Замершее существование

Суббота проходит долго. Мать возвращается в прежнее состояние. То, что её нужно самому кормить, я привык, но то, что она даже не могла трусы в туалете снять, злит. Я говорю ей сесть и стянуть их, но она садится и не делает этого, говорит, что не может, и всё повторяет: «Лёвонька! Лёвонька!», будто издевается надо мной, прибавляя работы, хотя вполне может справиться сама. Всё это её состояние – будто какая-то шутка надо мной, цель которой заставить меня быть с ней сутки напролёт, забрать у меня всё свободное время и свести существование к заботе о ней и только о ней.

В такие моменты я больше всего желаю, чтобы она умерла: сама выпрыгнула из окна, отравилась таблетками, утопилась в ванной или захлебнулась. Но, когда я возвращаюсь, она по-прежнему жива. Лежит с газетой на диване под трёп телевизора и не реагирует на меня. Хочется её оставить: пусть продолжает лежать, читать свою газету и слушать телевизор. Я не буду её кормить, умывать, трогать. Пусть покроется пролежнями и сгниёт заживо. Наверное, тогда она умрёт и оставит меня.

От нервов трясутся руки. Я пережимаю их, успокаиваю себя, глубоко дышу – и ничего из этого мне не помогает. Думаю, что не надо её кормить, если захочет, сама попросится. Но я знаю, ничего она просить не будет. Если не отводить её в туалет утром и вечером, она напрудит в кровать. Если не поднимать её и не заставлять держать своё тело, она будет валиться на пол. Если не заставлять её делать хоть что-то, она этому разучится. Если ещё не разучилась.

Пересиливаю себя и иду за ней. Поднимаю и тащу на кухню, потому что она не стоит. Но сидеть может. Голову не держит – она падает вперёд. Даже оливье не замечает. Сам быстро ем и кормлю её, проталкивая вилку в рот. Жевать она ещё в состоянии.

В ванной сам её раздеваю и усаживаю. Поливаю из лейки. Сейчас даже не говорит и не тянет руки, не требует искупаться. Если она и завтра будет в таком состоянии, то мы, правда, останемся с Ваней наедине. В таком состоянии она будто в отключке. В сознании, но будто без него.

Не скажу, что это вызывает меньше проблем. Это вызывает совсем другие проблемы.

***

Сначала думаю, что просыпаюсь от будильника, но вскоре понимаю, что мелодия другая. Беру телефон, а там светится четыре буквы. «Ваня». Я принимаю звонок:

— Алло? — говорю, а голос сам еле разбираю.

— Лев? Привет. Ты спишь ещё?

— Да, — тру глаза, боли не чувствую.

— Просто уже час пятнадцать, а мы на час договаривались, вот я и решил позвонить, вдруг случилось что.

Я смотрю на телефон. Шестнадцать минут второго. Как Ваня и сказал. Я проспал.

— Извини, — говорю и перекидываю ноги на пол. — Я сейчас, — резко поднимаюсь и сажусь обратно – голова кружится, — я через тридцать минут буду... подождёшь?

Как же так? Проспал, заставил его ждать.

— М-м, слушай, давай так: я куплю продукты, а ты проснись, умойся, чая выпей. Что нужно купить?

Его предложение выбивает из колеи.

— Это... — Я не могу начать. — Может, я всё-таки подойду?.. Тогда тебе ещё ждать придётся...

— Ты не беспокойся. У меня есть деньги – не зря же работаю, не думаю, что ты там на тыщ пятнадцать собирался что-то покупать. Что-то по мелочёвке? Если ты о деньгах беспокоишься, потом отдашь. Мне это не к спеху. Говори, что надо.

Не понимаю, почему он такой...

Зачем ему это?

Я накрываю глаза ладонью, дышу и прихожу в себя.

— Говядина, — говорю, — пару свёкол, если маленькие, можно побольше взять, лук – одного достаточно, капусту, — напрягаю мозги, — белую, что там ещё?

— Ты борщ хотел приготовить?

— Да. Но думаю, что уже не хочу...

— Да не, давай, я помогу, ещё картошка нужна, у вас есть?

— Нет.

— Уксус? Томатная паста?

— Нет, этого не надо.

— Хорошо, тогда я повторю? — Ваня повторяет. — О, ещё морковь. Нужна?

— Да, давай.

— Сметану брать?

О таких тонкостях я даже не думал.

— Да, можно.

— О'кей. Больше ничего не надо? Что-то, что к борщу не относится? Могу взять.

— Можно... наверное, мороженое. Пломбир белый.

— Да, конечно. Теперь это я, может, буду через минут тридцать. Ты не спеши, хорошо? Проснись, ну и себя в порядок приведи.

— Хорошо. Спасибо.

Ваня отключается. Я падаю набок. Нужно привести себя в порядок.

Будить ли мать? Я ничего не успею с ней сделать за это время. Кормить её нечем – ничего не осталось. Думал, приготовлю и покормлю. Нет, я даже не думал, как я буду с ней сегодня – тогда, когда придёт Ваня. Я, действительно, рассчитывал быть с ним весь этот день.

Наверное, ничего страшного, если мать не проснётся. Разбужу вечером. Накормлю, умою, после того как Ваня уйдёт.

Суп решил приготовить. С чего я вообще это взял? Просто питаться одной гречкой и рисом по утрам уже надоело. Кажется, так я прислушался к тому, что говорил Ваня – получать удовольствие хотя бы от еды. Если больше не от чего.

Я поднимаюсь. Подставляю руку к её лицу. Дышит.

Сегодня она тоже жива.

Иду умываться и приводить себя в порядок.

Примерно через полчаса Ваня опять звонит:

— А какая у тебя квартира?

Я даже этого не сказал. Говорю. Звонит домофон. Не отключаясь, я открываю ему.

— Всё успел? — спрашивает, слышу, как пиликает дверь.

— Самый минимум, — отвечаю.

— Уже хорошо, а какой этаж?

— Шестой.

— Лифт где-то на небесах, — говорит он и смеётся. — Я тут ещё кое-что взял, надеюсь, ты не против. Если что, можно оставить на следующий раз, я не настаиваю.

— А что ты взял?

— Секрет. — Я знаю, Ваня улыбается. Светло и ярко.

— Отключаться не будешь? — спрашиваю.

— Не хочу, мне нравится твой голос, по утрам он вообще по-другому звучит. То есть, уже день, но не суть, ты понял.

Я понял.

Лифт приходит. Ваня заходит внутрь, нажимает на кнопку. Всё это сопровождается звуками, которые позволяют определить его действия.

— Я скучал, — говорит.

— Я... — и не понимаю, скучал ли я тоже – было ли у меня на это время? Сжимаю зубы. — Извини, — выдыхаю.

И слышу, как Ваня выдыхает тоже. Никому бы такого не захотелось услышать.

— Я не заставляю тебя скучать по мне, — говорит. — Тем более мы всего день не виделись. Наверное, за это время особо и не соскучишься, да и можешь ли ты... В плане, твоя мать – ей же не стало лучше, да? На неё всё внимание уходит.

Я слышу, как лифт остановился, говорит: «Шестой этаж».

Я подхожу к двери и поворачиваю замок. Открываю дверь вместе с Ваней, через коридор он смотрит на меня, поднимает руку, а потом шёпотом говорит в телефон: «Я рад тебя видеть».

— Я тоже, — говорю обычным голосом и отключаюсь.

Ваня идёт ко мне. У него в руке два пакета. Одного бы хватило. Что он такого взял?

— Привет, — говорит, когда подходит.

— Привет, — говорю и пропускаю внутрь.

Он заходит, ставит пакеты на пол и снимает кроссовки. Я предлагаю ему тапочки, хотя сам их не одеваю. Беру пакеты и иду на кухню. Ваня за мной.

— Твоя мама ещё спит? — вполголоса.

— Да, но ты можешь говорить как обычно, она не услышит.

Пакеты ставлю на стол.

Он её заметил, потому что двери, которая отделяла бы комнату от коридора, нет. Он видел её скомканное тело и торчащую чёрную солому из-под одеяла.

В одном пакете то, что просил я, и брикет мороженого.

— Ты купил килограмм? — спрашиваю и достаю его.

— Ага, мало мороженого не бывает.

— Да стаканчика хватило бы...

Ваня молчит, потом закрывает лицо руками, как тогда, будто собирается чихнуть.

— Блин, я не подумал, — говорит он, — ты сказал пломбир, и я подумал, чего мелочиться? Блин, извини. Можешь не отдавать за него деньги.

— Да нет, я же сам... не сказал. Запутал. Я отдам. Немного позже.

Ваня кивает.

Во втором пакете фарш, булочки, какие-то соусы, сыр, помидоры и салат.

— Помнишь, я тебе про бургеры говорил? — Ваня подходит близко ко мне и слегка подталкивает плечом. — Подумал, что мы и сами можем забацать. Если сегодня не получится, можно отложить до следующего раза.

И вот опять, он делает то, о чём его не просят. Какой от этого прок? Могли бы просто потом сходить, необязательно было тратиться и тащить всё сюда.

— Не хочешь? — спрашивает.

— Я... не понимаю, — говорю.

— Чего?

— Вот этого всего, — киваю на пакет. — Почему ты так поступаешь?

Ваня отходит от меня.

— Имеешь в виду, что... что чересчур на тебя наседаю? Это не к месту? Извини... я просто подумал, ну, что это нормально, что так можно. — Я не это имел в виду.

Ваня прикладывает пальцы к щеке, смотрит в сторону.

— Я... не об этом, — говорю. — Мне приятно, что ты это делаешь... но я не понимаю зачем.

Ваня убирает руки, смотрит на меня.

— Потому что мы... встречаемся? — отвечает. — Это же нормально хотеть что-то сделать для того, кто тебе небезразличен. Даже если бы мы не встречались, я бы всё равно захотел что-то сделать для тебя. Как-то помочь, порадовать тебя, сделать приятно. Я бы хотел, чтобы ты был счастлив, насколько это возможно. Поэтому я хочу в это вложиться. Разве ты не помогаешь своей матери поэтому?

Вопрос скользкий.

Нет, я не делаю это ради неё. Я даже не делаю это ради себя. Я уже давно не понимаю, почему забочусь о ней. Так я никого не могу осчастливить: ни себя, ни её. Её, кажется, уже ничего и никогда не осчастливит, а для меня это всё – лишнее бремя. Не могу же я ему сказать, как мечтаю проснуться с трупом и скинуть все цепи? Это будет слишком.

— Это сложно, — говорю. — И всё не так просто, как хотелось бы. Не думаю, что дело в счастье, — у меня напрягается лицо, — дело в том, чтобы... хотя бы выжить.

Ваня выжидает. Сводит руки, мнёт пальцы. Потом говорит:

— Я, наверное, не совсем понимаю, в какой ситуации вы находитесь. Жаль, если всё так. Но, даже если не она, то ты точно заслуживаешь счастья. Ты можешь его получить, и поэтому я постараюсь тебе это дать.

И это объясняется лишь тем, что мы встречаемся?

Я этого не понимаю, но говорю: «Спасибо». Лучше остановиться.

Мы разбираем пакеты, решаем, что и как будем делать. Мороженое сразу отправляется в морозилку, сметана – в холодильник. Фарш кладём в тарелку и ставим на солнце, овощи – в раковину. Говядину – в микроволновку на пару минут. Соусы, сыр и булочки остаются на столе. Для разделки достаю ножи и доски. Ваня предлагает поделить мясо пополам и вместе нарезать его – наверное, так будет быстрее. Я ещё ни с кем не готовил.

Пока я жду, когда мясо немного отогреется, Ваня моет свеклу, морковь, картошку, помидоры, салат и складывает их в дуршлаг. Я достаю большую кастрюлю и ставлю на плиту. Микроволновка звенит, Ваня заканчивает с овощами. Делим мясо пополам и нарезаем.

— А какие куски должны быть? — спрашивает.

Я показываю, он кивает. Нарезанное сразу скидываем в кастрюлю. После того, как заканчиваем, заливаем холодной водой и ставим на огонь. Теперь надо ждать, когда проварится. Зажарку рано делать.

— А что теперь? — спрашивает Ваня.

— Можно в ванне прибраться. Пойдёт?

— Хозяин – барин! Блин, твоя мама... — Ваня прикладывает руку к губам.

— Ничего. Она навряд ли услышала.

Мы идём в ванную. Содержимое корзины вываливаю в стиральную машину. Понимаю, что самому тоже стоит переодеться. Ваня спрашивает, что он может сделать. Я предлагаю ему убрать в тазик всё, что будет мешать протирать. Он понимает.

Я переодеваюсь. Мать спит. Захватываю ещё несколько вещей, в которых был на этой неделе, и всё закидываю в стиралку. Засыпаю порошок и наливаю кондиционер. Ставлю режим, отжим, температуру – уйдёт почти два часа. Ваня всё собрал. Мы выставляем таз в коридор. Из-под раковины я достаю резиновые перчатки – пару ему, пару себе. Заливаю саноксом ванную и раковину. В туалете – унитаз. Потом я достаю губки.

— Так, нужно просто намыть?

— Да. Я займусь ванной, потому что её натереть надо, ты можешь заняться раковиной и туалетом. Пойдёт?

— Ага. — Ваня кивает и принимается.

— Мой всё, — говорю, — и кран, и края.

— Полностью, короче?

— Да. И не смывай сразу, надо немного подержать.

Ванная всегда забирает много сил, потому что нужно протереть это корыто от и до. С виду – совсем немного, но, когда занимаешься этим тщательно, времени уходит много. В этом плане туалет и раковина много не занимают. Поэтому Ваня быстро справляется, потом подключается ко мне – намыливает краны и лейку.

— У тебя всё такое чистое, — говорит, — я так у себя ничего не мою. Я пыль протираю и пол мою. Мне казалось, этого достаточно. Но сейчас мне даже как-то стыдно – ничего не делаю. У тебя даже жёлтых полос нет на унитазе. Ты пользуешься какой-то магией?

— Нет, — отвечаю. — Надо проверить, не подтекает ли у тебя. Если да, то устранить эту проблему, а потом залить... я могу дать тебе средство, его совсем немного надо. Потом, — я тру ванную, — просто поддерживать чистоту.

— Да ты эксперт, — говорит он. — Вот что значит, держать дом на своих плечах.

Да, вот что это значит. Только я этого не хотел.

Вместе мы управляемся быстрее. Ваня немного вспотел, я тоже. Говорю, что пока это можно оставить. Он может пойти на кухню, закрыть окно и включить кондиционер. Ваня отказывается, говорит, что легко простывает. Я решаю пока что помыть пол. На кухне Ваня поднимает стулья, чтобы они не мешали. Сам перебегает с места на место, чтобы не мешать. Озорливо улыбается. Смотрит на меня и улыбается.

Я никогда не думал, что могу у кого-то вызвать улыбку, кроме матери. Да и её улыбка – это какая-то фальшивка. Я не думаю, что она настоящая. Почему она это делает, не знаю. Но улыбается она не от счастья и радости.

Когда я заканчиваю с полами, мы всё смываем и протираем. Всё блестит и сверкает. Но я не считаю, что оно того стоит. Я бы хотел, как Ваня, обо всём этом не думать, и позволить всему заржаветь. Из тазика мы расставляем всё по местам, Ваня запомнил, что и где стояло. Тряпки я промываю. В комнате ставлю сушилку и развешиваю их там.

С Ваней возвращаемся на кухню. Чистим овощи, готовим зажарку. Снимаем пену с бульона. Я достаю сковородку и подсолнечное масло. И дальше всё по рецепту.

— Твоя мама так долго спит, — говорит Ваня. — Она просыпается?

— Сама – очень редко. Я даже не помню, когда это было в последний раз. Мне кажется, — я мешаю овощи, — она будет спать, пока не умрёт, если я её не подниму.

— Жесть... не представляю, как это вообще возможно. Есть же всякие дела, которые надо делать. Есть же то, что ей нравится делать, почему бы не делать хотя бы это? Ради этого вставать?

— Мне в больнице говорили, что у неё такое состояние, при котором всё это не имеет значения. Вот ты радуешься, например, тому, что готовишь кофе, тебе это нравится, ты этим... увлечён, а когда ты в таком состоянии – для тебя это не имеет значения. Какое там кофе? Тебе бы с кровати хотя бы встать. И то, если получится. Здесь не до кофе. Даже не до того, чтобы поесть. Просто вот так.

— Жуть какая. Наверное, это очень тяжело.

Уже не поймёшь, как это для матери. Тяжело или легко. Она просто пребывает в этом. И всё. Не уверен, что она задумывается о тяжело и легко.

— А как её зовут? Ты мне, кажется, не говорил.

— Маргарита.

— Маргарита... Львовна, получается?

— Да.

— Всё равно это так странно, что у вас Львы три поколения подряд. Звучит так абсурдно, будто твоя мама намеренно искала мужчину с именем Лев.

— Может быть. Я её об этом не спрашивал.

— Если так, то зачем ей это надо было? Хотела создать династию Львов? Ещё страннее, — Ваня задумывается об этом.

Я скидываю нарезанную капусту и картошку в бульон.

Зачем ей это надо было? Наверное, так получилось случайно. Повезло наткнуться на Льва. Так же как и Ване, повезло наткнуться на меня. Повезло ли?

Я смотрю на него, он сидит, прижавшись к спинке стула и оттянув футболку. Обмахивается рукой, прикрыв глаза. Будто чувствует мой взгляд и открывает их.

— Что-то не так? — спрашивает.

— Тебя устраивает, что всё... вот так?

— Так – это как? — Он наклоняет голову. Завитки колышатся. Немного отросли с нашего знакомства.

— Вот так... что я столько с матерью вожусь, что мы видимся только в метро, что я... не скучаю по тебе.

— Да как... знаешь, иногда и этого достаточно. Тем более в метро мы каждый день видимся. Может, мне бы хотелось немного больше проводить с тобой времени, но я понимаю твою ситуацию. Я же не могу сказать, чтобы ты бросил свою маму. Мне кажется, я вполне в состоянии подстроиться под тебя. Если не смогу, я скажу об этом. Не буду на себя давить. Тем более сегодня – мы проводим день вместе и даже не в метро, круто же? — Он широко улыбается. — Мне приятно, что я могу узнать тебя поближе, узнать, как ты живёшь за пределами метро, что делаешь и как... Мне это нравится. Мне... этого достаточно.

— А если не будет достаточно?

— Тогда что-нибудь придумаем. Не верю, что есть такие ситуации, в которых мы бы не смогли договориться.

Он оптимистичен. Чуть ли не до крайности.

Или это я слишком пессимистичен?

Вываливаю зажарку в суп. Мешаю. И не могу перестать думать. От этого начинает болеть голова, начиная с шеи. Я прикладываю руку и разминаю её. Не помогает.

Накрываю кастрюлю крышкой и мою сковороду. Когда заканчиваю, сажусь к Ване.

— Устал? — спрашивает он.

— Да. Есть хочу.

— Поешь сейчас или... — Он смотрит на окно, где на подоконнике стоит фарш. — Сможешь подождать? Я бы по-быстрому приготовил. Там вообще почти готовить не надо. Я уже дома делал, даже тридцати минут не надо.

Мне интересно, как он готовит.

— Подожду.

Ваня встаёт, берёт фарш.

— Тебе помочь? — спрашиваю.

— Сиди, отдыхай. Только скажи, где у тебя что стоит, и я справлюсь.

Называю всё, что ему нужно. Он достаёт это и принимается готовить. Сначала ставит сковороду, даёт ей просохнуть. В это время солит и перчит фарш, потом перемешивает. Добавляет масло на сковороду и лепит котлеты – готовые тут же выкладывает. Потом берёт булочки и разрезает их. Прожаренные котлеты с положенным ранее сыром откладывает и поджаривает хлеб. Мама тоже поджаривала его для бутербродов...

Ваня делает всё легко и быстро, что полчаса проходят незаметно. А мне всё это напоминает то время, когда мать ещё могла готовить и готовила, а я наблюдал за ней. Она говорила, что за такое шоу мне нужно будет заплатить – помочь помыть посуду. И я всегда мыл – это не было для меня наказанием.

Ваня нарезает овощи, складывает бургер, добавляет соусы и подаёт на стол. Получилось шесть крупных штук.

— Можно есть, — говорит он и моет руки.

Мы едим. Получилось действительно вкусно. Я ем с аппетитом, не замечаю, как проталкиваю в себя две штуки.

Ваня смеётся.

— Ты бы жевал иногда, а то так и подавиться недолго!

Я всегда так ем, будто еда может от меня убежать.

— Я специально побольше приготовил, угости потом маму, надеюсь, она не против такого.

— Мне кажется, она вообще не против чего, — понимаю, что звучу коряво. — То есть ей без разницы, что есть.

— Иногда это хорошо – можно что угодно давать, и человек это съест, но так же... это печально, будто у человека нет своего вкуса, своих предпочтений. Мне кажется, так быть не должно. Лучше, когда ты можешь сказать, что тебе не нравится, или хотя бы что тебе нравится. Это, наверное, о многом говорит. Как думаешь? — Ваня пододвигает стул ко мне, трогает коленом моё колено и смотрит сосредоточенно.

— Я... наверное, ничего. Я сам как мать. Уже давно не испытывал радость от еды. Ем, чтобы не умереть с голоду. Но сегодня... — Я смотрю на Ваню, его лицо близко. — Мне, правда, понравилось. И кофе твоё мне нравится.

— Значит, что-то ты да чувствуешь. — Ваня прижимается к моему плечу. — Я рад. Правда, рад. Что для тебя это что-то значит. Не просто так. А ещё говорят, что еда сближает, и есть в компании приятнее, чем одному.

Я не согласен, если это компания матери. Но если это компания Ваня – поднимаю обе руки.

— Вознаградишь меня? — спрашивает.

Я обещал ему два поцелуя.

Наклоняюсь к нему и целую в губы.