Замершее существование

В этот раз Ваня не напирает, не лезет с языком, позволяет мне всё прочувствовать и понять, как действовать. Одну руку он ложит на моё колено, периодично сжимает и гладит его, вторую – на голову. Притягивает к себе, будто я могу передумать. Но я не чувствую, что могу передумать. Сам толкаюсь языком, трогаю его губы, зубы, язык. Ваня подыгрывает мне. Улыбается сквозь поцелуй – это я тоже чувствую. Смеётся – выдыхает аккуратно воздух, щекочет меня. Я сам кладу руку на его щёку и держу рядом с собой, будто он может передумать. Но я знаю, он не передумает. Он этого хочет больше меня. Он отдаётся этому больше меня. В эти отношения он вкладывается больше меня.

Когда заканчиваем, Ваня прижимается лбом к моему лбу, держа глаза прикрытыми. Губы сжал. Он немного потный.

— Хочешь принять душ? — говорю.

Мы сегодня много сделали.

Он открывает глаза и смотрит на меня, а потом улыбается.

— Если ты со мной.

Я соглашаюсь, потому что не думаю о том, о чём думает он. Это я понимаю быстро.

Мы уходим в ванну, закрываемся на замок. Хоть мать и спит, лучше перебдеть. Ваня снимает футболку, потом разворачивается ко мне, подходит, шаркает тапочками и забирается руками под мою футболку. Тогда-то до меня доходит, что за «если ты со мной». Это удивляет. Ваня видит мою заминку.

— Извини? — говорит он. — Я... подумал, что могу. — Он резко убирает руки. — Я приму душ, так что... можешь выйти. Блин, как мне неловко. — Он прикрывается рукой. — Я слишком тороплю события, да? Извини. Занесло.

Должен ли Ваня извиняться за то, что я не чувствую атмосферу и не понимаю его слова?

— Всё в порядке, — говорю и снимаю рукой футболку. — Я... просто тормоз.

Ваня смотрит на моё тело.

— У тебя позвонок к животу не липнет? — спрашивает он серьёзно и трогает мой живот. — Даже кости торчат...

— Нет, — отвечаю, — это у матери липнет, у меня ещё нормально.

Ваня смотрит на меня напряжённо, потом обнимает. Его тело горячее. Я не знаю, что делать, обнимать ли в ответ, поэтому просто стою.

Всё настолько плохо? Я так никогда не думал. Это всегда казалось нормой.

Всегда ли?

Ваня отрывается и снова целует. Обходится со мной мягко. Кажется, я начинаю привыкать к его напору и ждать именно его. Он кладёт руки на мои бока, трогает резинку шортов и трусов и спускает их, касаясь ладонями бёдер. У меня мурашки по ногам идут. Я должен сделать то же самое? Наверное, да. Поэтому руками ищу пряжку на ремне, пробую разобраться с ней, получается далеко не сразу, за это время Ваня становится только более разгорячённым, трогает мой член, сжимает. Я сглатываю. Судорожно дышу.

Когда другой человек в последний раз трогал меня? Когда я трогал кого-то, кроме матери?

Я закрываю глаза, млею, забываю о джинсах Вани. Меня хватает только на то, чтобы не задохнуться. Я теряю счёт времени, забываю дышать. Когда Ваня отрывается от меня, обдаёт холодом. Он опускается на колени и берёт мой член в рот. Я такого не ожидал. У меня подгибаются колени. Ваня предлагает сесть на край ванны. Я сажусь.

— Ты уверен? — спрашиваю, когда Ваня почти заглатывает меня.

— Почему нет? Не хочешь? — Он поправляет волосы. — Если тебе неприятно, могу так не делать.

— Нет, приятно... — Я не успеваю закончить.

— Тогда всё хорошо, — говорит Ваня и облизывает головку.

Я весь напрягаюсь. Хватаюсь за край ванны и выдыхаю через рот. Наверное, от того, что так хорошо, мне становится плохо.

Ваня умеет делать минет. И делает его хорошо. Я не могу выровнять дыхание. Закидываю голову и ослепляю себя светом лампы. А Ваня берёт меня во всю длину, ласкает языком и, кажется, давится. Держит во рту до тех пор, пока не начинает кашлять, потом отпускает, делает пару глубоких вдохов и снова берёт. Я сжимаю пальцы на руках и ногах. Кончаю быстро. А кончил в Ваню. Смотрю на него, а он, поднеся руки ко рту, смотрит на меня снизу-вверх. Лицо всё красное. Он открывает рот, а на языке сперма. Закрывает его и сглатывает.

— Ты чего?.. — говорю.

Ваня удивлённо хлопает глазами.

— Не надо было?

— Не знаю...

— Ты бы сказал, я бы выплюнул, — говорит. — Я не умру от этого.

Нет, то, что он не умрёт, и так понятно...

— Тебе никогда не отсасывали?

— Нет.

Ваня улыбается.

— Понравилось?

— Наверное, — говорю и отвожу взгляд. — Я не понял, — признаюсь. — Столько всего, что... мыслей никаких.

— Если ты кончил, это уже хорошо – результат у нас есть.

Оптимистичен.

Это улыбает. Всё ему понятно, во всём он может разобраться и ко всему может подойти.

Ваня встаёт на ноги, трёт рукой лицо. Джинсы у него оттопырены. Я тяну руки, расстёгиваю пуговицу и опускаю молнию. Ваня смотрит.

— Тоже хочешь попробовать? — спрашивает.

— Нет. Я... можно же руками?

Ваня секунду смотрит на меня круглыми глазами, а потом смеётся. Так громко, как смеялся только на просмотре видео по «Атаке титанов».

— Извини! — говорит он, хватаясь за живот. — А если я скажу «нет», что делать будешь? — Он продолжает смеяться. Выдавливает, кажется, всё, без остатка. — Ты такой смешной, не могу! Конечно, можно, я ж не тиран какой-то заставлять делать человека то, что он делать не хочет. Блин, — смеётся. — Не думал, что ты такое выдать можешь, — вздыхает и успокаивается.

Встаёт между моих ног, кладёт руки на плечи и целует. Меня уносит. Я обнимаю его, глажу рукой по спине, забираюсь под джинсы и трусы, трогаю его ягодицы, оттягиваю ткань. Ваня помогает приспустить. Трогаю его спереди. Когда мы перестаём целоваться, я сплёвываю и начинаю надрачивать ему, одновременно с этим массируя яички. Ваня закрывает глаза, стискивает руки на моих плечах, а потом отрывает одну и кладёт себе на шею. Будто ему дышать тяжело, и он действительно начинает дышать тяжелее, потому что этой самой рукой придавливает себя. Я не задаю вопросов, продолжаю двигать руками. Ваня кончает не так скоро, как я. Он снова весь красный. Когда открывает глаза, улыбается виновато и говорит:

— Я немного извращенец.

Я не понимаю, к чему это, но не спрашиваю.

Мы вместе принимаем душ. Ваня жмётся ко мне, обнимает, иногда трётся. Говорит, что ему хорошо, что хочет так подольше. Я лишь поливаю нас тёплой водой. Его тело совсем не в таком состоянии, как моё. Он худой, но не тощий, кости у него не торчат, только ключицы выбиваются и немного рёбра. По сравнению с ним я как мать со мной. Я вроде бы питаюсь, но почему-то это не добавляет мне массы.

Я прижимаю Ваню к себе. Он всё такой же тёплый. Тёплый и мягкий. Светлый. Летний. А там, за дверью, в комнате лежит она – зимняя и холодная, спящая как принцесса, но уже давно не такая красивая.

Мы стоим под душем, наверное, минут двадцать, если не больше. Когда выходим, солнце уже не светит на кухню. Уже пять часов. Время прошло незаметно. Как обычно с Ваней и проходит.

— Тебе, наверное, маму будить надо? — спрашивает.

— Надо, — говорю я, но не хочу этого. Без неё хорошо.

Я бы обменял её жизнь на жизнь Вани, кажется, без раздумья. Быть с ней слишком утомительно. «Быть с ней» значит «не жить вовсе». Вот как я это ощущаю.

— Взгрустнулось? — спрашивает.

— Так, о своём, — говорю. — Мне кажется, я что-то забыл.

— Да? С чем это связано? Ты сделал всё, что хотел сегодня?

— Вроде бы. Уборка, готовка... на большее не рассчитывал, — смотрю на Ваню. На Ваню я тоже не рассчитывал.

— А с чем это связано?

— Кажется, с матерью.

— Может, она о чём-то просила?

Просила ли?

— Газета, — говорю я. — Забыл о ней, — кладу руку на лицо.

Киосков поблизости нет, надо дуть до метро.

— Я тебя провожу, — говорю Ване. — Всё равно, получается, по пути.

— Хорошо, — он и не против, — а ничего, что ты маму оставляешь?

— Ничего. Я сейчас переоденусь и можно выходить.

Ухожу в комнату. Быстро переодеваюсь. На улице лето – нужно помнить, что стало слишком тепло. Почти что жарко. Окна мы уже давно не закрываем, но я почти не ощущаю разницу температур дома и на улице. Это нехорошо, да?

Ваня бы точно сказал. Выхожу, зову его с кухни. Обуваемся и выходим.

Людей много, за руки не взяться. Но, кажется, Ваню это не трогает.

— Тебе понравилось сегодня? — спрашивает он.

— Да. Очень.

— Даже «очень»! Я доволен, — улыбается вовсю. — Мне тоже сегодня понравилось. Я, правда, не перегнул палку? А то я волнуюсь, не навязываюсь ли... ты скажи, я пойму, если так делать не надо. Я понимаю, что... тороплюсь? Я, я такой вот несдержанный и весь на самоотдаче. Честно, ничего с этим поделать не могу. Но если тебе это доставляет дискомфорт, говори.

— Скажу, — отвечаю. — Но пока что меня всё устраивает. Просто я... могу чего-то не понимать.

— Это мне нужно прямо тебе говорить, и тогда ты будешь всё понимать. Ты, похоже, не из тех людей, которые намёки понимают. Я и сам такой, но иногда думаю, что будет слишком нагло говорить в лоб. Хотя я так делаю... что-то тут не складывается. — Он скрещивает руки на груди и принимает задумчивый вид. — Короче, говори, мне это важно знать.

— Хорошо.

Это мне понятно, хотя не всегда бывает понятно, что я чувствую от таких его действий. Сначала я к ним не готов, но потом я их принимаю, потому что это всяко лучше, чем было до. Это хоть что-то. Не столько разнообразие, сколько насыщение. Когда мы вместе, я не думаю о плохом, о пагубном, я не думаю сводить счёты с жизнью или становиться убийцей. Мне это нравится. Хочу, чтобы так было всегда.

Но возможно ли это?

Страшно думать, если нет.

Мы доходим до метро. В киоске я покупаю газету. Предлагаю проводить Ваню до дома, он отказывается, говорит, что путь неблизкий, мне нужно к маме возвращаться, а мы – мы ещё завтра увидимся. Ему этого с головой хватит.

Это я понимаю.

Оглядываюсь вокруг, а людей столько, что незаметно даже не прикоснуться. Ваня это видит, поэтому подходит ко мне и обнимает.

— Этого тоже достаточно, — говорит и отпускает. — Не удивляйся так, мне не всегда крышу сносит. Но иногда сносит. — Он довольно улыбается. — До завтра.

— Да. До завтра.

Ваня уходит, хотя до конца кидает на меня взгляды и следит, не ушёл ли я. А я не уходил. Не хотел уходить.

Домой возвращаюсь быстрее, чем мы дошли до метро.

Когда разуваюсь, понимаю, что, кроме газеты, я забыл о стиралке. Поэтому сначала раскидываю бельё, а потом бужу мать. Она открывает глаза после первого: «Мам», до того, как я её коснулся.

Она блекло улыбается. Щурит глаза. Кожа на синем лице растягивается.

— Лёвонька, — тянет, — сколько времени?

— Почти половина седьмого.

— Ну зачем так рано? Можно же ещё поспать...

— Вечера, — говорю, — уже весь день прошёл.

— И я это так долго спала? — делает вид, будто удивляется. Она уже давно к этому привыкла. — А я-то думала, так странно, что я слышала твой голос... и ещё чей-то... К нам кто-то приходил?

Значит, она была в сознании. Просто лежала с закрытыми глазами. Типичная картина.

— Да, друг заходил.

— Надо было встать, поприветствовать его, — говорит и тянет ко мне руки, обдаёт запахом горохового супа, — я хотела, правда, но не получилось.

Я опускаюсь к ней. Она меня обнимает. Не так, как Ваня. Холодно и безлико. От её прикосновений я ничего не чувствую. Наверное, она тоже ничего не чувствует.

Веду её в туалет, потом в ванну. Чищу зубы, умываю. Отвожу на кухню. Она видит бургеры, улыбается.

— Это вы приготовили? Какие молодцы!

— Будешь? — спрашиваю и усаживаю её.

— Конечно! Наверное, такая вкуснятина. Тут всё есть, и мясо, и овощи – это же так здорово!

В отличие от меня, современная культура её совсем обошла стороной. Не уверен, что она знает о бургерах, роллах и всяких прочих прибаутах.

— А как есть? — спрашивает она.

— Берёшь руками и кусаешь, как бутерброд.

— Как бутерброд! Да, это действительно выглядит как бутерброд.

Она берёт бургер, зажимает пальцами и сильно наклоняет голову. Откусывает немного. Наверное, для неё это слишком, но она не жалуется. Откусывает по чуть-чуть, вроде бы жуёт и глотает. Осиливает половину, потом говорит, что наелась.

Хоть что-то.

Отвожу её в комнату. Отдаю новую газету. Она рассыпается в благодарностях и снова тянет руки. В этот раз я её игнорирую, предлагаю включить телевизор, но она отказывается. Говорит, что будет читать. Я её оставляю, сам ухожу на кухню.

Вдогонку вспоминаю, что не отдал Ване деньги.

Отдам завтра. Завтра мы снова увидимся. Он... приготовит кофе? Он будет ждать денег? Мы продолжим смотреть «Клинок»? Мы... будем говорить?

В груди что-то колышется. Я жду завтра? Похоже на то. Наверное, это и значит скучать. Скучать ведь это о том, что ты хочешь увидеть, встретиться? Если так, то я, получается, скучаю.

Смотрю на бургеры и беру один. Ем всё так же с аппетитом. В этот раз пробую не пихать в себя, а стараюсь прожевать и почувствовать вкус. И он есть – в мясе, сыре, помидорах, салате, булочках, я даже ощущаю их текстуру, разбираю, что есть что, не путаю мясо и помидоры, не свожу всё к одному – к цели насытить себя и не дать себе умереть от голода.

Почему-то я чувствую себя тяжело.

***

На платформе Ваня налетает на меня со спины. Прижимается, обнимает. Говорит: «Оха». Потом спрашивает, не было ли это слишком. Это не было слишком.

— Я, — говорю и сглатываю. Это всё так же непросто. — Я, наверное... скучал по тебе, — делюсь глупым наблюдением.

Ваня удивляется – немного раскрывает глаза и рот. Потом поджимает нижнюю губу и прижимает руку к подбородку.

— Ты не повторяешь за мной? — спрашивает.

— Нет, — отвечаю.

— Что-то успело за ночь поменяться?

Выстраивает предположения. Не верит?

Я бы и сам себе верить не стал.

— Просто подумал вчера, что опять хочу увидеть тебя.

Ваня чуть поднимает плечи и улыбается. Убирает руку и заводит волосы за ухо.

— Мне приятно, — говорит. — То есть ты немного в себе разобрался?

— Да, похоже на то.

Чем больше времени я провожу с Ваней, тем больше я задаюсь вопросами, о которых раньше даже не задумывался.

Приходит поезд. Мы садимся.

Из сумки я достаю кошелёк и протягиваю полторы тысячи Ване.

Он смотрит и хлопает глазами.

— Мало? — спрашиваю. — Могу добавить, — лезу в кошелёк.

Ваня трясёт передо мной руками.

— Нет-нет, я просто забыл. Не понял, к чему ты тут деньги достаёшь. — Он прикладывает пальцы ко лбу. — Я даже не посчитал, сколько получилось. Кажется, этого много.

— Возьми. — Протягиваю ему деньги. — Всё-таки ты сделал часть моей работы. Мне кажется, я должен больше. За бургеры...

— Бургеры – это чисто моя инициатива, тебе за неё платить не надо. — Ваня берёт деньги. — Ты, получается, у нас наликом рассчитываешься?

Он складывает купюры и кладёт их в верхний карман рюкзака.

— Да.

— Но карты у тебя есть?

— Одна.

— Зарплатная?

— Нет, для оплаты счетов, зарплату на руки выдают.

— О, по-чёрному? — улыбается Ваня и подталкивает плечом. — Главное, чтобы тебя не накололи.

— В этом плане всё хорошо, — говорю. — Тебе такое интересно?

— Ну да, раз спрашиваю. Хочешь о чём-то другом поговорить?

— Не знаю. Меня всё устраивает.

Устраивает всё, что выбирает Ваня.

— Всё, да? — задумывается он, прижимая к себе рюкзак. — То есть нет чего-то любимого или ненавистного?

— Наверное, — пожимаю плечами.

Он не улыбается, не меняется в лице. Смотрит в окно напротив.

— Что-то... не так? — спрашиваю.

— Да грустно это, — вздыхает он и немного съезжает с сидения. — Я понимаю, что это твоя жизнь, наверное, ты сам её выбрал, наверное, был готов к такому. Я бы, наверное, не смог, — он делает глубокий вдох, — не смог бы столько взвалить на себя, следить за матерью и столько работать. Столько, что даже элементарно не хватало бы времени посидеть в интернете, не говоря о том, что при таком графике даже встретиться ни с кем нельзя. — Он трёт ладонью под глазом. Его голос теряется, то становится громче, то тише, то он перебивает движение поезда, то поезд перекрывает его. — То есть я думаю, что это реально тяжело, и не понимаю, как ты держишься. Но вот мы говорим, обсуждаем что-то, и я понимаю, что, наверное, тебе ещё тяжелее, чем я себе представляю. Что это то, с чем ты, наверное, борешься. С тем, что тебе... ну, по сути, с тем, с чем тебе надо выживать. — Он сжимает губы. — Мне грустно от того, что... есть так мало вещей, которых ты хочешь. Ты всегда говоришь, что ты не против, разрешаешь мне всякое делать, но вот как ты сам это ощущаешь, ты не скажешь. — Он трёт глаза. — Извини, размазался тут. — Ваня открывает карман рюкзака и достаёт сухие салфетки. Вынимает одну и высмаркивается.

Это из-за меня? Из-за того, что ему «грустно» за меня? За... мою жизнь?

До его появления я даже не думал, что могу пожалеть себя за такой образ жизни. До этих его слов я не думал, что такое моё существование – это грустно. До того, как я увидел его – всего его, я ничего не думал о себе и своей жизни. А оно вот так вот выглядит со стороны.

Я чувствую, что мне надо что-то сказать – трудноразличимое, оно рвётся из меня. Как-то ответить ему, но я абсолютно не представляю что.

Да, это моя жизнь, моё существование. Я так привык. Я не думаю, что могу что-то изменить. Да и вообще – в моих ли это силах?

От шипения и скрипа поезда в ушах звон.

Я не понимаю, что я должен делать, что должен сказать, как мне надо себя повести. Я ничего не понимаю.

Опускаю голову. Смотрю на свои стёртые ладони. Они давно огрубели от физической работы. Так от заботы о матери огрубел я. Вот что со мной произошло.

Вспоминаю, что думал вчера, что сказал сегодня. Даже если этого мало, в итоге появились вещи, которых я хочу, и я могу сказать о них. Мне нужно сказать ему:

— Я... думал вчера, что... — вздыхаю. Такое говорить я не привык. — Думал, что, как же, — Ваня смотрит на меня, а на лице эта его неописуемая напряжённая эмоция, я не могу выдержать её и отвожу глаза, — я хотел увидеть тебя. Думал, приготовишь ли... ты... мне кофе. Думал, будем ли мы... смотреть аниме. Я ждал этого. Я хотел этого. И до сих пор хочу... Наверное, для тебя это... совсем мало. Но я... я не как ты. Ты же это видишь? Я не могу быть как ты. Хочу, но не могу... поэтому я так мало, — я начинаю путаться в словах. Кладу руку на лоб. Мысли совсем не идут. Чувствую себя бревном – неспособным думать куском плоти. — Поэтому я хочу так мало. Не как ты. Но... — вздыхаю, а дышать тяжело, будто в лёгкие навалили камней. — Я действительно не против... всего того, что ты предлагаешь. Так... у меня есть... хоть что-то. Что-то помимо матери.

Я смотрю на Ваню. Вижу слёзы на его глазах и, кажется, понимаю, почему он такой. Потому что я такой... моё существование такое. Я не как он.

Ваня тянется ко мне. Заключает в объятия. Я чувствую, как бьётся его сердце. В ушах – его влажное дыхание.

Его руки так хватаются за меня, будто не имеют право отпускать. Так хватается за меня мать. Но, когда это делает она, я лишь чувствую, как она хочет потянуть меня за собой. Когда это делает Ваня, мне кажется, что он пытается вытянуть меня.

Я поднимаю руки и кладу их на его спину. Он шмыгает носом прямо под ухом. Крепче стискивает меня. Хватается за рубашку, а потом утыкается лбом в плечо.

— Мне так жалко, — говорит он, — что всё вот так. Но я, в смысле я не говорю, что ты должен хотеть большего или чего-то такого, нет, я имею в виду, что... я хочу для тебя лучшего – чтобы ты хотел для себя лучшего, чтобы ты знал, как оно тебе, как ты хочешь, что тебе нравится, а что не нравится, что мне стоит делать в отношении тебя, а чего лучше не делать.

Я прижимаюсь к нему.

— Я хочу... — говорю. — Чтобы ты был со мной. Я хочу быть с тобой. Если бы это было возможно, я бы хотел, чтобы не было матери...

Ваня двигает своей головой вверх-вниз – кивает. Я уверен, он понимает меня. Понимает правильно. Ведь он меня жалеет, он за меня грустит. Наверное, это и было на его лице – эта его напряжённая эмоция – это грусть.

— Я буду с тобой, — говорит и гладит по спине, — если что, обращайся. Я... могу всегда тебя выслушать. Если это в моих силах, постараюсь помочь.

Его волосы прижимаются к моей щеке. С ним мне хорошо, так хорошо, как, кажется, никогда не было с матерью. Я закрываю глаза. Так мы сидим, вцепившись друг в друга, несколько станций, потом я опускаю руки. Ваня чувствует моё движение и тоже отпускает. Смотрит на меня, легонько улыбается. Потом ахает и лезет в рюкзак, достаёт синий термос.

— Если бы ты не сказал, я бы забыл, — отдаёт его мне. — Было бы отстойно, если бы я приехал на пары, начал разбираться и увидел два термоса. Жесть какая. Хорошо, что ты сказал.

Я беру термос, убираю его в сумку.

— Спасибо, — говорю и чувствую в себе эту благодарность – она разливает каким-то едва ощутимым теплом в грудной клетке. Так оно и должно быть?

Ваня пододвигается ко мне и шепчет на ухо:

— Я хочу взять тебя за руку. Можно рюкзаком прикрыться.

Потом отодвигается и смотрит на меня, ждёт моей реакции. Я киваю. Ваня пристраивается близко, прижимается бедром и коленом ко мне и кладёт руку, прикрываясь рюкзаком. Я мешкаю секунду, которую трачу на обзор вагона: людей ещё не так много, никто не смотрит на нас, кто-то спит, кто-то сидит в телефоне или читает книгу. Опускаю руку и беру ладонь Вани, он переплетает пальцы и крепко сжимает меня. Намекает, что не отпустит. Что будет со мной.