Замершее существование

Так и проходят дни. Кажется, они несильно отличаются от того, что было до, но меня устраивает. Когда получается, в метро мы держимся за руки. По вечерам, когда Ваня может встретить меня и проводить, он целует на прощание, иногда целую я. Когда вокруг люди, Ваня выглядит недовольным. Иногда решает обойтись объятием, а иногда снимает рюкзак и, прикрываясь им, целует меня: то в щёку, то в губы, но совсем недолго. Так недолго, что я ощущаю желание, которое рвётся из него наружу. Удивительно чувствовать то, что никак не связано с матерью. А мать... ведёт себя непостоянно, то она может стоять, то заваливается, то ест сама, то просит её покормить, то говорит, что хочет в ванну, то не обращает на это внимание. Но неизменным остаются газета и телевизор: либо она читает, либо смотрит – смотрит всё подряд, и новости, и фильмы, и сериалы, даже если не понимает, о каких событиях ведётся речь. Наверное, это «видеть» – чисто номинальное, на самом деле она ничего не видит и не слышит. С газетой, кажется, то же самое, но она читает мне анекдоты – она их читает и понимает. Понимает ли она всё остальное – большой секрет, который я не пытаюсь разгадать. Я спрашивал её, что пишут, она лишь говорила: «Много всего. Мало чего понятно». Наверное, она просто забывала, что читала. Память у неё никакая, внимание тоже, только речь и остаётся что хоть сколько-нибудь осознанной и направленной. Направленной на меня. От «Лёвонька» уже тошнит. Мне было бы лучше, если бы она молчала.

Встречаемся с Ваней на платформе, он сразу отдаёт мне термос. В вагоне мы садимся смотреть «Клинок». Ваня говорит, что блондин – его любимый персонаж, потому что он «максимально жизовый», так бы он себя вёл, окажись в подобном мире, при этом он смеётся с него и говорит, что в оригинале крики ещё лучше. Я лишь думаю о том, что в подобном мире действительно не так просто выжить, как это кажется на первый взгляд. Хотя в «Атаке титанов» – это задача более трудная.

Когда мы заканчиваем серию, Ваня сразу не переключает, держит телефон на весу, смотрит на экран. Чего-то будто бы ждёт. Я смотрю на него, потом он поворачивает ко мне голову и прижимается к моему уху:

— У тебя есть какие-нибудь фетиши? — и сразу отодвигается, телефон опускает.

— Фетиши – это предпочтения? — уточняю.

— Ага.

Я задумываюсь. Обычно меня возбуждало что-то посредственное, типа обнажённого женского тела или представления секса с девушкой, которая мне была симпатична. Дальше такого я не заходил. Но это всё было ещё тогда, когда я мог об этом думать: когда были время и силы.

— Нет, — отвечаю.

Ваня тянет «м-м».

— А у тебя? — спрашиваю.

— У меня, — улыбка на его лице дёргается, — а ты не понял?

— Что?

— Когда мы были в ванной, я... — Он снова говорит на ухо. — Душил себя.

— Это твой фетиш?

Ваня кивает.

— Ну и, — он наклоняет голову, — не то чтобы прям душил, придушивал скорее. Чуть-чуть, чтобы дышалось тяжелее. И чтобы тебя не пугать. Дома я делаю это с пакетом. Хочу, чтобы руки свободными были и было ощущение, будто это не я себя.

— А ты... от этого можешь потерять сознание?

— Могу, но ещё не терял. На этот случай я ставлю таймер. Такой вот контроль дыхания. Я это как в первый раз сделал: проверил, насколько меня хватает, а потом примерное значение выставлял, чтобы знал: «Надо подышать». Иногда ставлю подольше, ну чтобы прям... ну прям начать задыхаться. Не знаю, как это описать, чтобы это звучало нормально, хотя я понимаю, что это нифига не нормально. Но вот... есть что-то в этом острое. В том, что тебе не хватает воздуха. Ты дышишь, а его всё равно не хватает, а потом ты и дышать не можешь – нечем, и тогда берёт такая лёгкая судорога – мышцы сокращаются, прям до мурашек, кислорода в крови нет, организм офигевает, а для меня это прям – высшая точка наслаждения. Такое себе, да?

— Я ещё не встречался с таким. Не знаю. Если тебе это не вредит, то... наверное, нормально?

— Да уж, я не хочу, чтобы мне это вредило... Прикинь, с пакетом на голове задохнуться? Больше смерти я боюсь, что меня так и найдут: со спущенными трусами, в дерьме и моче. Жесть какая, ну нафиг, лучше я буду за временем следить.

Я не понимаю.

— В моче?..

— Ты не знаешь? — Ваня смотрит на меня.

Он никогда не рассматривал моё незнание с позиции осуждения. Он просто принял тот факт, что я не знаю большинство современных течений, не понимаю интернет-жаргона и не описываю свою жизнь мемами. С мемами ещё пришлось отдельно разбираться – поскольку то, что я знал о мемах, кардинально изменилось с того времени. Теперь это не просто повторяющиеся картинки с реакциями, это буквально любая смешная картинка.

— Если кратко, — начинает он, — то, когда ты умираешь, твой мозг перестаёт работать, и то, что было в состоянии возбуждения – да, это звучит странно, я сам не сразу привык, – переходит в расслабленное состояние. У нас, короче, есть такие пробки в организме – сфинктеры, и вот они обычно всё время напряжены, а когда ты умираешь, они не могут напрягаться и расслабляются, и выпускают всё то, что держали до этого: это касается мочи и фекалий. Поэтому... когда находят трупы, от них несёт, наверное, не столько разложением, сколько собственными экскрементами.

Я этого не знал. Трупы, оказывается, чистыми не находят... в сериалах обычно о таком не говорят.

— Тебе не мерзко от такого? — спрашивает Ваня.

— Нет.

Ваня снова притягивается к моему уху.

— Я заметил, как девушка напротив слушала и кривила лицо, надеюсь, что про фетиш она не услышала, — а потом тихонько смеётся.

— А если услышала?

— Хм, — Ваня прикладывает руку к подбородку, — ничего страшного, пожалуй? Она же меня не знает, ничего мне не сделает. Да и даже если бы знала, ну, узнала бы новое. — Он широко улыбается. — А ты не думаешь, что это странно? Этот мой фетиш.

— Наверное, каждому своё.

— Блин, — он толкает меня в плечо, — из-за тебя я начинаю думать, что в этом реально ничего такого нет.

— Наверное, в этом действительно ничего такого нет, пока ты... можешь себя контролировать. Хотя я и не понимаю, что именно тебе в этом нравится.

— Даже после того, как я объяснил?

Я киваю:

— Мне кажется, если я буду задыхаться, я буду думать о том, какое... неудобство это приносит.

— Неудобство? А хорошее слово. Неудобство это приносит, но такое – приятное. Как будто к какой-то вещи привыкнуть не можешь, но она тебя не достаёт, а, наоборот, развлекает. — Он вскидывает ладони.

Вот как. Только всё равно непонятно.

— Насчёт развлечения... — Ваня кладёт руки на колени, немного хлопает себя, а потом разворачивается ко мне. Облизывает губы. Смотрит выжидательно. Без особых эмоций. Кажется, с какой-то решимостью. Или сомнением. — Хочешь прийти ко мне в воскресенье? На пару часов. Или на час. Ещё время туда-обратно, вот. — Он улыбается и опускает голову, прячет глаза.

Это я понимаю.

— Хочешь ещё что-то сказать? — спрашиваю.

— Ага. — Он обнимает рюкзак, смотрит в сторону людей, потом на меня, и снова прижимается, в этот раз трогает своей щекой мою, и перед тем, как сказать, вдыхает. — Если ты хочешь, мы бы могли заняться сексом, — говорит прямо. Не ищет обходных путей. — Как ты? — спрашивает, вернувшись на место.

— Я не против, — говорю, а Ваня на секунду удивляется, а потом дует губы.

— Я понимаю, что это означает «да», но я имею в виду, хочешь ты этого сам или соглашаешься, потому что я предложил?

— У меня давно этого не было, поэтому не знаю. Я... наверное, даже не помню, что тогда испытывал. Нравилось ли мне тогда. Было ли хорошо... — Я помню, что секс был, помню мутные образы, но не впечатления. — Но я не против. Потому что... это ты. Ты предлагаешь, я соглашаюсь, потом это оказывается чем-то хорошим. Поэтому я не против. Потому что думаю, — прикладываю руку к виску, — что стоит попробовать. А я уже давно... ничего не пробовал. Даже такого.

— Такой твой ответ намного приятнее, чем «я не против». Теперь буду думать так, когда ты будешь так отвечать, — уже улыбается гордо. — Тогда на этой неделе?

— Я... — Ваня предвидит мой ответ. — На этой неделе.

— Тебе будет удобнее созвониться в воскресенье или заранее всё обсудить?

Оба варианта кажутся удобными.

— А тебе будет удобнее заранее обсудить? — спрашиваю, вспоминая, как он наведывался ко мне – предпочёл узнать всё заранее.

— Вообще да, меньше тревожиться буду.

— Тогда давай сейчас.

***

В субботу не получается сразу заснуть, несмотря на усталость. Я думаю о том, что приду к Ване домой, что мы будем заниматься сексом. А я ведь ничего в этом не понимаю. На улице гудит сигнализация машины. Будет ли ему приятно? Что делать, чтобы ему понравилось? Как мне надо себя вести? Надо ли будет что-то говорить? Как мы вообще начнём это делать? Ваня точно знает, а я – нет. Я даже не уверен, что у меня получается хорошо целоваться, но он не жалуется. Только принимает и улыбается. Улыбается нежно и в то же время... не знаю, как это. Что-то, что полностью противоположно нежности.

Я ворочаюсь. Руки и ноги обессилены, поясница ноет, но я не засыпаю. В какой-то момент начинаю слышать дыхание матери, и тогда хочется положить подушку ей на лицо. Не просто положить и оставить так, а придавить, чтобы она задохнулась и больше не издавала ни звука.

Когда засыпаю, не знаю, но просыпаюсь в одиннадцать и чувствую себя бодро. В темпе до трёх выполняю домашние дела, включающие в себя и мать. Она ведёт себя сносно. Даже сама ест. Даже сама спускает трусы в туалете.

Когда выхожу, звоню Ване. Говорю, что иду. Спрашиваю, не надо ли чего. Он говорит, что всё есть, кроме презервативов. Спрашивает, куплю ли я. Конечно я куплю.

Захожу в магазин по пути, долго ищу презервативы, потом вспоминаю, какой у меня размер, и понимаю, что не помню. Уже не знаю. Кажется, впервые за долгое время пользуюсь телефоном, чтобы что-то узнать. Цифры мало помогают, прикидываю примерно. Главное, не перебрать, наверное. Главное, чтобы сидел. Пока ходил по магазину, подумал, что, возможно, взять что-то всё-таки стоит. Потому что Ваня тратился на меня. Но я понял, что не знаю, что ему нравится. Нравится ли ему сладкое? Он покупал, но это мало о чём говорит: может, он давно не ел и решил попробовать? Может быть, ему такое вообще не нравится? Или нравится что-то особенное? Я стоял перед холодильником, смотрел на пирожные и торты. Торт – это хороший подарок, но понравится ли ему? Их столько видов, а я даже не знаю, какой именно в его вкусе. Если подумать, я... вообще о нём ничего не знаю, кроме пары вещей. Он любит аниме, наверное, читает мангу – раз он говорил о ней, и то, сомнительно, – он любит варить кофе, ему нравятся шоколадные сигареты, которые курит по настроению, ещё... иногда он упоминает своих друзей, но много о них не говорит, предпочитает переключиться на что-то ещё. Поэтому я даже не уверен, что правильно помню их имена. И вот это всё, что я о нём узнал. Этого... мало. Ничтожно мало.

Стою перед холодильником, смотрю на сладости и думаю, что, наверное, я – идиот. Ничего не знаю о себе, ничего не знаю о Ване, даже о матери... я ничего не знаю. И почему-то для меня Ваня желает счастья. Наверное, поэтому он хочет, чтобы я понимал, что там во мне творится – чтобы я знал и не был таким идиотом.

В магазине покупаю презервативы, гостинцы решаю купить около метро – там есть булочная, и сладости там сладкие в меру – может быть, Ване понравятся.

Перед тем, как зайти в булочную, мне на глаза попадается цветочный. Когда я встречался с девушкой в универе, я покупал ей цветы. С Ваней мы тоже встречаемся, но нужно ли ему это? Как он отнесётся к этому? Или это слишком сопливо и не к месту? Что его обрадовало бы? Что он бы хотел от меня получить?

Голову снова давит. Я прижимаю ладонь ко лбу.

Когда я задаю слишком много вопросов, приходит боль. Но... я не могу не задавать их. Пока рядом Ваня, пока я думаю о нём – он заставляет меня думать. Думать о том, о чём раньше даже не приходилось задумываться.

Цветы оставляю, захожу в булочную. Беру пару заварных пирожных и пончики орео – это кажется тем, что Ваня ест. Но лишь кажется. На деле это может оказаться не так. С пакетом иду до него. Нахожу нужную парадную, звоню в домофон, перед этим попутав кнопки. Ваня только спрашивает: «Лев?», я говорю: «Да», и он открывает дверь. Поднимаюсь на одиннадцатый этаж. Ищу его квартиру. Он щёлкает замком, открывает и зовёт меня рукой. На лице улыбка.

— Привет, — говорит он и запускает внутрь.

Я захожу. Он закрывает дверь, щёлкает замком, потом обнимает со спины.

— Я так рад тебе, — говорит и трётся щекой о моё плечо.

— Я тоже, — говорю.

Ваня распускает руки и обходит меня.

— Ты что-то взял? — спрашивает.

— Да. Пирожные, — протягиваю ему пакет. Он берёт.

— Спасибо, — заглядывает внутрь, — класс. Это из булочной у метро? Я как-то там ошивался каждый день, как раз такие пончики брал. Я вообще все пончики у них брал и все пирожные перепробовал. Жесть просто. Хорошее было время. — Он смеётся. — Извини, у меня тапочек нет, но я прибрался, так что всё чисто.

Я киваю и снимаю кроссовки. Ставлю рядом с Ваниными – его стоят коряво, я почему-то ставлю свои ровно.

— Хочешь есть? — спрашивает. — Можно кофе выпить. Или чаю. Я маффины купил. Шоколадные. Пипец их обожаю. Я думаю, тебе понравятся.

— Маффины?

— Кексы.

Думаю. Хочу ли я есть. Голода не ощущаю.

— Наверное... после?.. — говорю и понимаю, что сам предлагаю сначала секс, а потом всё остальное.

Смотрю на Ваню и чувствую, что глаза у меня округлились. Напряглись. Смотрю в пол.

Ваня берёт меня за руку.

— Если хочешь прямо сейчас, то я готов, — говорит. — А если нет, то ничего страшного.

Не знаю, готов ли я. Не чувствую. То, что я чувствую, – это что-то неопределённое и давящее. Ваня проводит меня за руку в комнату. У него маленькая студия, в которой всё кажется современным и дорогим. Он отпускает меня, пакет ставит на стол, где стоит пара анимешных фигурок с цветастыми персонажами, а потом разворачивается ко мне. Я боюсь на него смотреть. Почему-то боюсь.

— Ты как? — спрашивает.

— Не знаю, — кладу руку на шею. — Я... не знаю, что делать. И... вообще, ничего не понимаю.

— Просто если ты не хочешь, я тебя заставлять не буду. Это слишком. Я и перебиться могу. Секс – это не то, к чему я стремлюсь. — Так и говорит.

— Я просто не знаю, что нужно делать. Как сделать тебе... приятно. Хорошо.

— Ты можешь не беспокоиться об этом, — говорит. — Как получится. Попробуем, я скажу, как лучше, если что. Согласен?

Ваня подходит и снова берёт за руки. За обе руки. Чуть поднимает их и сжимает. Я поднимаю глаза. Он спокоен. Идёт в сторону кровати, ведёт меня за собой. Я понимаю, вижу, что у меня дрожат руки. Вслед за этим замечаю, что трясутся и колени. Я сглатываю. Я... переживаю? Из-за этого? Похоже на то.

— Ложись, — говорит, предлагает, не приказывает.

Если бы я говорил это матери, я бы говорил это бесчувственно – потому что мне без разницы, как она отреагирует, слова остаются словами, но Ваня так ко мне не относился, он был мягок и аккуратен.

Я не знаю, как пристроиться на кровати, поэтому сажусь. Немного продвигаюсь внутрь и ложусь. Ваня садится сверху. Наклоняется ко мне, смотрит в глаза и целует. Это я знаю. Это я понимаю. Отвечаю Ване, кладу свои трясущиеся руки на его плечи, пытаюсь гладить. Слышу только своё сбитое дыхание – дышу часто и неровно. То закрываю глаза, то открываю их. Наверное, слишком нервничаю.

— Хочешь, — говорит, — я буду сверху?

Я немного не понимаю.

— Сверху – то есть... будешь активом?

— Нет, — Ваня встряхивает плечами и улыбается, — так подставлять я тебя не буду. Я имею в виду в позе наездника. Вот так, как мы сейчас.

Он об этом.

Он опять хочет сделать приятно мне. Хочет осчастливить меня. А мне предлагает ничего не делать.

— Нет, — говорю, — я... мы же можем сделать это в обычной позе?

Ваня понимает, о какой позе идёт речь, и кивает. Кивает с пониманием. И больше не задаёт вопросов. Мы опять целуемся. Ваня кладёт руки под мою рубашку, трогает там, потом расстёгивает пуговицы, не отрываясь от меня. Я повторяю за ним – тоже шарю руками под его майкой, глажу всячески, стараюсь быть мягким. Ваня спускает с меня рубашку, смотрит на тело и смотрит... грустно, а потом прикрывает глаза, расстёгивает мои джинсы. Я снимаю с него майку. Он трёт рукой мой член сквозь трусы. Я возбудился. С Ваней это происходит просто.

Я приподнимаюсь, трогаю его за плечи и пытаюсь уложить. Он понимает мои движения. Меняемся местами, я стаскиваю с него шорты и трусы, на нём – на его правой руке, остаётся только красный браслет. У него тоже стоит. Он лезет рукой под подушку и достаёт тюбик. Говорит, что это смазка. Просит добавить побольше. Я заминаюсь. Достаю из кармана джинсов коробку презервативов. Не подумав, положил туда. Открываю, беру один, остальное откладываю. Раскрываю, упаковку убираю к коробке и натягиваю на себя. Сразу не получается. Руки до сих пор трясутся. А Ваня смотрит. Просит пододвинуться и сам одевает. У него это получается сразу. Я сглатываю. Отодвигаюсь, Ваня расставляет ноги, а я пристраиваюсь между ними. Дышу через рот. Беру тюбик, открываю и выдавливаю. Не понимаю, что значит «побольше», но растираю по члену, надеюсь, что достаточно. Тюбик оставляю рядом на всякий случай, если Ваня попросит добавить.

Приставляю член к нему, смотрю в глаза. Ваня кивает, шепчет: «Давай», и я вхожу – пытаюсь втиснуться, хотя не уверен, что получится. Идёт туго. Ваня говорит, что готовился, так что всё должно получиться. Не понимаю, что он под этим подразумевает, но верю – раз он так говорит. Поступаю в него медленно, обхватывает со всех сторон, давит, потом становится как-то легче. Будто я понимаю, как оно работает – хотя в голове пустота. Ваня говорит чувствовать, отдаться ощущениям, сам дышит глубоко и не сводит с меня глаз. Его грудь сильно поднимается и опускается, мать никогда так не дышит. Я начинаю двигаться, медленно, чтобы не навредить Ване, чтобы начать чувствовать, понимать, разбирать. И это действительно помогает. Я чувствую – вижу, что Ваню всё устраивает, что он прикрывает глаза, облизывает губы, изредка вздыхает громче, чем дышит обычно, поэтому я немного ускоряюсь – по спине бегут мурашки, мне хорошо. Свободно и хорошо. Чувствую, что меня именно сейчас ничего не обременяет, именно сейчас я волен делать, что хочу, именно сейчас я понимаю, что мне это нравится. Дрожь перетекает в какое-то плавленое удовольствие, которое разрастается от рук и ног в тело и копится внизу живота. Там приятно стягивает. Ваня приятно сжимает. Его тело вздымается и опускается, он стискивает губы и хватается пальцами за покрывало.

И именно сейчас я вспоминаю о его фетише. Об удушении. Вот, что ему нравится. Я тяну руку к его шее, кладу на кожу. Она горячая. Ваня открывает глаза, смотрит на меня своими карими глазами, улыбается уголком рта и говорит: «Сожми». Его глаза щурятся, от них тянутся маленькие морщинки, и я сжимаю. Несильно. Потому что не знаю, как сильно могу себе позволить.

И впрямь, одновременно мягко и твёрдо. Кадык упирается в ладонь, гортань чувствуется отчётливо, наверное, потому что Ваня запрокинул голову. Я давлю немного сильнее. Почему-то представляю мать, как душу её – как могу себе это позволить. И это освобождает меня от всего. Я смотрю на Ваню – напоминаю себе, что это он, не она. Он дышит тяжелее, хватает воздух ртом, сокращается внутри. Добавляю ещё немного силы. Чувствую его пульс под рукой, и чем дальше, тем он отчётливее вбивается в мою руку, тем больше это приносит наслаждения мне и Ване. Его лицо краснеет, и я отпускаю. Он делает пару глубоких вдохов всей грудью, а потом говорит: «Ещё». Я не могу этому противится и снова его душу. Замечаю, что я не двигаюсь. Не могу двигаться, потому что поглощён этим происходящим в настоящий момент времени актом – актом того, что я так давно хотел сделать. И он меня полностью удовлетворяет.

Ваня двигает бёдрами, сам насаживается на меня, а потом его бьёт толчками. Меня сильно пережимает. Он кончил.