Замершее существование

Ночь проходит быстро. Утром снова гремит будильник. Кажется, я слышал его совсем недавно. И то, что было недавно, опять повторяется: я принимаю душ, умываюсь, бреюсь, делаю упражнения, бужу её, умываю, кормлю, в этот раз не забываю напоить таблетками, хотя она увёртывается: «Вчера же не было». То, что я забыл, она принимать не хочет, думает, что это значило, будто лечение окончено.

Лечение никогда не окончится. И такая моя жизнь тоже.

Половина седьмого. Я на платформе. Иногда, когда я смотрю на рельсы, проскакивает мысль, что надо броситься на них. Хочу, чтобы меня передавил поезд. Это такое же желание, как желание бросить мать и убежать. Я понимаю, что могу так сделать, но проблемы это не решит.

Просто она забирает слишком много сил. Она ничего не может и не собирается делать, все её действия перекладываются на меня. Это слишком. Мне бы самому научиться делать эти вещи легко и непринуждённо... так ещё и за неё надо.

Тянусь за рельсами в туннель, из которого выскакивает гудящий поезд. Дует ветер. Вагоны движутся, мелькают окнами. Я смотрю в сторону и замечаю его. Он снова улыбается, в этот раз поднимает руку, ладонью ко мне. Приветствует, что ли? Я не отвечаю. Подхожу к дверям вагона и захожу внутрь. Сажусь со стороны станции. Он напротив – я убеждаюсь в этом и закрываю глаза.

Открываю их тогда, когда чувствую, что меня трясут за плечо. Я разлепляю глаза. Он стоит надо мной. Лицо всё какое-то непонятное. Я не думал, что он заговорит со мной:

— Твоя станция следующая, — он знает, потому что выходит после меня.

А я заснул.

— Спасибо, — говорю и тру подо ртом.

— Устал? — спрашивает он, немного наклоняясь ко мне. Серёжки в его ушах блестят.

Стук колёс, шипение и скрип поезда его перебивают. Ему приходится повышать голос.в

— Да, немного, — пытаюсь проморгаться. Меня снова тянет в сон.

— Я могу тебя разбудить, — улыбается он.

— Нет, спасибо, не надо, — я подтягиваю своё тело, выпрямляю спину и смотрю по сторонам. Людей прибавилось, хоть и не вижу – он закрывает собой, – но он, наверное, освободил своё место кому-то. И встал рядом со мной.

Это... что-то значит? Не просто же так...

Я поднимаю голову, смотрю на него. Волосы чёрные, как у матери, и такие же вьющиеся. Хотя у неё эти завитки огромные, а у него мелкие. У неё на голове солома, у него – аккуратная причёска, которая не вызывает вопросов. Глаза сидят нормально, у неё чуть выпученные. У него почти нет синяков под глазами, а у неё – страшные, оттянутые мешки. У него кожа нормального цвета, а она как оживший труп со своими синими венами на поверхности.

Я понимаю, что долго смотрю на него, а он всё это время тоже смотрел на меня. Глаза у него карие, у неё – серые. И смотрит он совсем не так, как смотрит она, но в чём эта разница, я сказать не могу.

Поезд замедляется, я встаю. Он отходит, пропускает. Потом трогает за плечо и говорит: «Пока». Я лишь киваю ему.

Сегодня работы больше обычного – партия товара больше в полтора раза. Полтора – это немного, когда касается мелких чисел. На складе мелких чисел не бывает. Я вздыхаю и принимаюсь за работу.

Это очередной длинный, изматывающий день.

В метро сажусь разбитый. Мышцы болят. Меня будто вытрясли как мешок и заодно избили, чтобы вытряхнуть пыль. Эта боль совсем неприятная, эта усталость вымораживающая и истощающая, а я... я просто хочу вернуться домой и завалиться спать. Чтобы забыть все эти чувства, чтобы наутро испытать хоть сколько-нибудь облегчения.

Я жмурюсь. Понимаю, так не будет, так будет продолжаться изо дня в день, пока не наступит воскресенье, а потом снова по кругу – бесконечному кругу.

Открываю глаза. Почему-то вспоминаю его – того, чьего имени даже не знаю, то, как он улыбался мне. Почему-то. Что стоит за этим действием? Он так всем улыбается? Ему... нравится смотреть за моей реакцией? Но я не реагирую... я игнорирую, делаю вид, будто этого нет, а он продолжает – изо дня в день, и вот так уже полгода.

***

Утром снова болит голова, почти тошнит. Я выпиваю таблетку. Всё делаю медленнее обычного, не успеваю. Всё валится из рук: рассыпаю чайные пакетики, вода бежит из чайника, почти что разбиваю кружки. Процесс удлиняется, даже думаю не будить мать, но потом собираюсь и бужу. С ней вожусь дольше. Уговаривать её нет сил, нет терпения, желания что-то делать тоже нет. Хочется бросить всё здесь и сейчас, и её, и еду, и работу, уехать на вокзал, сесть на электричку и свалить в какую-нибудь деревню, где до меня никто не доберётся. Но я перетерпливаю, гашу в себе это желание, заставляю погасить – и беру ложку, и сую в мать гречку с молоком. Заставляю её жевать и глотать. Она сильнее пучит глаза, будто никогда от меня такого не слышала. Я дышу через рот, меня мутит, тошнит, голова гудит. Эта боль не проходит – боль, которая везде, в каждом волокне мышц. Как и матери, мне нужен отдых от каждого мелкого действия, от того, что я поднимаю и опускаю ложку. Эта ложка кажется коробкой в десять килограммов, которую мне нужно удержать одной рукой. Я её не докармливаю, она говорит, что ей хватит. Тарелку убираю в холодильник, сам еле тащусь до комнаты и переодеваюсь. Мне будто не хватает воздуха, и сколько бы я ни дышал, его недостаточно. Не может быть достаточно.

До станции я бегу. Меня заносит, но я удерживаюсь на ногах. Иногда беру передышки, а потом снова бегу. Опаздываю на пять минут. Поезд уходит прямо перед носом. Я еле плетусь к краю платформы. На известном месте стоит человек. Он не зашёл в вагон. Остался стоять, хотя я уверен, что он бы успел. Когда ровняюсь с ним, я понимаю, что это он...

— Привет, — говорит и широко улыбается – счастливо, довольно, как парень из настенной рекламы, – хотя секунду назад на его лице ничего не было. — Опоздал? — спрашивает.

Я киваю. Хочу пить. Дышу громко. Сердце бьётся. Лоб вспотел, я утираюсь рукой. Он снимает рюкзак и открывает его. Достаёт термос. Протягивает мне.

— Будешь? Кофе. Горячий, правда, но лучше, чем ничего.

Без задней мысли я тяну руку, потом останавливаюсь. Брать что-то из рук незнакомцев – не лучшая идея. Тяну руку обратно к себе.

— А, блин, ты не волнуйся, я ничего туда не подсыпал, — говорит, будто читает мысли, и трясёт руками. — Блин, теперь это звучит ещё хуже. — Он оттягивает угол рта и напрягает брови. — Я выпью, ничего страшного. — Он откручивает крышку, нажимает на кнопку и наливает немного. Отпивает. — Вот, если я могу это пить, ты тоже можешь. — Протягивает мне термос с крышкой.

Мнусь, а потом всё же беру. Наливаю себе половину и пробую. На вкус обычное кофе. Без сахара. Не горькое. Не замечаю, как всё выпиваю. Жажда притупляется.

— Я налью ещё? — спрашиваю.

— Да, конечно. — Он радуется. — Нравится?

— Да, — наливаю побольше и выпиваю. — Спасибо, что ли...

На противоположную сторону приходит поезд.

— На здоровье. — Он улыбается, а я чувствую облегчение.

Он не похож на мать, и тем мне лучше.

Я нажимаю на кнопку и закручиваю термос. Отдаю ему. Он убирает его в рюкзак, потом смотрит на меня. Гудит поезд, выезжает из туннеля. Новый. Останавливается. Двери расходятся, мы заходим внутрь. Я сажусь со стороны станции, он – напротив. Потом, похоже, передумывает и садится рядом со мной. Садится полубоком. Поезд трогается.

— Я – Ваня, — говорит чуть громче прежнего.

От него пахнет табаком и неразборчивой примесью.

Так его зовут Ваня...

— Лев.

Он поддаётся ко мне:

— Офигеть! Впервые встречаю такое имя. То есть, я его встречал, но не среди людей. То есть, блин, — он вздыхает, но улыбается, — ты первый человек, у которого такое имя, вот.

— Моего отца тоже звали Лев.

— Получается, ты Лев Львович? — Я киваю. — А его отца как звали? — Кажется, он заводится.

— Николай.

— Блин, не складывается. — Он скрещивает руки на груди и сводит брови.

Кажется, я понимаю, о чём он.

— Отца по матери звали Лев, — говорю.

— О, — распускает позу, — получается у вас династия Львов?

— Получается так, — хотя намеренно я об этом никогда не задумывался.

— Прикольно, у меня отца зовут Владислав, а деда Александр. Никакой взаимосвязи.

— Обычно так и есть, это Львы три раза подряд – исключение.

— Но прикольное исключение, — говорит и немного щурит глаза, от уголков глаз тянутся маленькие морщинки, длинные, будто ресницы. У матери никогда таких не видел. — А ты куда так рано ездишь? На работу?

— Да.

— Жесть, — удивляется, — и это получается пять дней в неделю?

— Шесть.

— Пиз!.. — Он закрывает рот рукой, широко распахнутыми глазами смотрит на меня. — Это вообще законно?

— Да. Просто очень нужны деньги. Ипотека, кредит, мать.

— А с матерью что? — его голос становится тише.

— Болеет.

— Серьёзно?

Серьёзно ли? В отличие от того, что было пять лет назад, это ещё цветочки. Не нужно беспокоиться, что она может с собой что-то сделать. Не надо ждать звонка от соседей, которые сказали бы, что она снова начала бушевать: полуголой выходить в подъезд, орать, стенать и расписывать стены. Не надо включать голову, когда меня рядом с ней нет.

— Не знаю, — говорю, — раньше было хуже, но и лучше. Сейчас всё просто... как-то... не могу сказать. Просто, — я кладу руку на голову и понимаю, боль прошла, тошноты нет, — с ней непросто. Ничего толком делать не может, нужно присматривать как за маленькой.

— Да, звучит как что-то очень геморрное. Тут бы за собой присмотреть, — он говорит, а я с охотой соглашаюсь.

— А ты сам?.. Куда так рано ездишь?

— А, я? — Он часто моргает, отводит взгляд и проходится по вагону метро. — На пары.

— Каждый день?

— Не то чтобы... это, ну, привычка. Не знаю, как объяснить. Привыкаешь рано куда-то вставать, надо что-то делать, вот и катаюсь. Но я немного меньше тебя – пять дней в неделю, шестой не вывожу.

— Да я и сам... не знаю, как вывожу. В последнее время кажется, что вообще нет.

— Может, подыскать другой вариант? Переутомление от такого графика может привести к каким-нибудь хроническим заболеваниям. Мне об этом рассказывали. Люди умирают от работы, или на работе – как в Японии, столько работают, берут сверхурочных, что чисто физически не вывозят, ещё сидят на энергетиках. Всех денег мира не заработаешь, а здоровье оно одно, беречь надо.

— Да я не знаю, в чём именно дело. В работе ли. Мать... она много сил забирает. Нужно не только за собой следить. За ней тоже. Она даже сама не ест.

— Жесть какая. Всё прям так плохо? Может, лучше тогда в больницу её? Ну, может, это немного жестоко, но всё-таки – всё взваливать на свои плечи это уж как-то совсем... А твой отец – он не помогает? Они развелись?

— Он умер. Ещё до моего рождения.

— Блин, извини.

Не понимаю, за что он извиняется.

— Это давняя история. Наверное, если бы он мог, помогал бы. А его просто нет.

— А от чего умер? Молодой, похоже, был совсем.

— Сбила машина. Помощь вовремя не оказали.

— Жесть... сочувствую.

Я смотрю на него. Не понимаю, чему тут сочувствовать, если это случилось ещё до моего рождения, но я только киваю. Принимаю его слова. В них нет ничего плохого.

— Но ты бы подумал насчёт больницы – может, это реально вариант.

— Она уже лежала. Несколько раз, — я тру лицо, — это совсем не помогает. Всё равно приходится к ней ходить, потому что она закатывает истерики, если меня нет рядом, грозится себя убить и пытается это сделать. Таблетки не помогают. Капельницы тоже.

— Погоди, — он тянет руку, — она убить себя хочет? У неё что, депрессия?

— Да, типа того.

— Офигеть, и она совсем того?.. Ну, серьёзно пыталась?

— Да.

Он замирает с открытым ртом. Он удивлён. Не понимаю почему. Такое случается, никто от этого не застрахован, это жизнь. У кого-то она лучше, у кого-то хуже.

Немного дольше обычного позволяю себе всматриваться в его лицо – свежее, без синяков, в глаза полные энергии, в подвижное тело, и понимаю: у него жизнь лучше. Поэтому он так удивлён – у него такого нет.

— А она... — он глотает слог. — Она говорила, почему хочет? Зачем ей это?

— Нет. Спрашивать её об этом бесполезно. — Я наклоняюсь, ставлю локоть на колено, подбородок кладу в ладонь. — С ней вообще говорить бесполезно. Вообще всё бесполезно.

— Это плохо... я слышал, ну, только слышал, не знаю, насколько это правда, но... разговор вроде как помогает отвести душу. Лучше сказать, чем держать в себе. Может, если бы она могла это сделать, ей бы полегчало? Странно, что она отказывается от этого, мне кажется, она могла хотя бы тебе высказаться, типа, что её беспокоит, почему она так ведёт себя, почему хочет, ну... умереть. Это же всё важно. Странно, что не говорит.

Я никогда не думал, что она может поговорить со мной о чём-то подобном. Для меня это всегда было тайной и мраком.

— Надеюсь, ей станет лучше, — говорит он и сжимает кулаки, будто бы болеет за неё. — Может быть, сейчас это чёрная полоса, но потом обязательно будет белая.

Его оптимизм меня удивляет.

Эта чёрная полоса тянется больше пяти лет. Если она закончится – неизвестно, когда это случится, – то сколько лет должна будет длиться белая? Белые полосы всегда короче, не помню, что жил когда-то довольно и счастливо долго, всё всегда обрывалось, резко и внезапно. Нет ничего более ветхого и ломкого, чем эти белые полосы. А ещё их очень трудно разглядеть, когда ты по уши погряз в чёрной – в этой мгле, которая перекрывает всё вокруг.

— А что тебе нравится? — спрашивает.

— То есть?

— Ну, какие у тебя увлечения там, хобби: книги, музыка, рисование?

— Я ничем не занимаюсь. Мать всё время забирает. И работа. Домой я возвращаюсь в десять, а там – вообще не до книжек.

— Блин, это... это хреново. Тогда понятно, почему тебе так плохо. Хобби – это же тоже, как разговор, отдушина. Может помочь снять напряжение, — он сгибает указательный палец, — отвлечь, — средний, — даст тебе успокоиться, — безымянный, — ещё поможет перезарядиться, — мизинец, — настроиться на нужный лад. В общем, — он резко растопыривает пальцы – они у него короткие, у матери длинные, — поможет перезагрузиться. Тебе надо найти что-то подобное. А когда этим заниматься, если времени нет... хм, в метро можно. И почитать, и что-то пописать, если приспичит, ну, короче, варианты есть.

— Звучит... звучит хорошо, но я не потяну. Это тоже требует сил. Концентрации. Какой-никакой отдачи, — это то, что я помню от своих увлечений – пробовал играть на барабанах, денег на свои не было, поэтому играл у друзей.

— Тогда можно начать с чего-то попроще. Ты смотришь сериалы?

— Нет.

Я даже не знаю, какие фильмы сейчас крутят в кино и что сейчас популярно.

— Я могу посоветовать пару. Хотя... я больше по аниме. Ты как к этому относишься?

Пожимаю плечами.

— Не смотрел.

— Прям никогда?

— В детстве, может быть. Не помню.

— Тогда у меня есть для тебя просто шикарный вариант! Хочешь посмотреть? Времени, — он оглядывается по сторонам, считает людей, — на одну серию точно хватит. Этот сериал понравится даже тем, кто никогда аниме в жизни не смотрел. С виду это обычный такой сёнэн, чуваки сражаются с титанами, там всех жрут, кровь, слёзы, крики, а потом как разворачивается – ну, словами не передать, не хочу спойлерить, вдруг понравится. А сколько там сюжетных поворотов! Один лучше другого, я отвечаю. Хочешь?

Судя по его восторженному голосу, этот сериал ему действительно нравится.

Я киваю.

Он улыбается и лезет в рюкзак, достаёт белую коробочку, открывает её, а внутри наушники. Один отдаёт мне. Беспроводные. Эйрподс? Не разбираюсь во всех этих современных названиях...

— Грязный? — спрашивает он.

— Нет. — Я осматриваю наушник и вставляю в левое ухо.

Ваня достаёт телефон, шустро тыкает пальцами и, перекладывая его в левую руку, располагает экран между нами. Увеличивает громкость. На экране жёлтое небо, летят птицы, тянущийся звук звучит в ухе.

Зелёные глаза.

— Вообще, — говорит он, — когда вышел первый сезон, он был на хайпе, смотрели все, знали все и обсуждали все, ты поймёшь почему. Ну, наверное, за жестокость, потому что тогда остальные сезоны ещё не вышли – второй только через четыре года, прикинь? Это жесть. Мы ждали четыре года, и не были разочарованы, — он тихо смеётся. Совсем не как мать.

Звучит незнакомая речь, половину субтитров я пропускаю, отвлёкшись на слова Вани. Это как читать текст и задуматься о чём-то своём – я уже давно не читал, но это чувство помню.

Начинается сцена погони. Музыка совсем другая.

— Рисовка шикарная, скажи?

Я совсем не понимаю, что он имеет в виду под рисовкой, но всё выглядит хорошо.

Когда человек собирается нанести удар, всё обрывается. Кадры опять сменяются и начинает играть другая музыка.

— А опенинг... я считаю, он один из лучших. Другой лучший – в последнем сезоне. Если тебе понравится, то дойдём до него. Оно того однозначно стоит.

В сериале много музыки, всё ярко и красочно. И жестоко, как говорил Ваня. Просмотр сериала перемежается с его комментариями. Я отвлекаюсь и забываю читать субтитры. Не могу совмещать и то, и другое.

— Как тебе? — спрашивает он, убирая телефон.

Я снимаю наушник.

— Нормально. Но я из-за субтитров... я смотрел вниз, а не на то, что происходит.

— Правда? Блин... тебе надо было сказать, я бы озвучку включил. Хотя я озвучку не люблю... но я уже его два раза смотрел, так что, думаю, ещё один мог бы перетерпеть. Если понравилось, можем продолжить, но уже с озвучкой. Или я могу подобрать что-то другое. Аниме целая куча. А, хотя не всё подходит новичкам, можно просто не уловить суть. Типа той же «Гинтамы», там много отсылок на поп-культуру и другие аниме и манги.

— Манги?

— Это комиксы японские. Часто они лежат в основе аниме. Хотя бывает и так, что мангу рисуют после того, как выпустят аниме.

— Зачем так делают?

— Ну, это просто – бабла срубить, — Ваня показывает сомкнутые в круг большой и указательный пальцы. — Японцы вообще очень предприимчивые в этом плане, я им завидую. У них есть миллион способов заработать деньги и их потратить.

Всё сводится к деньгам. Я откидываюсь на спинку. Вздыхаю.

— Устал? Извини, я как-то завёлся, не мог замолчать... ну, это... такое бывает, извини.

— Да я давно... ни с кем не говорил. Кроме матери. А с ней тяжело. С тобой... как-то легче. Наверное, мне даже проще, что ты говоришь.

— А ты вообще, ну, — он складывает руки, всё так же сидит ко мне полубоком, — хочешь общаться? Со мной, я имею в виду. А то навязался, вдруг тебе неприятно... я об этом как-то не подумал, у меня, — его улыбка уже не была такой уверенной, он не смотрел на меня, — просто есть причины, почему я так... то есть... ох, боже, я не мастер изъясняться. Короче, когда меня заносит, — он смотрит на меня и дёргает руками, — я постоянно говорю – это моё обычное поведение, но сейчас я ещё немного, ну, волнуюсь, и вот несу всякое, чтобы расслабиться. Я вообще давно уже... эм, давно хотел, ну, — он тупит взгляд, — хотел... ну, за-говорить с тобой, —натужно, — но – но я думал, как это, блин, сделать, и всё такое. — Он трёт средним пальцем бровь. — И вот получилось, и я рад, прям рад, очень рад, но вдруг я навязываюсь? — И опять смотрит на меня, исподлобья. — А тебе... как?

Поэтому он смотрел на меня и улыбался. Не великая тайна, но разгадать её я не мог. В этом был смысл. Простой. Лёгкий. Так люди в обществе и делают: знакомятся, разговаривают, что-то делают. У меня всё это было только с матерью.

Паршивые пять лет.

— Я не против, — говорю. — Общение ведь тоже подходит под это хобби?

— Если подумать, — он поджимает губы, прикладывает руку к подбородку и смотрит наверх, — наверное, да, это может помочь успокоиться, даст отвлечься и перезагрузиться, думаю, да, подходит. К тому же, если тебе это нравится, это очень хорошо. Ну и ты можешь мне выговориться, если... ну, с твоей мамой что-то будет. Я послушаю. Навряд ли... смогу помочь, — он сводит брови и убирает руку от лица, — ну, я ничего в этом не смыслю, но могу послушать. Разговор ведь помогает?

Этого я не знаю, никому ещё о матери не говорил. Да и некому было.

Проклятые пять лет.