Замершее существование

Единственное, что изменилось с появлением Вани, – это то, что дни стали насыщенными. Будто в них появился какой-то смысл. Какая-то цель. Какие они, я не знаю, просто чувствую, будто мы куда-то движемся. Его улыбка стала ярче, у меня стала меньше болеть голова, хотя мой быт не изменился кардинально. В отношении матери – он не изменился вообще. Как заведённый я встаю в пять утра, привожу себя в порядок, привожу в порядок её. Сравнивая её с Ваней, я понимаю, что, сколько бы я ни старался, я не могу придать ей человеческий вид. Это заставляет опускать руки, думать, что всё тщетно и бессмысленно, я выхаживаю мертвеца, который никогда не станет человеком. Единственное её отличие от трупа в том, что она не разлагается.

Если бы она умерла, насколько проще стала бы моя жизнь?

От этой мысли я не мог заснуть. Лежал на спине, смотрел в тёмный потолок и думал, сколько будут стоить её похороны. Наверное, совсем немного по сравнению с тем, что я трачу на неё сейчас. Трачу, как сказал Ваня, своё здоровье. Это не работа, это всё она. Всегда она.

Я дышал глубоко, пытаясь успокоиться, но мне это не помогало. Помогало только то, как я представлял, что сажусь сверху на её спящее тело, кладу руки на её шею и медленно их сжимаю.

Нет, сжимаю быстро, так крепко, как только могу, чтобы она задохнулась во сне, не проронив ни звука, чтобы никто этого не слышал, никто ничего не сделал. Под окнами гудела сигнализация машины. Я поворачивал голову, смотрел на её лицо и думал, что я буду чувствовать, когда буду душить её? Наверное, я буду чувствовать её пульс, твёрдость горла и мягкость кожи. Я бы мог ей что-то сломать, если бы надавил слишком сильно? Наверное, останутся синяки. Синяки будут в форме пальцев? Наверное, да. И эта картина – длинные лиловые следы на её серой коже, – захватывала воображение. Я перевернулся, поднял руку и положил ладонь на её шею. Слегка сжал. Тёплая, живая, пульсирующая. А может быть мёртвой и бездвижной.

Эти мысли преследовали утром, когда я расчёсывал её волосы, собирая их в хвост и оголяя шею. Когда она ела и глотала, когда ритмично сокращалось её горло. Но они испарялись, когда я оказывался на платформе, потому что рядом со мной был Ваня. Он их отгонял одним своим присутствием, чётко произнесённым «Привет» и радостным видом. Общаясь с ним, я действительно переключался – и это было хорошо. Я забывал о том, что встаю ни свет ни заря, что проживаю один и тот же день на повторе бесконечное количество раз, забывал, что есть работа, которая изнуряет и потрошит без применения физической силы. Я просто выпадал из этой реальности и оказывался в другой, где есть лишь я и он, стук колёс и голос диктора, который оглашает станции метро. Даже окружавшие нас люди не беспокоили своим присутствием, мы говорили и говорили, чаще это делал Ваня, потому что такой у него характер, но я не чувствовал, что устаю от этого. Мне нравилось. И сериал смотреть мне нравилось, хоть я и не испытывал того восторга, с которым к нему относился Ваня: я не понимаю, что такого в этой рисовке, музыке, персонажах, повествовании – будто это всё далеко от меня, но, видя, как радуется Ваня, я думал, что, наверное, в этом что-то есть. Кроме радости, Ваня показывал и другое – он плакал. Прямо на виду у всех. Говорил, что грустно, сопереживает героям, что, на самом деле, это всё очень тяжело и несправедливо. Этого я тоже не понимал. Он говорил, что, если объяснит, это будет спойлер. Мне надо самому увидеть.

Сегодня мы тоже встречаемся. Ваня говорит, что осталась одна серия до конца первого сезона, потом он обещал, что покажет смешной «видос», который меня обязательно рассмешит. Мы садимся, устраиваемся поудобнее – откидываемся на спинки и принимаемся за просмотр.

Последняя серия оставляет вопросы. Как и предыдущие до неё. Вроде бы ответы находятся, но на каждый ответ возникает несколько вопросов.

— Ну как тебе? Хочется продолжить?

— Я не против, — говорю и трогаю наушник в ухе, по привычке хочу снять.

— О'кей. Тогда я тебе тот видос сейчас покажу. Вчера пересматривал, ржал как конь, — Ваня быстро тыкает в экран телефона, — скинул знакомому, а он написал «кринж», — смеётся. — Ну, юмореска у всех разная, я его не осуждаю. И себя за такие вкусы тоже. Ещё бы париться из-за того, что тебе нравится.

Я даже не знаю, о чём первым спросить, про «кринж» или «юмореску».

— Наверное, я совсем в этом не разбираюсь, — говорю, — насчёт этих двух слов...

Ваня меня мигом понимает.

— Кринж – это стыдоба, юмореска буквально то же, что и юмор. Хотя я уверен, истинное значение другое, но, знаешь, в интернете у всего может появиться другое значение и с этим просто придётся смириться. Я, правда, удивлён, что ты столько всего не знаешь. Ты, получается, вообще в интернете не сидишь?

— Да, некогда. Я телефон ношу, только чтобы звонки принимать. И в рабочем чате новости смотреть.

— Офигеть, конечно. Не скажу, что ты многое упускаешь, но... я не могу, например, свою жизнь без интернета представить, — он уже давно ничего не строчит, кажется, нужное нашёл, — там же всё, и друзья, и знакомые, и приколы, и новости, ну, буквально вся жизнь перетекла туда. А тебя там нет, это удивительно. Ты, получается, и за новостями не следишь?

— Нет.

— Вроде бы и хорошо, а в то же время... хотя кто я такой, чтобы осуждать чужой стиль жизни, значит, раз ты так живёшь, так надо.

Мне не нравится эта фраза, может, я бы хотел жить по-другому, просто не могу.

Ваня поднимает телефон и включает видео.

Юмора я не улавливаю, но Ваня чистосердечно смеётся, иногда даже слишком громко, потом извиняется.

— Ну как тебе? — спрашивает.

— Нормально, — отвечаю. — Наверное, юмор – это не моё.

— Может, мы просто пока не нашли то, что тебе понравится. А такое, я уверен, обязательно будет.

Он уверен. Это удивляет. Как он может быть таким? Что его заставляет быть таким? Ради кого он такой?

— Слушай, у меня такой вопрос. Это будет странно, точно будет, но... как ты относишься к геям? Или би? Лучше би.

— Би – это те, кто по парням и девушкам?

— Ага.

— А как к ним надо относиться? — Ваня смотрит на меня разинув рот.

— Ну, — он понижает голос, потом опускает глаза, — кто-то ненавидит, кто-то избегает, кто-то просто смотрит косо и осуждает. Вот... какой ты из них?

— Да никакой. Мне без разницы, кто с кем. Меня же это не касается.

Ваня поджимает губы.

— А если бы касалось?

— В смысле?

— Ну... ты реально не понимаешь? — Он сводит брови. Выглядит так, будто нашкодил. Так смотрит мать, когда я говорю ей есть, а она не может поднять ложку. — Такие вопросы, особенно из уст парня, звучат странно. Сразу подозрения вызывают. — Он улыбается, но не ярко.

— Похоже, я реально не понимаю.

Ваня поднимает плечи, сжимает губы, напрягает руки. Потом подтягивается ко мне и говорит на ухо:

— Ты мне нравишься. В этом смысле.

Не могу обработать его слова. Нравлюсь в каком смысле? Наверное, он бы не стал со мной говорить, если бы я ему не нравился, не стал бы тратить на меня время и что-то показывать. Так какой здесь смысл?

Я смотрю на него. Свожу брови.

— Вау, выглядишь так, будто хочешь врезать мне.

— Нет, — тут же выдыхаю я, — не хочу. Просто не понимаю, о каком смысле идёт речь.

Этому Ваня удивляется так сильно, каким я его ещё не видел. Он снова приближается к моему уху.

— О романтическом. Когда два парня встречаются, целуются и всё такое прочее.

Теперь доходит.

Кажется, я непроходимый тормоз.

— То есть, — говорю, а он отодвигается на расстояние, — ты меня в таком плане рассматриваешь?

— Хотел бы рассматривать, да. — Он чешет висок. — Если ты не против... если бы ты хотел этого, было бы здорово. Но, если ты не хочешь, я пойму, это всё-таки... стрёмно. Да, это стрёмно. И многие считают, что это неправильно. Я их понимаю, но и себя я тоже понимаю. Вот такой вот я, понимаешь? Если мне нравится человек, я скажу ему об этом.

Теперь понимаю, такая была его цель? Отношения? Со мной? Кажется странным, не выбор парня как таковой, а выбор меня. Разве я привлекательный? Разве во мне что-то есть? Разве у меня есть что-то?

Странный, непонятный выбор.

Я тру локоть, смотрю себе под ноги, вижу чужую обувь: чистые туфли, замызганные кроссовки, чёрные кеды.

— Ты можешь не отвечать сразу, — говорит, — я понимаю, обрушился тут как снег на голову, такое не решишь за пять секунд. Но, если что, я не против продолжать общаться. Даже без этого. Я пойму. Мне нравится с тобой, так спокойно, умиротворяюще, я бы сказал. Кажется, с тобой я могу быть собой и ничего не скрывать.

Я не вижу в этом ничего странного или стрёмного, и мне не кажется, что размышления об этом могут занять много времени.

— Я не против, — говорю, — если тебе этого хочется.

— Э, не шутишь? Ты хорошо подумал?

Думаю, что подумал хорошо. Киваю.

Ваня сияет. Сдавливает губы и пристально смотрит на меня.

— Вот так вот просто? — спрашивает. — Тебя ничего не смущает?

— Нет.

Он закрывает лицо руками, будто собирается чихнуть. Смотрит то на меня, то на свои ноги.

— Хорошо, — говорит тихо. — Хорошо...

— Но – есть один вопрос, — говорю, Ваня тут же поднимает глаза, — я же на работе постоянно, если не на работе, то с матерью. Тебя самого это устраивает?

— У нас есть свидания в метро, — он убирает руки и улыбается, говорит тихо, но я его разбираю за движением поезда. — Если это возможно, я бы мог приходить к тебе. В воскресенье. Помогать по дому. С матерью помогать, если я вообще могу чем-то помочь. А когда бы оставались наедине? Ну, можно что-нибудь придумать. Ты бы мог на час выйти погулять, например? С ней бы ничего за час не стало бы, верно? Или это... ну, слишком?

Час – это не так много. Час для себя в свой выходной. Почему я не могу себе это позволить? Я не обязан быть с ней постоянно. Он прав. Он смотрит трезво. Это я... погряз в этом и не могу выбраться. А он – как бы эгоистично это ни звучало, – повод для меня пересмотреть своё место в этой жизни. Жизни с матерью.

Почему я не могу быть с кем-то другим? Могу. И у меня есть шанс это исправить.

— Это звучит отлично, — говорю я, а Ваня приободряется, глаза у него блестят, — я думаю, мы можем так делать. Наверное, можно даже на два часа... она всё равно ничего не сделает.

— Класс, класс, — Ваня широко улыбается, а потом кладёт свою руку на мою, кажется, он этого не замечает, — тогда обменяемся телефонами? Ну, чтобы я мог списаться с тобой? Спросить, можно ли прийти? Ну и вообще договориться.

Я киваю и достаю свой телефон.

— Ты лучше звони, я не обращаю внимание на сообщения. А звонок всегда услышу.

— Хорошо.

Я диктую Ване номер, он вбивает его и звонит мне. Я сохраняю. Первый контакт за долгое время.

***

Я возвращаюсь домой, кажется, на работу ушло не так много сил. Когда включаю свет в комнате, вижу мать, сидящую на диване, она смотрит на телевизор, но он выключен.

— Тебе включить? — спрашиваю.

— Лёвонька, а где ты был? — Она тянет ко мне руки.

Я переодеваюсь.

— Там же, где и всегда. На работе.

— Какой ты у меня умница, — говорит тихо, тише Вани в метро. — А что у нас на ужин?

Она спрашивает об этом?

Я кошусь на неё. Вот это странно.

— Я взял плов, оливье и крабовый салат.

— Оливье! — говорит. — Но сейчас ведь, — она хихикает, — не Новый год, почему?

— Оливье готовят в любое время года. Сама встанешь? — Подхожу к ней.

Она всё так же тянет руки. Наклоняюсь, она обнимает за шею – касается холодными пальцами, я, придерживая её за талию, поднимаю и ставлю на ноги. Веду на кухню. Усаживаю за стол. Приношу пакет из прихожки и всё расставляю. Мать в нетерпении: ёрзает, сама открывает контейнеры, я говорю, что плов разогрею. Даю ей вилку, она её берёт и сама ест салат.

Я останавливаюсь.

Ест с аппетитом и желанием. Это тоже странно. Утром она себя так не вела. Нет, вроде бы пробовала сама поднимать ложку, но дальше этого не ушла.

— Что-то случилось? — спрашиваю, когда наваливаю плов в тарелки.

— А что-то должно было случиться? — отвечает.

— Мне откуда знать? — Пихаю тарелку в микроволновку и включаю. — Ладно, неважно.

Наверное, это на один вечер. Завтра всё будет как прежде. Такое уже было, ей становилось лучше, а потом опять хуже. И это хуже всегда было тяжелее прошлого. Это просто звонок.

На середине порции она говорит, что наелась. Она съела почти всё оливье, так что неудивительно.

Сама она, конечно, не моется, но раздевается полностью без моих указаний. Это странно, потому что кажется непривычным, чужеродным, потусторонним.

Я обливаю её водой.

Утром вставать не так тяжело, голова не болит, собой я занимаюсь налегке, но с матерью всё так же тяжело, но она действует без моих слов, сама пробует встать, направиться к ванне, сходить в туалет, сама открывает рот и наклоняет голову над раковиной, сама проходит на кухню и садится. Ждёт. Сама съедает половину порции, а потом говорит, что устала, я её докармливаю. Перед выходом она говорит:

— Лёвонька, а купишь мне... купишь мне газету? — Она прижимает руки к груди.

— Что? — Я даже переспрашиваю, хотя всё расслышал.

— Газету. Читать хочу. Давно не читала. Хоть узнаю, что там в мире...

— Я могу, но... когда я выхожу, всё закрыто, когда возвращаюсь, уже закрыто. Только в воскресенье.

Она опускает руки и голову.

— Можно в воскресенье...

А мне кажется, что в воскресенье будет поздно.

— Я постараюсь, — говорю и ухожу.

На станцию прихожу первым. Вани нет. Я вздыхаю.

Жду. Жду его и поезд. Поезд приходит, но Вани нет.

Я оглядываюсь, люди заходят. Сглатываю. Решаю немного подождать. Не сажусь. Поезд уходит.

Достаю телефон и думаю, звонить ли. Написать?

— Прости! — разноситься позади и его рука ложится на моё плечо. — Я опоздал. Поезд уже ушёл? Сел бы... — Он запыхался, дышит через рот.

Я разворачиваюсь к нему.

Стоит полусогнувшись. Лицо красное и мокрое.

— Облажался в первый день, — говорит.

— В первый день?

— Ну, — он щурит глаза, быстро осматривается по сторонам, — первый после того, как ты согласился быть со мной.

— В этом плане...

— А в каком ещё? — Он распрямляется. — Проснулся и заснул, только зубы почистил и подорвался. Думал, ты уедешь.

— Почему?

— Ну, почему? Тебе же на работу... а я тут, ну, не стою всей твоей работы.

С той стороны приходит поезд.

— Я мог подождать пять минут.

— Спасибо. — Он достаёт из рюкзака термос и отпивает, потом протягивает мне. — Будешь?

Я соглашаюсь. Тот же кофе, что и в первый раз.

— Тебе нравится? — спрашивает.

— Да, вкусно.

— Сам варил, — довольно говорит он.

Он рассказывал, что после учёбы, во второй половине дня подрабатывает баристой. Поэтому кофе варить умеет. И знает, что кофе – это он, а не оно. Он мне об этом сказал.

— Как твоя мама? — спрашивает.

Я отдаю термос.

— Странно, но, кажется, лучше. Сама есть начала – это очень странно.

— Разве это не хорошо? Ты типа рассказывал, что с ней прям вообще беда.

— Это как затишье перед бурей. Я об этом. Может стать в несколько раз хуже.

— Ну надеюсь, что такого не произойдёт, и ей просто будет хорошо. Ну, нормально хорошо, без всех этих плохих мыслей. Её, может, как-то поддержать надо? Раз она есть сама начала? Ну, чтобы видела смысл продолжать. Мне говорили, это называется «положительное подкрепление» – это когда ты поощряешь за нужный результат. Можно просто сказать, что она молодец там, купить ей что-нибудь, что её порадует, короче, как-то обрадовать её, чтобы она поняла, что не зря старается.

Поезд приходит, мы садимся.

— Наверное, она обрадуется, если я куплю газету.

— Газету?

— Она сегодня утром попросила. Я не ожидал. Но я не смогу купить её до воскресенья, в продуктовом рядом ничего такого нет. А киоски к этому времени уже закрыты.

Ваня задумывается.

— Я могу купить, — говорит он, а меня это удивляет. — Сегодня куплю, завтра отдам, и ты завтра вечером ей передашь. Нормально же? Хоть не до воскресенья тянуть. Вообще, я бы мог тебя вечером после работы встретить и передать, хочешь так? Какую газету ей купить? Их дофига же. Она не говорила?

— Сомневаюсь, что она знает, какие есть. Любая подойдёт.

— О'кей, берём любую. Когда её тебе отдать?

Я сам думал об этом: чем раньше, тем лучше.

— Тогда сегодня. Я в половину десятого приеду.

— Хорошо, у меня сегодня смены нет, так что подойду. Если подумать, то мы впервые встретимся не в метро! Круто. Я... я смогу проводить тебя до дома?

— Если хочешь. Тебе не жалко времени?

— Как мне может быть жалко времени?.. На тебя? — Он сводит брови. — Мы же, вроде как, — он опять приближается к моему уху, — встречаемся. Тем более, — он хихикает, щекочет воздухом ухо, — я рассчитываю тебя поцеловать.

Он говорит обо всём прямо.

Я не помню, когда последний раз целовался. Наверное, тогда же, когда играл на барабанах у друга. Я даже не помню его имени – Антон? Женя? Саша? Не помню той девушки, с которой встречался: какого роста она была, какого цвета были её волосы, какой был у неё голос.

— Не хочешь? — спрашивает он, отодвигаясь. — Я слишком тороплю события? Надо начать с чего-то попроще? Типа рук? Ну, я и это планировал сделать...

— Я просто задумался, что... у меня давно такого не было. Наверное, я и целоваться не умею.

— Это ничего, — он широко улыбается, оголяя зубы, — будто это самое важное.

Ваня осматривается, я тоже, рядом людей нет. Он кладёт руку на мою и сжимает. В том самом смысле, когда говорил, что я ему нравлюсь. И улыбается он не ярко, то есть ярко, но по-другому, как бы говоря, что это о наших отношениях. Потом ложится на моё плечо. От него веет теплом. Я пробую прижаться – наклоняю голову, чувствую его волосы на своей щеке. Чёрные, вьющиеся. Пахнут приятно – чем-то свежим. Ещё от него пахнет табаком и незнакомой примесью. Похожа на кофе, но не совсем. Я не разбираюсь. Ещё немного прижимаюсь к нему.

Рядом со мной давно не было человека, если не считать мать. А мать вообще считать не стоит.

Я закрываю глаза. Открываю тогда, когда людей уже много. Кажется, заснул. Если Ваня меня не будил, то он – тоже. Плечо затекло. Я тормошу его. Он тут же отрывается от меня.

— Заснул? — спрашивает.

— А ты нет?

— Нет, я просто лежал. Я бы разбудил, когда была твоя станция.

— Спасибо, — говорю и кладу руку на плечо, двигаю немного им. Боль совсем не такая, когда таскаешь коробки.

— Хочешь посмотреть аниме? У нас ещё есть время. Я бы хотел тебе другое показать, в нём тоже отпадная рисовка и история. Ну, кому-то она кажется заезженной, а мне нравится – не сёнэн в чистом виде, такая разбавленная концентрация. — Он достаёт телефон. — Хайпанул на девятнадцатой серии, потому что рисовка там вышла на совсем какой-то запредельный уровень, в Твиттере оценили, и разлетелось. Ещё после выхода аниме, продажи манги подскочили так, что никто угнаться не мог. Условно, за месяц там, у всех по пятьдесят тысяч продаж, а у них – двести, в четыре раза больше! А из-за того, что мангу быстро раскупали, её было сложно найти даже в какой-то период. Кто-то воровал, и это в Японии, прикинь? Первый опенинг там тоже потрясающий. Обожаю его. У певицы голос – просто шик. Так вот... посмотрим?

Я соглашаюсь.

Я понял, что для него классная рисовка – это когда много движений и всё крутится-вертится. А классная музыка – это активная и подвижная музыка.

Ваня отдаёт наушник.

На экране черным-черно, потом налетает снег.

Мальчик тащит окровавленную девушку на спине.

Снова субтитры.

— Извини! — говорит Ваня и останавливает. — Как я мог забыть? Боже, — он быстро включает другое видео, — просто тут такая озвучка... то есть японская озвучка, там такие крики, их надо слышать в оригинале. В переводе тоже постарались, но, я считаю, оригинал лучше.

Мы начинаем сначала.

История обрывается, и мы видим другую сцену.

— Это такой приём? — спрашиваю. — Сначала они показывают что-то эдакое, а потом возвращаются на пару часов назад?

— Да, точно, ты это верно заметил. В «Титанах» то же самое было. Это для интриги делается.

— Понятно.

Проходит немного и появляются дети. Трое.

— Их что, четыре? — спрашиваю.

Колоссальная цифра.

— Нет, шестеро.

Я чувствую, как у меня округляются глаза. Смотрю на Ваню. Ваня видит это и смотрит в ответ. Смеётся.

— Ну да, раньше и не такое было. Знаешь, чтобы потомство дальше выжило, нужно было наплодить как можно больше. Это не современный мир.

— А какой?

— Я читал, где-то тысяча девятьсот двадцатый, когда в Японию проникала западная культура, ты это потом увидишь.

Я только поражаюсь тому, сколько всего он знает. А это всего лишь сериал.

Почему-то в конце нас ожидает опенинг (там много разноцветных персонажей). Я спрашиваю, почему так.

— Это чтобы вначале не резать серию. На самом деле, я без понятия, почему так делают, но делают довольно часто. Как тебе? Понравилось?

— Выглядит по-другому.

— А, не как «Атака титанов»? Это да, у всех аниме рисовка разная.

— У всех?

— Ну да, конечно, все должны отличаться, чем-то привлекать. Если всё будет под копирку, это будет не интересно. Вот тут прослеживается разнообразие графических стилей мангак.

— Ты много об этом знаешь.

— Ну так я анимешник со стажем, — говорит гордо и задирает нос. — Хотя сейчас даже анимешник не говорят, отаку, скорее.

— О-таку?

Звучит, как «атаку», но, полагаю, это всего лишь совпадение.

— Японское слово. Так называют тех, кто сильно подсел на аниме и мангу, и даже игры – новеллы всякие. Раньше это было уничижительное слово – в негативном ключе использовалось, типа, фу-у, ты смотришь аниме, читаешь мангу и играешь в визуальные новеллы. Как сейчас, не знаю. Но я думаю, что для того, чтобы быть отаку, нужны деньги, а чтобы были деньги, нужна работа, так что отаку не такие пропащие люди. Знаешь, фигурки, блю-реи, сиди – это всё не дешёвое удовольствие.

— Блю-реи?..

— Это дивиди, помнишь? Сейчас их почти никто не покупает, потому что всё в цифре. Хотя в Японии это до сих пор пользуется спросом и в больших количествах – столько выпускают, и студии существуют на заработанные деньги.

— Ты такое покупаешь?

— Не-ет, это удовольствие для японцев, я так, иногда что-то заказывал себе, пару фигурок, хотя сейчас и это невозможно. Сообщение с Японией перекрыто, жесть, да? А, я ещё вспомнил, что про отаку хотел сказать, сейчас, если я правильно помню, так называют и людей, которые чем-то сильно увлечены. Типа автомобильный отаку, компьютерный отаку, если ты прям фанат – это всё отаку, в любой области.

— Понятно, — говорю.

— Меня опять, да, занесло?

— Тебе нравится, поэтому ты об этом говоришь.

— Ну да, но, кажется, я слишком перетягиваю одеяло, извини.

Не вижу в этом проблемы.

Через десять минут мы расстаёмся. Я ухожу. Незаметно для других Ваня гладит по руке и долго смотрит. Смотрит так, будто говорит: «Мы встречаемся».

Я ещё не уложил это в голове.