Замершее существование

За работой забываю, о чём договорился с Ваней, поэтому даже не замечаю его у выхода из метро. Прохожу мимо. Он хватает меня за локоть со спины. Я не понимаю, кто мог бы так сделать.

Разворачиваюсь и вижу его. С сигаретой. Коричневой.

— Привет? — говорит он вопросительно, поднимая брови.

Мне нужно время, чтобы вспомнить, почему я вижу его поздно вечером.

— Я забыл, — говорю. — Извини, отключился.

— Фух, а я-то уже подумал, шёл прям на меня, а делал вид, что не видишь... Рад, что это не так. — Он отпускает мой локоть. — Пойдём?

Киваю. Ваня тушит сигарету и убирает её в пачку.

— Я купил газету. Вообще не секу, какая она, но вроде нормальная. Правда, меня на пару абзацев хватило, дальше как-то не. Ты сильно устал?

— Да. Всё болит.

— Жесть. Ещё не думал о смене работы?

— Нет. Пока... нет на это времени.

Звучит, как жалкая отговорка.

— Ну да, подумать об этом тоже надо. Да и искать подходящий вариант – на это может понадобиться время, ещё собеседования, ездить туда-сюда, ждать ответа. Я понимаю, это сложно.

Настолько сложно, что я об этом не задумывался.

— Зайдёшь со мной в магазин по пути? — спрашиваю. — Купить ужин надо.

— Не вопрос! А что обычно берёшь? Дома не готовишь?.. А, время, да, времени не хватает же...

— Я только в воскресенье готовлю что-то, чтобы на неделю хватало – на завтрак, а на вечер что-нибудь покупаю. Что есть, то и беру. Мне всё равно что, матери тоже.

— Наверное, с такими проблемами вкус пищи – это последнее, да? Не представляю, на самом деле, как ты живёшь. Это же трудно. За матерью всё время следить, работать так много, что даже отдохнуть нет времени. Мне тебя жалко.

А мне себя было когда-нибудь жалко?

Кажется, даже чтобы пожалеть, у меня не было времени.

— Но, может, тебе что-то нравится? Какая-то еда? Чипсы там, конфеты, бургеры, роллы? Пицца?

Я пытаюсь вспомнить, когда что ел в последний раз.

— Бургеры и пиццу ел, наверное, последний раз в универе. Чипсы и сладкое мне никогда особо не нравилось. Наверное, если выбирать, мне больше нравится мясо. А роллы... не уверен, что пробовал их.

— Офигеть! — Он кладёт руки на лицо. — Что за жизнь? — Убирает. — Надо будет тебя обязательно сводить в бургерную, у нас тут на районе есть хорошая, цены демократичные, а порции здоровые.

— Хорошо, — соглашаюсь, — я не против.

— И роллы... хотя они, может, не всем подойдут, но хотя бы попробовать. Может, твоей маме понравятся? На дом закажем вместе с пиццей.

Странная картина: я, Ваня и мать на кухне, едим пиццу и роллы. Мать отказывается есть или не может, и мне надо кормить её с рук, а Ваня смотрит на всё это и говорит, что ему меня жалко.

Не уверен, что мне нужно такое...

Хочу переключиться.

— Ты куришь? — спрашиваю.

— Да, немного, то есть нечасто. По настроению.

— У них странный запах. Сначала я думал, что это от кофе, но теперь мне кажется, что нет.

— А, сигареты шоколадные. Хочешь попробовать? Угощаю.

— После магазина.

Я набираю стандартный набор на ужин, а Ваня берёт себе пару киндеров.

— Хочешь? — спрашивает на улице, снимая упаковку.

— Нет.

— Ну ладно. — Он выкидывает обёртку и, зажав в зубах батончик, достаёт пачку сигарет. Достаёт мне одну и отдаёт вместе с зажигалкой.

Сигарету беру в рот и поджигаю. Втягиваюсь. Вкус странный. Непривычный.

— Как тебе? — спрашивает, когда я возвращаю зажигалку.

— Нормально. Вроде... ничего необычного.

— Ну да, есть такое. А ты уже курил?

— Было как-то, в школе. Потом перестал.

— Разонравилось?

Я выдыхаю дым. Смотрю на Ваню. В сумерках его карие глаза кажутся совсем тёмными.

— Я даже не знаю, почему начал. Почему бросил, тоже не знаю. Перехотелось.

— Ну, не самое плохое решение. Я читал про лёгкие курильщика – та ещё жесть. Даже если у тебя не будет рака, будет дохрена всего и больше.

— Но ты не бросаешь?

— Думаю, меня успокаивает мысль, что я курю редко. Раз редко, то ничего образоваться не успеет. Наверное. Это не гарантия качества, — он смеётся.

— А мне про здоровье говорил.

— Говорил! Ну, такие мы люди, в отношении других раздаём советы, будто это самое правильное решение в жизни, а относительно себя – на многое закрываем глаза.

— Это про бревно в глазу?

— И об этом тоже.

Я затягиваюсь. Говорю и забываю курить.

— Хочешь, пакет понесу? — спрашивает.

— Он не тяжёлый.

— Да не, я это, — он смотрит назад, — чтобы одну твою руку освободить и занять своей, — и улыбается.

В этом дело.

Я тоже оглядываюсь по сторонам. Никого нет.

Отдаю ему пакет, сигарету перекладываю в правую руку, а левую опускаю. Ваня шелестит пакетом, а потом берёт меня. Сжимает крепко. Руки у него тёплые, у матери – холодные. И она всегда цепляется так, что у меня возникает одно желание – вырваться. С Ваней такого нет. С ним хорошо. И спокойно. С ним не надо думать, что мне надо что-то сделать, он сделает всё сам – сам скажет, сам сделает первый шаг. Наверное, я слишком на него рассчитываю. Если с матерью я беру ответственность и за себя, и за неё, то с Ваней у меня этой ответственности будто нет. И это хорошо. Можно свободно дышать, не думать, расслабиться и, наверное, даже жить. Так ведь люди и живут? С кем-то общаются, на кого-то рассчитывают, иногда перекладывают ответственность друг на друга, а ещё... заводят отношения.

Отношения...

— А чем... чем я тебя привлёк? — спрашиваю.

Я этого до сих пор не понимаю.

— М, да как сказать... понравился с первого взгляда. Подумал, что-то промелькнуло.

— И ты полгода к этому присматривался?

— Вот чёрт, — он хочет закрыть рукой лицо, но понимает, что в ней пакет, — ты помнишь, как давно это началось? — смотрит на меня, улыбка неспокойная.

— Да.

— Жесть. Я как сталкер наверняка выглядел. Жуть какая. Спасибо, что в полицию на меня не подал.

— Да я... не думал так об этом.

— А как думал?

— Думал, что это странно. Мы же не знакомы, почему ты мне улыбаешься?

— Ну да. — Ваня всё-таки подтягивает руку с пакетом к лицу и чешет щёку. — Ну, совру, если скажу, что дело вообще не во внешности. Ты высокий, широкоплечий, со скулами – в моём вкусе. В плане, относительно парней. Мне нравится, когда есть... ну, доминирующий. Чтобы сразу было понятно, кто какие роли занимает.

— Роли?

— Ну, это, — он часто моргает, — в плане, я меньше тебя физически: худее, ниже, понятно, что, скорее всего, я буду снизу, а ты более крепкий – тебе роль актива подходит. Нет, я не говорю о том, что низкие не могут быть сверху, а высокие – снизу, это вот моё представление такое, мне вот так вот нравится. Не уверен, что сошёлся бы с человеком, у которого была бы такая же комплекция как у меня.

— Ты про секс?

— Ну конечно, а про что ещё? — Он крепче хватается пальцами за меня. — Ты не думал об этом?

— Нет.

— Ну да, у тебя, наверное, времени на это нет... Ну если что, вот так. Тебе не нужно париться за то, что ты можешь потерять свою мужественность.

Я и не думал, что могу потерять свою мужественность. Я и не задумывался, что она у меня есть.

Мы доходим до парадной. Сигарету тушу и выкидываю в мусорное ведро.

Ваня снимает рюкзак и достаёт газету, кладёт в пакет и передаёт мне.

— Спасибо, — говорю и забираю.

— Ты можешь меня и по-другому поблагодарить. — Ваня подходит вплотную и поднимается на носки.

Он говорил о поцелуе.

Я осматриваюсь по сторонам. Люди вдалеке и они идут от нас. Потом смотрю на Ваню. Серёжки в его ушах блекло блестят. Понимаю, что не знаю, что делать. Как это сделать. Дело не во влечении. Влечение я, кажется, испытываю, а вот недостаток опыта просто кричит о себе.

Я приближаюсь к нему, только касаюсь губами его, немного приоткрываю рот и чувствую его язык. Ваня закрывает глаза и целует меня, обхватывает губами, толкается языком, кладёт свои руки на мои плечи, а я стою и совсем не понимаю, как отвечать, что мне делать, пытаюсь двигать языком, но он безвольно волочится во рту, только ощущая прикосновения Вани. Он взял на себя ответственность, мне просто надо расслабиться и отдаться моменту. Я тоже закрываю глаза. Он напорист, уверен и знает, что делает. Я дышу ему прямо в лицо, чувствую, как колебание воздуха возвращается ко мне, как силы потихоньку уходят из меня, их забирает Ваня, а потом возвращает с очередным толчком.

Под конец легонько целует в губы.

— Извини, не сдержался, — опускается и гладит по плечам.

Если он терпел полгода, это становится вполне объяснимым.

— Мне кажется, это я был каким-то... никаким.

— Я представляю, как ты устал, — говорит он. Жалеет меня.

— И тебя устраивает, если так будет всегда?

— Если тебя устраивает, что я буду таким несдержанным, то да.

— То есть... мы будто на этом... подходим друг другу?

— Дополняем, ага, хотя я постараюсь тебя сильно не доставать. Я понимаю, как ты устаёшь – это не тайна мироздания. — Ваня снова подтягивается и целует уже в край губ. — Тогда... до завтра?

— Да, до завтра.

— Приятного аппетита и спокойной ночи.

— Спасибо.

Он улыбается, а от его глаз опять тянутся мелкие морщинки.

Уходит, а я захожу в парадную. Поднимаюсь на шестой этаж. Дохожу до квартиры и открываю дверь. Что-то гудит. Я не разбираю что, пока не прислушиваюсь. Человеческие голоса.

В комнате горит телевизор, освещает вспышками сидящую на краю дивана мать. Я включаю свет в прихожке. Она не обращает на меня внимания.

Снимаю обувь, ставлю пакет на пол и достаю газету. Прохожу в комнату и включаю свет там. Подхожу к матери. Только тогда она замечает меня.

— Держи, — протягиваю ей газету.

Она смотрит, будто не понимает, что это такое.

— Ты просила, — говорю.

Она открывает рот, замирает, становится неподвижной как кукла, в глазах нет ни одной мысли. Уже забыла?

— Я просила утром! — радостно говорит она. — Ты говорил, что купишь в воскресенье, как так? — удивляется и забирает её. — Я уже настроилась, Лёвонька, ну ты чего? — улыбается. Но её улыбка не идёт ни в какое сравнение с улыбкой Вани. — Иди сюда, обниму, — откладывает газету и снова тянет ко мне руки.

Я наклоняюсь, она виснет на мне. Потом принюхивается.

— Ты... курил? — спрашивает и втягивает носом запах.

— Да.

— Надо же, странный такой... но от тебя пахнет прямо как от него, — говорит как-то мечтательно и внюхивается дальше, крепче обнимая меня.

Иногда я говорю как он, иногда выгляжу как он, иногда делаю что-то как он – как отец, которого я никогда в жизни не видел. У матери не осталось фотографий. По какой-то причине. Я не помню, чтобы у неё кто-то был после моего рождения. Она ни о ком не говорила, никого не приводила домой, она только вспоминала отца и... грезила о его возвращении. Когда она ещё не была такой, она плакала по нему, спрашивала, почему он её оставил, за что ей это, в чём она виновата. Она хотела, чтобы он вернулся из мёртвых и был с ней рядом. Но вместо него был я. С таким же именем и отдалённо похожий время от времени чем-то ещё.

— Пойдём есть, — говорю и выпрямляюсь.

Она цепляется за меня – морозит своим прикосновением. Когда понимает, что не может удержать, царапает шею ногтями. Я прикладываю ладонь, смотрю на неё, а она так и держит протянутые ко мне руки на весу. Может это делать.

— Я на кухню, — говорю и выхожу из комнаты, хватаю с порога пакет.

Всё раскладываю на столе. Нахожу на дне киндер. Ваня случайно оставил? Надо будет отдать завтра утром. Оставляю в пакете и убираю на подоконник. Мать выползает из дверного проёма. Смотрит на меня с расстояния, поддерживает дистанцию. Не собирается сокращать её. Я раскладываю всё по тарелкам и ставлю разогреваться.

— Иди сюда, — говорю и махаю рукой.

Она идёт медленно, сливается со стеной и липнет стопами к линолеуму. Движется неуверенно, а лицо кислое.

— Что с тобой? — спрашиваю.

Она не поднимает головы, траурно тащит взгляд по полу.

— Я тебя... я тебя поцарапала? — прижимает правую руку левой к груди. Мнётся, пережимает пальцы.

— Да, — говорю. — Сам виноват, вовремя ногти тебе не постриг.

— Из-вини, — выдавливает она, — я не хотела, правда. Извини, Лёвонька, я так больше не буду...

Звенит микроволновка.

— После пострижём, — достаю тарелку и ставлю со стороны матери. — Садись. Сможешь сама съесть?

Она кивает и садится за стол. Я ставлю свою тарелку и кладу перед матерью вилку. Она берёт её и использует по назначению. Мы спокойно едим. Я вспоминаю слова Вани:

— А ты бы... хотела чего-нибудь?

Мать поднимает на меня глаза.

— Еды какой-нибудь. Или... ещё чего-то, кроме газеты?

— Оливье хочу, — говорит она.

Сегодня на столе оливье нет: морковь со спаржей и рыбный салат.

— Что-то ещё?

Она не двигается. В глазах снова никакого намёка на мысли – так происходит её процесс обдумывания. У Вани глаза блестят – мне кажется, это признак здорового человека, неудивительно, что у неё такого нет – она ведь... больна.

— Мороженое, — говорит она.

— Какое?

— Пломбир... белый такой, нежный, сладкий. Лёвонька, — обращается ко мне, — это было бы прекрасно.

Это было бы хорошо.

— Ладно, — говорю и запоминаю.

Это я могу позволить.

А чего бы... хотел я?

Если это касается еды, то я бы хотел... наверное, её домашней стряпни: борща или харчо, пирожков с капустой и беляшей, домашних пельменей и вареников. Раньше она много готовила, и у неё это отлично получалось. Я помню детские дни, когда с нетерпением возвращался из школы, потому что знал, что дома меня ждёт что-то горячее и очень вкусное. Она всегда что-то готовила, пробовала новые рецепты: пироги и торты у нас были каждую неделю. На Новый год она заставляла стол всевозможными угощениями: оливье, крабовым салатом, селёдкой под шубой, запечённой картошкой с курицей, какими-то супчиками, которые готовила в духовке, бутербродами с икрой и маслом, сыром и чесноком, эклерами с заварным кремом, вафлями и орешками с варёной сгущёнкой. Воспоминания такие яркие, будто это было совсем недавно, но сколько на самом деле прошло времени? Двадцать лет? Где-то около того.

Когда начались проблемы, она стала меньше готовить, стала меньше радоваться жизни и больше уходила в себя. Её мысли были мне недоступны. Вся она оказалась за стеклом. А я и не пытался проникнуть за него: обойти или разбить. Почему-то не думал, что могу. Да и сейчас не думаю. Но я помню Ванины слова о том, что мне надо поговорить с ней, узнать, что она чувствует, чего она хочет – наверное, это правильный подход, наверное, так и делают люди. Но почему я не думал, что могу так сделать?

— Лёвонька, — отвлекает она, — ты есть не хочешь? Обычно с таким аппетитом кушаешь, а сегодня... прямо лица на тебе нет.

А на мне, оказывается, лица нет.

***

— Доброе утро! — говорит Ваня на платформе.

— Привет, — говорю и достаю киндер из сумки. — Ты оставил, — протягиваю ему.

А он смотрит на него, оттопырив нижнюю губу, потом закрывает лицо руками.

— Я же его тебе оставил, — говорит сквозь ладони. Его плохо слышно. — Я помню, что ты говорил про сладкое, но вдруг твои вкусы изменились? — Он убирает руки. — У меня так с помидорами и перцем было. Раньше терпеть не мог, а потом как-то попробовал и вроде бы даже ничего.

— Я не догадался, — смотрю на киндер в своей руке.

— Я сам виноват, что не сказал. Мог же додуматься, блин. — Он прикладывает пальцы к вискам. — Да, точно мог, просто не подумал об этом. Блин. Извини, так тупо получилось.

— Ничего, — говорю. — Тогда я попробую?

— Конечно, чего спрашиваешь? — Он улыбается, и мне почему-то становится хорошо.

Его улыбка похожа на летний рассвет. Когда видишь его, понимаешь, что сейчас станет светло и тепло. Его лучи коснутся тебя и не обожгут. Приласкают. В отношениях с матерью все её объятия и прикосновения были для меня чем-то холодным и отторгающим. Чем-то, от чего хочется скрыться и убежать. Убежать туда, где лето.

Я пробую батончик. Он мягкий и сладкий. Но, наверное, не вызывает такого приятного ощущения, как у Вани. Ем просто, чтобы съесть.

— Я ещё кое-что придумал, — говорит довольно он, прикрывая рот рукой, — надеюсь, тебе понравится.

— Что ты придумал?

— Секрет, не могу же я вот так вот просто сказать.

Мне кажется, он может, просто не хочет.

— А ещё – насчёт воскресенья, я приду к тебе? Если ты не против. Приготовим что-нибудь. Я подумал, ты, наверное, и убираешься по воскресеньям, если нет времени в рабочие дни?

Я киваю и доедаю последнее. Бумажку выкинуть некуда, поэтому я сминаю её и ложу в карман.

— Нелегко это, — говорит, — хотя я иногда, даже со своим графиком, могу не убираться пару недель – просто не до этого. А ты как? Забываешь про это?

Странно, что это именно то, о чём я не забываю. Забота о матери и поддержка чистоты в доме. Мои приоритеты, кажется, расставлены неправильно. Раньше я об этом не задумывался.

— Нет, обычно не забываю. Но пару недель назад впервые забыл про её таблетки. Она тогда очень... была недовольна. После этого я поставил себе напоминание.

— Хорошая вещь, если можешь что-то забыть. Да уж, не представляю, как это, вообще не смочь о себе позаботиться. Это, наверное, прям вообще что-то тяжёлое.

Наверное.

Такое тяжелое, что из этого не выбраться.

В вагоне мы продолжаем смотреть «Клинок». Теперь я чувствую – отмечаю каждое прикосновение Вани – намеренное или нет: как он прижимается к моему плечу, как его нога касается моей, как иногда он водит рукой по джинсам, не забываясь оглядываться вокруг. Он делает так, а потом смотрит на меня, на мою реакцию и показывает эту свою особенную улыбку, которая говорит о подтексте его действий. Мне она тоже нравится – есть в ней что-то зазывающее, предлагающее повторять за ним. В какой-то момент он даже целует меня в щёку, а потом смотрит на экран телефона, будто так и надо. Я подталкиваю его ногу своей, он смеётся и толкает в ответ.

Меня тянет улыбаться.

На работе всё как всегда. В магазине беру оливье и мороженое в стаканчике, «как раньше». Дома мать со включенным в комнате светом читает газету. Расправила её и закрылась полностью. Утонула в ней. Будто растворилась, только зелёный халат и пальцы торчат.

Она снова не замечает моего присутствия, не реагирует на звуки, которые издаю. Кажется, она погружена. Такого давно не было. Не было погружения во что-то осмысленное. Она понимает, что читает?

Я трогаю газету пальцем, тяну на себя. Бумага шелестит. Мать поднимает свои серые глаза.

— Лёвонька! — говорит она. — Только послушай, такая умора, — хохочет она, обдаёт запахом горохового супа, перелистывает страницы и читает анекдот.

Заливается смехом, а я не понимаю юмора. Как тогда с Ваней и видео по «Атаке титанов». Будто мне это недоступно.

— Пойдём есть, — говорю и ухожу на кухню.

Слышу, как она шелестит газетой и медленно идёт ко мне.

— Чем занималась? — спрашиваю.

Она послушно садится за стол, рассматривает еду. Её взгляд прикован к мороженому.

— Давай после еды. Оно как раз подтает.

И будет мягким и нежным, как она хотела.

Мать кивает. Открывает контейнер с оливье. Её лицо изменилось – всё такое же испещренное морщинами и тонущее в мешках под глазами, оно пыталось сиять. Сиять как Ваня. Но это была жалкая попытка, неумелая подделка, не стоящая того пародия.

Мать ест быстро. Почти не жуёт. Но не оказывается быстрее меня. Как заканчивает, тянет руку, хочет мороженое. Я отдаю его. Она разрывает упаковку, а я вспоминаю об упаковке от киндера в джинсах. Так и оставил. Не сказал Ване, что вкусы мои не изменились. Почему? Почему я не говорю об этом? Почему не говорю о том, о чём говорит Ваня? Не думаю о том, о чём думает он? Почему я вообще не такой, как Ваня?

Подпираю щёку рукой, сижу на месте, не иду мыть посуду.

Я не чувствую того, что испытывает он. Я не могу это описать и назвать. Я не могу, как он сопереживать – кажется, я давно этому разучился. А разучился ли? Или всегда не знал как? После этих пяти лет в трясине я уже ничего не помню – а как было раньше? Было ли по-другому? Или всё было так же? Я даже не помню, как было в универе. В школе подавно. Всё это стёрлось, будто этого никогда и не было. В это проще поверить чем в то, что я действительно когда-то переживал что-то другое.

Почему так?

Голову сдавливает. Я смотрю на мать. Она вцепилась двумя руками в стаканчик и облизывает языком верхушку.

— Лёвонька, а ты не будешь мыть посуду? — спрашивает она. — Всегда же мыл... у тебя живот болит? Нехорошо?

Нет, у меня всё хорошо.

На мгновение я закрываю глаза.