Замершее существование

Просыпаюсь с головной болью. Я начал от неё отвыкать, поэтому новый приступ ощущается тяжелее. Череп будто трещит по швам, а мозг беспрерывно варится в собственном соку. Если такое возможно. Боль острая и колкая. Ощущается во всей голове. Больно даже от яркого света. Только и остаётся что шипеть и кряхтеть.

Когда встаю, перед глазами всё плывёт. Кружится. Я хватаюсь за голову, пытаюсь поймать равновесие. Но оно не ловится. Уходит от меня. Уползает, как ползёт в сторону стенка. Я дохожу до неё, открываю дверцу и ищу нужные таблетки, хотя они всегда были под рукой. Ищу долго. Слишком долго. Трачу время. Почему-то таблетки в беспорядке. Я их так не оставлял.

Единственный человек, который мог это сделать, – мать. Зачем ей это понадобилось? Что она пила? Чёрт...

С щелчком продавливаю плёнку и выпиваю целую таблетку. Забываю, что нужна только половина. Нужна, чтобы не привыкнуть так быстро, как это случилось с другими таблетками.

Закрываю глаза, кладу руки на лицо. Пытаюсь ощутить что-то, кроме боли – кроме гвоздей, которые беспрерывно вбиваются в череп.

Дышать тяжело. Держать тело ровно – тоже. Сосредоточиться на чём-то – невозможно.

Мутит. Тошнит.

Я плетусь в туалет. Немного стою над унитазом. Потом отливаю. Перехожу в ванну и понимаю, сегодня не до душа, поэтому наспех, кое-как чищу зубы и бреюсь. Царапаю себя станком. Кровь – яркая и насыщенная, тут же течёт по подбородку. Я добриваюсь и умываюсь. Щиплет. Кровь не останавливается. Рана мелкая, но достаёт. Что-то уже капнуло на футболку. Я возвращаюсь в комнату и достаю пластыри. Наклеиваю один. Понимаю, что не поставил чайник, что упустил уже слишком много времени.

Бужу мать. Сразу трясу её сильно и говорю, чтобы вставала. Она еле продирает глаза и начинает своё «Лёвонька, Лёвонька» и тянется руками. На это тоже нет времени. Я её поднимаю и веду в туалет. Запихиваю туда и закрываю дверь. Сам прижимаюсь к ней спиной и думаю, что надо всё бросить, всё оставить, уйти подальше и никогда никому на глаза не показываться. Сам же ладонями давлю на свои глаза, чтобы хоть как-то отогнать боль, которая теперь вместе со мной давила на глаза. Казалось, ещё немного, и они взорвутся.

Мать скребётся с той стороны.

— Ты точно сходила? — спрашиваю. — Я ничего не слышал.

— Лёвонька, я не хочу... — говорит.

Не хочет она.

Я вздыхаю. Отлипаю от двери и открываю. Хватаю её за руку и веду в ванную. Так же наспех чищу зубы, не думая о семи разах, и умываю её. Потом веду на кухню. Гремлю кружками и тарелками. Вчера ничего не убрал. Ставлю чайник, потом достаю кастрюлю с рисом и выкладываю его по тарелкам. Всё сыпется и вываливается из рук – гремлю и кастрюлей.

Боль гудит как сирена. У меня не хватает сил. Дышу через рот. Мутит сильнее.

Смотрю на время – я опаздываю. Достаю молоко и плескаю в порцию матери, ставлю в микроволновку и сильно хлопаю дверцей. Думаю, свою порцию съесть холодной, но тошнота отговаривает. Чайник пузырится, микроволновка гудит – и всё это давит на тело. Неприятно. Я дышу сквозь плотно сжатые губы, вдыхаю полной грудью, но облегчения не испытываю. Микроволновка звенит раньше чайника. Я насыпаю сахар, кое-как мешаю и отдаю матери. Ставлю свою тарелку и разливаю по кружкам кипяток. Капля падает на руку. Я чуть не разжимаю пальцы.

Достало. Всё достало.

Кидаю пакетики и кружки ставлю на стол. Стучу ими так сильно, что вода переливается. Не дожидаюсь, когда микроволновка прозвенит и достаю тарелку. Сажусь и ем, сую в себя ложки и не обращаю внимание на мать. Но, когда обращаю, вижу, что она сидит и не двигается. Именно сейчас она решила не есть самостоятельно.

В животе бьёт. Я не могу проглотить рис и выплёвываю его. Знакомое, исторгающее чувство. Я кидаюсь в туалет. Через секунду меня вырывает, не пережёванный рис выходит по тому пути, по которому поступал внутрь: через горло и рот. Я не успеваю отплеваться, как меня снова выворачивает. Кажется, больше выходить нечему, но что-то находится, а когда и этого нет, горло всё равно продолжает сжиматься и что-то выталкивать, желудок будто в припадке. Я падаю на колени и заваливаюсь на стену. Только сейчас понимаю, что весь взмок. Что лицо у меня мокрое от слёз, и что я больше ничего в рот не возьму. Даже чай.

Поднимаюсь на ноги. Меня трясёт. Я иду в ванну, включаю воду и умываюсь, мочу пластырь и отлепляю его. Рана ещё не запеклась, но и не кровоточила. Вытираюсь полотенцем и возвращаюсь к матери. Свой чай выливаю в раковину и сажусь за стол, беру её ложку.

— Лёвонька, я сама, — тянет мать и смотрит на меня, на лице, кажется, стало больше морщин, — тебе плохо? Останься дома... если плохо, нужно отлежаться. Ты же можешь денёк пропустить?

— Не могу, — выдыхаю я. — Ты хоть знаешь, почему я так упахиваюсь? Ты знаешь, что я делаю? Ты... — у меня встаёт воздух в горле.

Ничего она не знает. Она уже давно ничего не знает.

— Поешь, как сможешь. Я одеваться. — Ложку кидаю в тарелку.

Ухожу и переодеваюсь. Еле-еле успеваю к выходу. Мать так и оставляю на кухне. Про таблетки я снова забыл.

Таблетки.

На станции стою никакущий. Чувствую, что в любой момент, могу завалиться и не встать. Даже чтобы стоять, нужны немереные силы. А у меня их нет. Закрываю глаза и пытаюсь всё игнорировать. Ничего не замечать. Я опускаю голову и кладу руки на глаза. Дышу. Пытаюсь дышать, но, кажется, даже это не получается.

— Оха-а! — слышу знакомый голос – он впервые неприятно бьёт по ушам. Боль не ушла. — Лев. — Голос Вани звучит со стороны, он рядом со мной. — Что-то случилось? — Он меняется, говорит тише и будто аккуратнее, касается моего плеча.

Я опускаю руки. Смотрю на него. А на его лице не понять что, но улыбки нет. Взгляд сконцентрирован на мне, брови напряжены, рот приоткрыт.

— Ты чего? Что случилось? — спрашивает и гладит по руке.

А меня распирает. Мне плохо. Хреново. Дерьмово.

Я устал. Устал от всего этого, от каждого паршивого дня, который обязан прожить. От того, что нужно быть с матерью, от того, что я должен каждый день просыпаться в пять утра и быть готовым сделать всё, что от меня потребуется.

Я лишь чувствую, как у самого напряглись глаза и брови, а сказать ничего не могу. Я смотрю на пути. На те самые стальные рельсы, на которые хотелось повалиться. И сейчас хочется.

Ваня берёт за руку, прижимается ко мне, несмотря на то что вокруг люди.

Приходит поезд. Мы заходим внутрь. Он не отпускает, но и не виснет, как это обычно делает мать. Я не чувствую его веса. Он не тяжёлый. Лёгкий. Невесомый.

Мы садимся со стороны станции. Двери захлопываются с грохотом. Поезд дёргается и начинает движение. Ваня гладит меня по пальцам, смотрит, но больше ничего не спрашивает. Я сжимаю губы. Я ничего не могу сказать. Безболезненно откусываю кусок губы изнутри, сжимаю зубы и чувствую, что хочу всё отпустить. Хотя бы на мгновение, не держать цепи, которые связывают меня и мать и обязывают быть с ней. Я утыкаюсь лбом в его плечо и закрываю глаза. Второй рукой он гладит меня по голове и сам прижимается ко мне.

Я хочу жить летом, а не зимой.

Не знаю, сколько мы так сидим, но я чувствую чужие взгляды, слышу перешёптывания за стуком колёс, но мне, кажется, всё равно – не до них сейчас. До них никогда. А Ваня всё гладит и гладит меня, я не теряю ощущение его присутствия. В какой-то момент успокаиваюсь и поднимаю голову. Смотрю на Ваню – у него всё такое же неспокойное лицо. Он смотрит на меня, жалеет. Потом говорит:

— С мамой что-то случилось?

Если бы это было с ней...

— Нет, — мотаю головой, — это со мной.

— А что?.. — обрывает он на полуслове. — Или не надо?

— Не знаю, что сказать, — дёргаю плечами, осматриваюсь вокруг – на нас никто не смотрит, никто нас не обсуждает. — Я просто устал. Очень сильно. Настолько что... я, кажется... кажется, — вдыхаю и не выдыхаю, смотрю на Ваню, ищу его... поддержки, что ли. И она есть – в этом его взгляде – он мне сопереживает. Вот что он делает. А я этого даже не понимаю. — Я устал, — говорю и сжимаю его пальцы.

— Возьмёшь больничный? Тебе надо отдохнуть...

— Это не поможет, — говорю. — С матерью ничего не станет. Она никуда не денется. Ей не станет лучше. — Я сжимаю веки.

Она – проблема.

Ваня гладит пальцем мои пальцы.

— Тогда я даже не знаю, что сказать... — тихо говорит он. — Я бы хотел тебе помочь, но не знаю, что могу сделать.

У меня нет ощущения, что хоть кто-то может что-то сделать. Это не обязан быть Ваня. И, наверное, это не обязан быть я. Почему это вообще я?

Голову сдавливает. Я прикладываю руку к виску.

— Болит? — спрашивает.

— Да. Таблетку выпил. Ещё не прошла.

— Я тут вспомнил. — Ваня отпускает мою руку и снимает с плеч рюкзак. Открывает и достаёт термос. Протягивает мне. Прошлый был коричневый, этот синий. — Держи.

— Я не хочу...

— Я это для тебя специально приготовил, говорил вчера. Возьми. Может, на работе выпьешь или после. Когда удобно будет.

— Ты мне отдаёшь?..

— Да. Бери. Если что, у меня свой готов. А ещё, если у тебя есть какие-то предпочтения, типа добавок, говори, добавлю, у меня есть немного сиропов дома. Ну и на крайняк сахар добавить могу.

Я забираю термос.

— Разве сахар не убивает кофе? — Он такое говорил – для баристы это боль.

— А-а, ну, это можно и перетерпеть. Я не консерватор в этом плане, понимаю, что не всем заходит даже хорошо приготовленный кофе, хочется чего-то сладкого, вот и... фигня, короче. Если захочешь, скажи.

— Спасибо.

Я убираю термос в сумку. Какое-то время так и сижу, смотрю на него. Потом достаю, откручиваю крышку, нажимаю на кнопку и наливаю немного. Снова нажимаю на кнопку и отпиваю. Ещё горячий, обжигает язык, но мне нравится. Вкус такой же, как в первый раз: не горький, не кислый, не противный. У меня не возникает желания добавить сахара, кажется, всё хорошо и так.

— Вкусно, — говорю.

— Я рад, — улыбается Ваня, но слабо. Не в полную силу.

Его обременяет моё состояние. Как состояние матери обременяет меня.

— Как тебе термос вернуть? — спрашиваю и закручиваю крышку.

— Можно завтра. Сегодня у меня подработка. Но так, я бы мог вечером тебя встречать – когда у меня время есть, и потом наутро снова приносить. Если тебе так пойдёт.

Почему он спрашивает это у меня?

Разве... не он должен решать, как оно должно быть, если это он готовит кофе?

— Хорошо, — но я лишь соглашаюсь. Убираю термос и застёгиваю сумку. — А что ты утром сказал? «Оха» какое-то? Я не понял.

— А, это, это сокращение от «охаё» – «доброе утро» на японском. В одном аниме девочка так говорила постоянно, и оно привязалось. Подумал, что тоже так хочу сказать — Ваня загорается, возвращает себе прежний вид. Это мне тоже нравится. — Проблемы людей, которые смотрят аниме с субтитрами, понимаешь отдельные слова, но не предложение полностью.

— Оно так бывает?

— Может, не у всех, но у меня точно. Тебе полегчало?

— Не знаю. Не думаю.

Говорить хорошо, слушать Ваню тоже хорошо, но проблемы никуда не уходят.

— Помнишь, я тебе говорил про воскресенье? — говорит. — Давай я приду, помогу тебе? Это немного, но хоть что-то. Отдохнёшь. Не уверен, что смогу присмотреть за твоей матерью... да и я не знаю, что там делать с ней надо, а чего не надо, но что-то бытовое я в состоянии сделать. Как смотришь?

Обычно мать ничего не делает. Сейчас, наверное, она лишь будет смотреть телек. Навряд ли, она станет приставать к Ване или что-то вытворять. Её на это не хватит. Наверное, переживать заранее не стоит. Может быть, мне это действительно поможет? Хоть сколько-нибудь?.. Разделить с кем-то эти обязанности, эту ответственность. Это бремя.

— Приходи, — говорю. — Ты мне поможешь.

Ваня немного поднимает плечи, улыбка на его лице растягивается, он снова берёт меня за руку.

— Сделаю всё возможное.

На него хочется положиться.

***

Кофе выпиваю на обратном пути. Оно было едва тёплым, но всё равно вкусным. Напоминало о Ване, о его словах и эмоциях. Что же это было?

Прикладываю термос к голове, вспоминаю его напряжённое лицо. Я, действительно, чего-то не понимаю? Кажется, да. Можно будет у него спросить, если я не забуду.

Дома мать продолжает читать газету под бурчание телевизора. Пустая тарелка осталась на столе. Съела. И впрямь смогла. Я закидываю её в раковину, заливаю водой и разбираю пакет.

В течение дня голова ещё давала о себе знать. Так и не прошла. Остались отголоски боли, они не мешали работать, но напрягали. Я ставлю тарелку в микроволновку и возвращаюсь в комнату. Открываю дверцу стенки и перебираю таблетки. Они в таком же беспорядке, что и утром.

— Мам, — зову её. Не отвечает. — Мам!

Она шелестит газетой.

— Лёвонька! Послушай, тут такое...

— Ты брала таблетки? — разворачиваюсь к ней. — Здесь всё в беспорядке. А так не было.

Она смотрит тупо на меня с открытым ртом и замершей улыбкой. Будто снова ни о чём не думает.

— Отвечай, — говорю.

— Ну я... — мнётся она. Значит, брала. — Ты же говорил, ты же говорил, что надо пить таблеточки... а сам забываешь мне их давать, вот я сама и полезла. Но я чуть-чуть совсем, по одной пила! Сегодня, например, сама выпила.

Она говорит об этом так довольно и гордо, будто хочет получить поощрение. «Смотри, как я сделала». У меня это вызывает обратное желание – упрекнуть её: она хоть думает, что делает? Она хоть знает, что ей надо пить и в каких дозах?

— Лё-вонька, — она мнёт газету в руках, — почему... почему ты так смотришь? Ты и утром так смотрел, — опускает глаза, убирает улыбку, — я что-то не так сделала? Я же кашу съела, и таблеточки приняла, ну ты чего? Всё же хорошо.

Я вздыхаю. Разворачиваюсь к таблеткам и начинаю их перебирать. Те, что пьёт мать, – я не помню, сколько их было раньше, забыл, поэтому не могу посчитать, сколько она приняла без моего ведома. Боль нарастает, я прикладываю руку ко лбу и начинаю давить. Сколько же их было? Смотрю на полупустой блистер и не помню. Не могу вспомнить.

К чёрту.

Лишнее убираю в коробку. Для себя оставляю обезболивающее, для матери – её таблетки. Стоит ли? Или лучше пусть она пьёт их, нежели будет глотать то, что находится в коробке? Она же не разбирается, не понимает, не знает названий.

Так и оставляю.

— Вставай, идём ужинать, — без неё ухожу на кухню.

Ставлю тарелку и кладу приборы.

После ужина вспоминаю про термос Вани. Достаю его из сумки, допиваю, что осталось, и мою. Оставляю на раковине. Тарелки убираю.

Смотрю на этот синий цилиндр и вспоминаю, Ваня говорил, что это секрет. У него был второй термос или ради меня он купил ещё один?

Если купил, то я не понимаю зачем. Зачем ему так напрягаться? Он бы мог говорить об аниме и показывать его, мог бы держать меня за руку и целовать, и этого было бы достаточно для отношений, но почему-то он решил мне помочь. Почему-то он захотел это сделать. Хотя его ничего не обязывало.

***

Боль с утра игнорирую, выпиваю половину таблетки и выполняю действия в нужной последовательности. Добавляются лишь – положить термос в сумку, удостовериться, что дал матери таблетки, и услышать от неё то, что она хочет новую газету. Эту я обещаю купить точно в воскресенье, она не развозит, соглашается с этим, говорит, что ещё раз перечитает анекдоты. Они ей понравились.

Я оделся слишком тепло. Солнце припекает. Я забываю, что уже лето, что температура меняется и солнце звереет.

На станции отдаю Ване термос, он передаёт мне свой. Говорит, что сегодня перебьётся. Сегодня короткий день. Я принимаю, хоть и переспрашиваю, уверен ли он. Он уверен. Говорит, что заберёт сегодня вечером. Проводит до дома, а там мы про воскресенье договоримся и в благодарность я его поцелую. О последней части я даже как-то сам догадался. Ваню действительно нужно было отблагодарить. Так, как того хотел он. После краткого обсуждения мы продолжили смотреть «Клинок». Ваня опять плачет. Говорит, что истории демонов очень трогательные, что смерть от руки главного героя приносит им мир и успокоение, что хотя бы в конце они могут получить то, чего лишились, когда были людьми. После того, как Ваня говорит, для меня это обретает смысл. Вот зачем показывалось прошлое демонов.

На работе время тянется долго. В обед выпиваю кофе. Становится как-то легче.

Вечером встречаюсь с Ваней. В этот раз я его вижу, признаю, не прохожу мимо. Его это радует. Он улыбается мне широко и ярко. На улице светло. Будто мы утром.

— Так, насчёт воскресенья, — начинает Ваня, — когда мне лучше прийти? И надо ли что-то взять?

Я задумываюсь.

— Я, наверное, завтра ничего покупать не буду – в смысле, для того чтобы приготовить, поэтому пойду в воскресенье. Можно встретиться у магазина, куда мы заходили в прошлый раз. А во сколько... Я обычно много сплю по воскресеньям, но к двенадцати просыпаюсь. Поэтому можно в час. Если что-то изменится, я тебе позвоню. — Запоздало понимаю, что нужно узнать, как это Ване вообще: — Пойдёт?

Он тянет улыбку.

— Пойдёт. Ты так много сказал, больше чем обычно. А голос, м-м, — растягивает, — мне он очень нравится, такой бархатный, приятный. Ещё странно, что для тебя много – это двенадцать часов, мои знакомые до трёх спят, и говорят, что мало. Жесть, да?

— А ты сам сколько спишь?

— Я стараюсь режим соблюдать. Хотя бы примерно. — Его улыбка становится менее уверенной, чуть поддёрнутой. — Вот с понедельника по пятницу в шесть встаю, в субботу в семь тридцать, а в воскресенье в восемь тридцать. Ну, такой себе разброс, говорят, надо вставать и ложиться в одно время, но в одно и то же не получается, когда у тебя столько дел, блин.

Ему не надо ни за кем следить, поэтому он может позволить себе вставать позже. А ещё он, наверное, живёт ближе к метро, не нужно столько ходить, как мне. Завидую. Экономия времени – это колоссальная вещь.

— Как у тебя день прошёл? — спрашивает Ваня, а мне и ответить ему нечего.

Так и говорю, ничего необычного, всё как всегда.

Он улыбается и не требует от меня большего. Когда не видит людей вокруг опять берёт за руку, в этот раз я проявляю немного инициативности и переплетаю наши пальцы. Ваня на это обращает большое внимание, смотрит то на руку, то на моё лицо, резко поднимая и опуская голову. Мне становится немного неудобно. Думаю, распустить пальцы, но Ваня крепко сжимает – достаточно для того, чтобы показать, как его это устраивает.

Удивляюсь его откровенности. Я бы так не смог. По сравнению с ним, я много чего не могу, но его это не беспокоит. Он делает вид, что всё нормально. Или он на самом деле считает, что всё в порядке? Он говорит, что не будет осуждать чужой стиль жизни. Это относилось и к поведению? Что вообще такое этот стиль жизни? То, что я делаю день изо дня? Как делаю? Входит ли сюда то, что я думаю и чувствую? Что вообще входит в это понятие?

После магазина я спрашиваю об этом. За руки мы не берёмся, потому что позади и впереди нас идут люди.

— Что же это? — задаётся вопросом Ваня. — Это больше о том «как», а не «чем». Для меня. Как ты воспринимаешь свою жизнь, как хочешь её прожить, как думаешь её прожить и как в итоге ты её проживаешь. С радостью или сожалением, с усталостью или безграничной бодростью. Как тебе вообще то, в чём ты находишься каждый день, как ты к этому относишься. Любишь ты это или ненавидишь. Каждый, наверное, волен выбирать что угодно, главное, — он смотрит на меня, — не жалеть о принятом решении, в плане чувств, если ты это ненавидишь, так ненавидь, но не жалей о том, что ненавидишь. Значит, так надо, к тому же ненависть – один из ключевых факторов для того, чтобы что-то поменять. Значит, так, как есть сейчас, тебе не нравится. Это намёк на то, что нужно что-то менять. Ну как что-то, все, на самом-то деле, скажу по секрету, — Ваня прикрывает рот рукой, — знают, в чём дело, просто могут это отрицать, думать, что дело в миллионе других факторов, а потом, когда не останется выбора, они примут неизбежную мысль, которая всегда была с ними.

Вот как это для него.

Ненавижу ли я то, как живу? Кажется, нет. Не чувствую, что это ненависть. Ненависть – это пылающее чувство, во мне уже давно ничего не пылает. Только рассыпается как пепел. Я устал от того, как живу, – вот как это для меня.

Лучше ли это ненависти? Не могу сказать. Я не знаю, что тут лучше. А вообще нет, могу – лучше это тогда, когда ты живёшь как Ваня: если хочешь чего-то, говоришь об этом; если хочешь чего-то, делаешь это; если не нравится что-то, меняешь. Он живёт не как я, наверное, он живёт лучше меня. Конечно, это хорошо. Никому не пожелаю того, в чём живу я. Никому не пожелаю такой стиль жизни.

— Блин, ты так загрузился, — говорит Ваня, — я слишком много наговорил, да? Извини. — Он складывает перед собой руки.

— Нет, — говорю, — нет, это... со мной... что-то, — а сказать не могу.

Знает ли Ваня, что со мной что-то не так? Или из уважения делает вид, что не знает?

— Ладно, ничего, — решаю так.

— Если захочешь сказать, скажи, — отвечает он.

У меня не возникает желания говорить. Так и идём в молчании до дома, до парадной. Вокруг люди, даже на детской площадке кричат дети, матери кричат им вслед. Ваня осматривается и выглядит недовольным. Поджимает губы.

— Блин, — говорит.

Не может поцеловать.

— Зайдём внутрь? — предлагаю.

— А там, наверное, камеры?

— Не знаю. Боишься камер?

— Не хочу, чтобы смотрели.

Это проблема.

— Хочешь, — говорю, — я тебя... — это тоже непросто. Ваня смотрит в ожидании. Дверь парадной открывается, выходит грузный мужчина, придерживает дверь, но мы остаёмся на месте. — Как сказать? — Мужчина отходит, он не должен услышать, но я всё равно смотрю ему в след, будто он может вернуться. — В воскресенье... когда будем вместе, я... — вздыхаю. Как он это делает? Так просто и легко? — Чёрт.

— Скажи мне на ухо, если стесняешься вслух. — Ваня немного отводит свои чёрные волосы и поворачивает голову полубоком.

Я наклоняюсь, почти касаюсь губами завитков и выдыхаю, Ваня ёжится.

— Я поцелую тебя, — говорю, — когда мы будем... вдвоём. Больше... — снова выдыхаю. — Больше одного раза.

Хочу отойти, но Ваня обнимает за шею и притягивает к себе.

— А может, мы сделаем даже больше? — говорит, а я чувствую, как он улыбается – с подтекстом.