошо, Мариус, - голос Леоноры прозвучал с безграничной нежностью и твердостью. - Я сразу же позову тебя. Обещаю.
Спокойный, но отчетливый щелчок закрывающейся двери прозвучал в тишине коридора как выстрел. Мариус вышел. Он должен был идти спать. Ему это сказала Леонора - единственный человек в этом доме, чьим словам он еще мог верить.
Он сам хотел этого - рухнуть в беспамятство, чтобы хотя бы на час забыть картину Лу, лежащего в луже собственной крови. Чтобы перестать слышать этот хлюпающий, ужасный звук, с которым жизнь утекала сквозь его пальцы.
Но нет.
Сон был для слабых. Для тех, кто может позволить себе роскошь забыться. Для тех, кого еще не довели до края.
Он прошел мимо своей комнаты, даже не взглянув на дверь. Злость внутри него была уже не пламенем, а чем-то другим. Она не горела, а давила, вытесняя воздух из легких, замораживая разум до кристальной, беспощадной ясности.
Он готов был терпеть. Молчать. Глотать оскорбления, играть по их дурацким, прогнившим правилам. Но ради чего? Ради этого?
Скрипя зубами так, что челюсть свела судорога, он резко свернул в восточное крыло. Его шаги отдавались эхом в пустынных, мрачных коридорах, ведущих к сердцу власти. К кабинету отца.
Массивная дубовая дверь была приоткрыта. Мариус толкнул ее без стука, и она бесшумно распахнулась, впуская его в кабинет.
Аблер Де Загер сидел за своим столом. Он медленно, будто отрывая взгляд от чего-то очень важного, поднял глаза и устремил их на сына. Ни удивления, ни вопроса. Лишь тяжелый, всевидящий взгляд, будто он не просто ожидал этого визита, но уже просчитал его до мелочей.
Мариус тоже ничего не сказал. Зачем слова? Все уже было сказано кровью на полу в коридоре. Он прошел через кабинет, мимо отца, не глядя на него, и направился к высокому шкафу.
Он грубо дернул ручку. Дверца не поддалась - старинный механический замок. Мариус не стал искать ключ. Он отступил на шаг и с размаху ударил по ней боковой стороной сжатого кулака, чуть ниже ручки. Раздался сухой треск, не столь громкий, как можно было ожидать. Замок, скорее всего, сломался, а не дверца. Мариус снова схватился за ручку, теперь уже двумя руками, и с силой рванул на себя. Дерево скрипнуло, подаваясь. Еще один рывок - и дверца распахнулась, ударившись о стенку с глухим стуком.
И начался погром. Он хватал первое, что попадалось под руку. Все это летело на пол с грохотом и звоном.
Отец не встал. Он лишь повернул голову, чтобы лучше видеть происходящее. Его лицо оставалось маской невозмутимости. Казалось, его сын разбивает не коллекцию старинного серванта стоимостью в несколько состояний, а выносит мусор.
- Что ты делаешь, Мариус? - спросил он наконец. Его голос был ровным, холодным и до неприличия спокойным.
Мариус проигнорировал вопрос. Он выкинул последнюю фотографию их семьи на пол, отодвинул пустые полки и уставился на заднюю стенку шкафа. Его пальцы скользнули по дереву, нащупывая почти невидимую щель. Он надавил, и часть панели бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий потайной отсек. И его рука нащупала в глубине холодный металл и гладкое, отполированное дерево.
- Ага, - беззвучно выдохнул он, скорее для себя. - А вот и оно.
Он взял ружье. Дерево было гладким и теплым от его же собственных ладонь.
- Интересно, - задумчиво протянул Мариус. Он повернул ружье, осмотрел затворы. - А пули есть? Или это теперь тоже просто традиция? Красивая игрушка для демонстрации статуса? Слова без веса, обещания без последствий...
Он ловким, отработанным движением вскрыл ружье. В гнездах, подпружиненных, ждали два патрона. Отец никогда не хранил оружие незаряженным.
Мариус щелкнул стволами на место. Звук был твердым, финальным. Он посмотрел на отца, и в его взгляде был открытый, немой вызов. Он медленно, почти небрежно, поднес приклад к полу, а стволы направил себе под подбородок. Холодный металл коснулся кожи. Его палец лежал на спусковом крючке. Он не давил. Просто лежал.
- Здесь сделать? - спросил Мариус, и в его голосе прозвучал настоящий, неподдельный интерес. - Или, может, выйти? В сад, например? Чтоб не беспокоить.
Он отвел глаза от отца, поднял их к потолку, оценивающе. Потом снова оглядел кабинет - инкрустированные панели, хрустальную люстру, массивный стол.
- Хотя нет, - продолжил он с тем же язвительным сожалением. - Здесь, пожалуй, будет жаль. Ковер испортится. Да и убрать потом... мозги со стенки... хлопотно.
Он помолчал, задумавшись, а потом добавил:
- А впрочем, какая разница. Грязь отмывается. А вот чувство, что твои слова ничего не стоят, что обещания, данные твоему сыну, можно спокойно растоптать, заменив их подлой интригой... Это, наверное, не отмоешь. Как и кровь того, кого я люблю, с вашего старого пола. Ее уже не отмыть, да?
Отец не шелохнулся. Его лицо оставалось маской невозмутимости. Но Мариус, знавший каждую морщинку на этом лице, уловил едва заметное напряжение в уголках рта, легкую тень в глубине темных, таких похожих на его собственные, глаз. Он не был равнодушен. Он оценивал. Рассчитывал. Как всегда.
- Положи, - произнес наконец Аблер. Все тем же ровным, властным тоном, не повышая голоса. Но в этих двух словах впервые за весь разговор прозвучала не просто констатация, а приказ.
Мариус держал взгляд. Его собственный палец на курке не дрогнул. Внутри него все кричало. Он не хотел умирать. Боже, как он не хотел. Он хотел вернуться в ту комнату, где лежал Лу, держать его за руку, слышать его дыхание. Он хотел будущего. Но он также видел это будущее, пронизанное вечной борьбой, интригами, попытками уничтожить самое дорогое, что у него когда либо было.
- Зачем? - спросил Мариус, не двигаясь. - Чтобы продолжить наш милый разговор? О традициях? О долге? О том, как я должен быть благодарен, что вы «приняли» Лу, потребовав от него невозможного, а затем устроив ему западню, в которой едва не добились своего? Мои слова, мои просьбы, мои угрозы - они для вас не имеют веса. Я что, должен был догадаться, что «принять» в вашем лексиконе значит «выставить на убой»?
- Ты говоришь о весе слов, - наконец отозвался отец. Он медленно поднялся из-за стола. Не для того, чтобы броситься отнимать оружие. Он просто встал, выпрямившись во весь свой внушительный рост. - Ты пытаешься достучаться до нас с помощью истерик и угроз самоубийством, как капризный подросток. Это не вес, Мариус. Это шум. Слабость.
Мариус фыркнул, но рука с карабином дрогнула.
- А что есть сила, отец? - его голос сорвался. - Молча смотреть, как твою сестру-психопатку натравливают на невинного человека? Позволить ей его убить? Или, что еще лучше, самому взять в руки нож, чтобы «доказать преданность»? Это сила?
- Сила, - холодно произнес Аблер, делая шаг вперед, - в контроле. Над ситуацией. Над людьми. Над собой. Ты продемонстрировал полное отсутствие всех трех. Ты позволил эмоциям ослепить себя. Ты не предвидел действий Хельги, хотя должен был. И ты сейчас не контролируешь себя, ты лишь пляшешь на поводе у своей ярости и отчаяния. Посмотри на себя.
Мариус сжал приклад так, что костяшки пальцев побелели. Слова отца били точно в цель, обнажая его самое больное место - чувство вины за то, что не уберег Лу.
В этот момент, глядя в глаза отца, он почти поверил, что его палец действительно может дрогнуть. Что это будет не театр, а тихий, окончательный акт протеста.
- Ты говорил о жертве на весеннем балу, - продолжал Мариус, его голос набирал силу, но не громкость, а какую-то внутреннюю мощь. - Так вот она. Готовая. Твоя. Больше тебе не нужно искать других. Я сам. Моя кровь, моя жизнь в обмен на его безопасность. Ты всегда хотел доказательств преданности. Держи. Самое искреннее.
Он вдохнул, и его палец слегка, почти неощутимо, напрягся на спуске. Это был микроскопический, но смертельно опасный жест. Он не давил. Но он был готов.
Они стояли так несколько секунд, в звенящей тишине, пока Аблер её не нарушил.
- Ты закончил свой спектакль? - спросил он. В его голосе не было пренебрежения.
- Это не спектакль, - тихо сказал Мариус. - Я смотрю на это ружье, на эти патроны, и думаю... а что, собственно, меня держит? Обязанность перед семьей, которая видит во мне лишь функцию? Страх? Или просто привычка дышать этим прогнившим воздухом? Ты знаешь, что самое страшное? - Он сделал крошечную паузу. - Я на секунду задумался, что действительно могу нажать на курок. И мне было бы... все равно.
Это была не игра. Не манипуляция. Это была голая, неприкрытая правда, высказанная без пафоса. И она, наконец, достигла цели.
Лицо отца изменилось. - Положи ружье, - повторил он, и теперь его голос звучал иначе. Не как приказ начальника, а как требование отца. В нем была тяжесть, ответственность и что-то, отдаленно напоминающее... боль. - Ты доказал свою точку. Больше не нужно.
Мариус смотрел на него, не веря. Его разум лихорадочно работал, пытаясь понять, уловка ли это, очередной ход в их бесконечной игре.
- Твои слова, - тихо сказал Аблер, глядя прямо в глаза сыну, - ...имеют вес. Я их услышал. Хельга пересечет границу в Лювене и останется там под присмотром. На неопределенный срок. Этот... инцидент... больше не повторится. Никем.
Мариус вышел из кабинета отца, и по его щекам покатились слезы. Он и не помнил, когда плакал в последний раз. В детстве, наверное, когда упал с лошади и сломал руку. Но и тогда слезы были от боли и злости, а не от этого… этого сокрушительного чувства, которое сейчас разрывало его изнутри. Это казалось немыслимой слабостью. Особенно для него. Особенно здесь.
Он резко вытер лицо тыльной стороной ладони, смазывая влагу по коже грубым, почти злым движением, и снова прошел мимо своей комнаты, даже не взглянув на дверь.
Его ноги сами понесли его обратно, по знакомому маршруту, в ту самую комнату, где под белыми простынями и капельницами лежало самое важное, что у него когда-либо было.
Он тихо приоткрыл дверь. В комнате горел лишь ночник, отбрасывающий мягкие тени. Леонора, сидевшая в кресле у окна, задремала, положив голову на спинку. Но услышав скрип двери, она мгновенно открыла глаза. Ее взгляд, еще мутный от сна, стал острым и тревожным, когда она увидела Мариуса в дверном проеме.
Он стоял, не в силах вымолвить слово, просто глядя на нее, и ему было все равно, что она видит его таким разбитым, плачущим.
— Я… не могу уснуть, — хрипло выдавил он наконец. — Можно… я тут побуду?
Леонора не задала лишних вопросов. Она лишь внимательно посмотрела на его лицо, на эту неприкрытую, детскую уязвимость, которую он так яростно прятал ото всех, и мягко кивнула.
Но он не сел в кресло. Он, словно лунатик, подошел к кровати. Осторожно, стараясь не задеть трубки, он приподнял край одеяла и лег рядом с Лу, на самый край матраса. Он лег на бок, повернувшись к нему, и прижался лицом к его плечу, туда, где не было повязок.
Смерти, мучения, холодная жестокость этого дома — все это никогда не было для него чем-то из ряда вон выходящим. Это была данность, фон его жизни. Но то, что случилось… Он испугался по-настоящему. Не вида крови. А той пустоты, той абсолютной, всепоглощающей потери, которая могла произойти в одно мгновение.
Он вспомнил, как Хельге в четырнадцать лет впервые отказал парень, в которого она была по-детски влюблена. Она рыдала, кричала, грозилась выброситься из окна, проглотить таблетки. Мариус в шестнадцать тогда злорадно усмехался, глядя на ее истерику из-за двери. Он думал, что нет ничего более жалкого и глупого, чем ставить свою жизнь в зависимость от чувств к другому человеку. Какая слабость. Какое безумие.
А сейчас, прижавшись щекой к плечу Лу, он думал, что если бы опоздал на те пять секунд… возможно, стал бы тем самым глупцом. Только по другой причине. Не из-за неразделённой любви, а из-за любви, которую хотели отнять. Он не думал. Он знал. Не смог бы жить после этого.
Закрыв глаза он положил свою руку поверх руки Лу, осторожно обхватив его пальцы своими. Они были прохладными, но живыми. Под его ладонью он чувствовал слабый, но устойчивый пульс на запястье. Этот ритм был самым успокаивающим звуком на свете.
И вдруг он почувствовал это. Слабое, едва уловимое шевеление под своей ладонью.
Мариус замер, не веря собственным ощущениям. Потом медленно, очень медленно приоткрыл глаза.
И встретился взглядом с голубыми глазами.