1. 1 из 365
Телефон гремит. Меня пережимает. Тело схватило судорогой.
Отключаю будильник через полминуты, когда отпускает, потом поднимаюсь. Голова раскалывается. Свет лупит по глазам. Мать спит как убитая. Не пошевелилась.
Иногда я думаю, что хочу проснуться с трупом – это лишит меня всех проблем, но – я подставляю руку к её лицу, и пальцев касается колебание воздуха, – как обычно, она всего лишь очень крепко спит.
Я вздыхаю и встаю на ноги. Линолеум холодный. Шлёпаю до стенки и достаю обезболивающее. Отламываю половину и глотаю. Уже не помню когда, но я привык к цитрамону и парацетамолу, и массе других таблеток, названия которых уже забыл, – они не действуют, приходится тратиться на что-то подороже. И так каждый день.
Боль не уходит сразу, я шиплю, растираю лицо руками и дую на кухню – ставлю чайник, достаю кружки, закидываю в них чайные пакетики и ухожу в ванную. Принимаю душ, чищу зубы, бреюсь и думаю, что впереди ещё весь день.
До невозможности длинный день.
Вытираюсь полотенцем, захватываю одежду и иду в комнату. Достаю трусы, напяливаю их, потом остальное. Делаю несколько упражнений – разминаю тело. Но, несмотря на растяжки, на работе это никак не помогает. Зачем делаю, уже не понимаю.
Когда заканчиваю, бужу мать. Тормошу её за плечо. Она не просыпается. Крепче хватаюсь и трясу сильнее.
— Мам, — говорю громко, — мам! Просыпайся!
Наклоняюсь и повторяю ей в ухо. Она жмурится.
— Вставай, — говорю и трясу.
Она мычит и разлепляет глаза. Смотрит на меня. Будто бы не признаёт.
— Лёвонька, — лопочет как маленькая и тянет руки, чтобы обнять. — Сколько времени?
— Полшестого.
— Рань такая! — заводит она.
— Я всегда так встаю, — говорю и тяну её за собой – она висит на моей шее. Изо рта запах горохового супа. — Давай, умыться надо и завтракать, потом опять ляжешь.
— Давай я сама, — говорит она, — сама встану, умоюсь, поем...
— Ты этого не сделаешь, — говорю и расцепляю её руки. Тяну на себя и ставлю на пол, веду в туалет, потом в ванну. — Сколько раз уже пробовали?
— А сколько раз мы уже пробовали? — спрашивает она.
— Много, — отвечаю и беру её щётку. Выдавливаю пасту. — Открой рот.
Она сжимает губы и что-то мычит.
— Не начинай, — я закрываю глаза, боль в голове усиливается – она давит на мозги, — мне на работу скоро, я не хочу опаздывать.
Она поднимает плечи, ещё строит лицо, но быстро отступает, открывает рот. Я чищу ей зубы. Так тщательно, как, кажется, сам себе не чищу. Прохожусь с внешней стороны семь раз, потом посередине, потом с внутренней. Перехожу к следующим двум зубам и повторяю то же самое. На это уходит порядка шести минут. Шесть минут – это слишком много.
— Сплёвывай, — говорю и промываю её щётку.
Она неуклюже сплёвывает и попадает на край раковины. Пена ползёт вниз. Я вздыхаю и протираю рукой. Набираю ей стакан и даю в руки, чтобы прополоскала рот. Она полоскает, случайно проглатывает, вместо того чтобы выплюнуть. Смеётся:
— Нужно из, а я в, — и продолжает.
— Наклонись, — говорю, и она наклоняется.
Я умываю ей лицо, промываю глаза, сморкается она уже сама. Потом вытираю её полотенцем.
Когда мы заканчиваем, веду её на кухню, сажу на стул. Разливаю кипяток по кружкам. Чай ставлю на стол. Говорю, что горячий. Из холодильника достаю кастрюлю и молоко. Из шкафчиков – тарелки и ложки. Себе насыпаю побольше гречки, ей поменьше и заливаю молоко. Её порцию первой ставлю в микроволновку. Ухожу в комнату и беру расчёску. Возвращаюсь к матери, микроволновка гудит, она сидит без движения на месте.
Трогаю её волосы и пробую расчесать. Расчёска тут же путается во вьющихся сухих волосах. Приходится продираться. Она держит голову и отклонятся вместе с волосами.
— Сиди ровно, — говорю и наклоняю её вперёд.
— Но, Лёвонька, так сложно...
— Ничего поделать не могу, это у тебя такие волосы.
Пробую снова, и она снова откидывает голову, а я снова наклоняю её вперёд. И так из раза в раз, пока я пытаюсь её расчесать. Расчёска будто шкрябает кожу головы и норовит сорвать скальп. Мне кажется, так и произойдёт, если я не остановлюсь или не поубавлю силу. Но если поубавлю, не смогу её расчесать. За это время звенит микроволновка. Шесть раз. Когда заканчиваю, убираю волосы и выкидываю их в мусорное ведро. Не доходя до комнаты, расчёску кидаю на диван. Возвращаюсь на кухню и достаю её тарелку. Насыпаю сахар, мешаю и ставлю перед ней. Потом ставлю разогреваться свою порцию.
Я вижу, она не двигается. Ложка в тарелке. Но она её не берёт.
— Ешь, — говорю ей, будто напоминаю, что надо делать с едой, которая оказалась перед носом.
Она ёрзает. Неуверенно поднимает руку и берёт ложку, потом жалуется:
— Лёвонька, она тяжёлая, — говорит тогда, когда ещё даже не подняла её.
— Легче у нас нет. Ешь сама. Ты же говорила, что можешь.
Она дуется. Елозит ложкой по тарелке, мешает гречку. Смотрит на неё, открывает рот, но ложку не поднимает. Потом смотрит на меня. Ждёт помощи. Звенит микроволновка. Я подхожу к ней и сажусь рядом, забираю ложку из руки и сам набираю в неё гречку и молоко. Её рот ещё открыт, поэтому я просовываю в него ложку, но она его не закрывает. Смотрит на меня и не моргает. Её вьющие чёрные волосы в беспорядке даже тогда, когда я их расчесал, а глаза заспанные и прищуренные даже тогда, когда я умыл её холодной водой.
— Закрывай, жуй и глотай, — после моих слов она делает это. Как по команде.
Иногда мне кажется, что иначе она уже не работает.
Она не проявляет желания сделать это самостоятельно, она полностью полагается на меня. По-другому она уже не умеет. Так она съедает всю тарелку, потом говорит, что ей было много.
— Почему ты сразу не сказала?
— Ну, Лёвонька, как же я?.. Ты так стараешься... надо было сказать?
Я вздыхаю, поднимаю глаза к потолку.
— В следующий раз скажи, — встаю со стула и подхожу к микроволновке, которая звенела, пока я её кормил.
Гречка уже остыла, но я не ставлю её повторно разогреваться, ем так. Пихаю в себя, почти не жуя, и глотаю. Если с матерью мы возились десять минут, я один управляюсь за две. Времени как всегда – в обрез.
Посуду закидываю в раковину, наспех мою и ставлю сушиться, потом иду в комнату, переодеваюсь. Беру сумку и захожу на кухню.
— Ты здесь сидеть будешь? — спрашиваю у неё.
Она еле разворачивается ко мне. Облизывает губы и сводит брови домиком.
— Хочу на диван.
— Так иди.
— Лёвонька, я не могу, — начинает ныть.
Я беру её за руку и поднимаю на ноги. Она стоит. Вполне уверенно.
— А теперь сможешь?
Она опускает голову. Волосы падают на лицо.
— Мне на работу надо, давай быстрее, — говорю и отпускаю её, а она сама руками тянется ко мне, берёт за пальцы – холодит прикосновением, и сжимает, как может.
— Обними... обними меня, — говорит тихо.
Я обнимаю её за плечи, потом глажу по голове. Когда отпускаю, она смотрит на меня. Выглядит живее, улыбается. Кивает мне, говорит, что дойдёт.
— Ну хорошо, — говорю я и ухожу в прихожку.
Натягиваю кроссовки, понимаю, что оставил телефон в комнате. В обуви иду туда, беру телефон и кладу его в карман. Проверяю, взял ли всё остальное. Вроде бы взял.
Возвращаюсь к двери. С противоположной стороны мать всё так же стоит на кухне, в своём длинном перемятом халате с аистами и белыми цветами. Всё смотрит на меня. Чего-то ждёт. Будто я могу остаться с ней на целый день.
— Не забудь потом поесть, — говорю ей и открываю дверь.
Когда выхожу, понимаю, что голова уже не болит.
На станции метро я стою ровно в полседьмого. Без опозданий. В это время людей почти нет: ни на конечной, ни в вагонах. Когда приходит поезд, я сажусь со стороны станции, напротив меня садится он.
Видит, что я обратил на него внимание. Улыбается мне. Довольно, прищурив глаза, будто бы говоря: «Доброе утро». Поезд дёргается, шипит, приходит в движение.
Незнакомцам так не улыбаются. Так не принято, но он так делает. Всегда. Он приходит в то же время, что и я, садится в тот же вагон, что и я, и всегда – напротив меня. Будто бы это что-то значит. Будто бы мы уже познакомились и он может позволить себе так улыбаться мне. Но я точно знаю – мы не знакомы. После того, как мать заболела, я ни с кем не общался – порядка пяти лет... Подумать только, это продолжается пять лет.
Я поднимаю глаза, упираюсь в потолок.
А до этого времени... у меня были знакомые, товарищи, но среди них его не было. Даже если он был с кем-то из них знаком, навряд ли он вышел на меня намеренно – через столько-то времени. А когда он вышел на меня? Ещё зимой? Кажется, да. Я и не сразу начал замечать его – замечать его взгляд, направленный на меня.
Я смотрю на него. Он уже достал телефон – на правом запястье красным горит браслет, – и, кажется, не должен был заметить меня, но как-то замечает. Смотрит в ответ и снова улыбается. Будто бы это что-то значит. Но это ничего не значит.
Мы всего лишь попадаем на одно время.
***
Домой возвращаюсь к десяти. Тело ломит. Я почти сползаю на половик. Ноги не держат. Я устал. На работе вспомнил, что забыл дать матери таблетки.
В квартире тихо и приглушённо темно. Даже телек не работает. Раньше она хотя бы его смотрела, теперь – целыми днями лежит на диване. Иногда спит, иногда лежит с закрытыми глазами, иногда с открытыми, но что там происходит, в её голове, – не разберёшь. Она ничего не говорит. Раньше хотя бы говорила... хотя раньше она пыталась и из окна выпрыгнуть, сейчас и этого не может.
Нащупываю выключатель и жмурюсь от света. Знакомо бьёт судорога. В комнате я тоже включаю свет. Мать спит. Я переодеваюсь, потом забираю из прихожки пакет и несу его на кухню. Разбираю. Снова купил готовую еду – понимаю, что спускаю далеко не лишние деньги на то, на чём можно было бы сэкономить, но времени готовить вечером у меня нет. Завтра вставать в пять утра, я хочу выспаться. Хотя бы немного.
Достаю контейнеры с салатами, запечатанную курицу и пюре. С раковины забираю тарелки, накладываю в них картошку и голени. Одну ставлю в микроволновку и иду к матери. Снова бужу, тормошу из стороны в сторону – это не легче, чем утром. Она просыпается и лезет обниматься. Обдаёт запахом горохового супа. Я поднимаю её и веду на кухню. Усаживаю за стол.
— Чем занималась? — спрашиваю и достаю тарелку. Ставлю перед ней, а потом достаю вилки. Одну даю ей, вторую кладу напротив. Свою порцию тоже ставлю разогреваться.
— Да так... не помню уже, прилегла и заснула.
— Весь день спала?
— Ой, вот не помню, нельзя же весь день спать, да?
— Ты у меня это спрашиваешь? — Открываю салаты.
— Ты же умненький у меня, наверняка знаешь.
Я знаю, что, скорее всего, она делала то, что делать было нельзя, – валялась на диване весь день.
Микроволновка звенит, я забираю тарелку и сажусь напротив матери – спиной к холодильнику. Она сидит, не трогая вилку.
— Ешь быстрее, ещё душ принять надо.
— Ванну хочу, — мямлит она.
Я вздыхаю и тащусь в ванну. Затыкаю сливное отверстие и кручу краны. Настраиваю температуру. Чтобы ей не было слишком холодно или жарко. Обычно угодить не получается – всё ей не то.
Возвращаюсь на кухню.
— У тебя есть время, пока ванная не заполнится, — говорю и сажусь, тут же начинаю есть.
Сметаю тарелку вместе с одним контейнером подчистую за три минуты. Мать за это время съела пару кусочков и расковыряла курицу. Подсаживаюсь к ней, забираю вилку и снова пихаю в неё еду. Она ест без вопросов, без того, что ей «много». Но от салата отказывается, говорит, чтобы я оставил на утро. Себе на утро. Она не будет. Я говорю: «Ладно», забираю посуду, мою её и расставляю. Потом мы идём в ванную. Набралась половина. Напор воды слабый, но я говорю ей раздеваться и залезать. Она прячет руки в рукава и стягивает халат изнутри. Потому что не может поднять руки. Потом отдаёт его мне, я вешаю на сушилку. Хочет залезть в трусах. Я её останавливаю. Говорю снимать. Она стоит ровно, опускает их до середины бедра и говорит, что дальше не может. Не может наклониться. Я стягиваю их с неё, она переступает ногами, хихикает. Я закидываю их в корзину для белья.
Она сама залезает в ванную, говорит, что горячо, но всё равно садится. Не шипит и не ждёт, когда тело привыкнет. Я беру лейку и шампунь, переключаю подачу воды. Мочу её волосы. Она поднимает лицо, чтобы не текло на глаза. Я опускаю лейку в воду, сам беру шампунь и выдавливаю на руки, потом наношу его на волосы. Он быстро пенится, я прохожусь по всей голове. Прошу её достать лейку, но она не достаёт. Я повторяю, но она не реагирует. Закрыла глаза и будто бы не слышит. Я вздыхаю и опускаю руку – действительно горячо. Лью воду ей на лицо, она тут же наклоняется.
— Лёвонька, ты это зачем?
— Просто так. Не спи. У меня времени не так много, как ты думаешь.
Лью воду на волосы. Пена стекает, ползёт по её тощей спине, волосы вытянулись и липнут паутиной к серо-синей коже. Даже несмотря на то, что ей жарко, у неё кожа как у трупа. От образа жизни. От того, что вены находятся на поверхности – кажется, будто на ней сине-зелёный скафандр.
Я беру кондиционер и наношу его, расчёсываю пальцами. К ним липнут чёрные волоски. На секунду задумываюсь, как опускаю её лицо в воду и топлю её. Она не будет сопротивляться. Она не поймёт, что происходит, начнёт дышать и захлебнётся. Моя рука на её затылке. Я немного давлю, а она наклоняет голову.
Я споласкиваю руки в воде, волосы оставляю на бортике ванной. Потом беру губку и мыло. Натираю сначала шею, потом плечи. Сам поднимаю её руки и прохожусь от плеч до пальцев, когда трогаю пальцы, она сжимает мои и не отпускает. Пытается держаться, но у неё недостаточно сил. Я легко вырываюсь и намыливаю её грудь, обвисшую, покрытую сетками вен. Когда-то она могла похвастаться фигурой и формами – видел на фотографиях, где она довольная и радостная, улыбается в огороде, на даче, в белой футболке и синих джинсах, – но сейчас она толщиной с щепку, ссутуленная и скрюченная. Я даже сомневаюсь, что в животе у неё органы не сплюснуты, как в каком-нибудь мультфильме.
Мы заканчиваем. Вместе с сушкой на это уходит двадцать пять минут. Ещё три минуты на то, чтобы одеться. Она хочет надеть бежевый халат, но я говорю, что его надо постирать. Отвожу её в комнату и достаю другой – розовый. Она пытается поднять руки и останавливает их на уровне головы – будто бы она задержанный преступник. Я накидываю его, руки она продевает самостоятельно. Потом даю ей трусы, говорю, чтобы сама, а она берёт их и смотрит так, будто бы не знает, как это «сама».
Этот день бесконечно долгий.
Предлагаю ей сесть и натянуть их. Она садится и делает это. Удивляется. Я ухожу на кухню, убираю тарелки и вилки с ложками по шкафчикам. Остатки еды – в холодильник. Беру тряпку, мочу её и протираю столешницу, стол, раковину. Промываю, выжимаю и вешаю на кран сушиться. Осматриваюсь. Ничего лишнего, всё на своих местах.
Выключаю свет. Ухожу в прихожку и гашу свет там. В комнате мать сидит на диване, я говорю ей, что пора спать, завтра рано вставать. Она говорит «хорошо» и пододвигается к стене. Забирается под одеяло, тянет его до носа и смотрит на меня. Ждёт.
Я выключаю свет.