9. Он смотрит грустно
— Как тебе было? — спрашивает Ваня, завязывая презерватив. С моей спермой внутри.
Он немного смотрит на неё.
— Хорошо, — говорю и прижимаюсь к покрывалу.
Ещё я чувствую, что устал. Но устал приятно, не как от работы или от матери. Это совсем другая усталость.
— Но, — говорю, — у тебя не останется следов? На шее?
— Не знаю, — говорит он. — Если останется, будет не очень, но это фигня. — Он берёт мою рубашку. — Я надену?
Киваю. Он накидывает её на голое тело и встаёт. Подходит к раковине и открывает дверцу снизу – там мусорка, туда выкидывает презерватив.
— Будешь курить? — спрашивает.
Я снова киваю. Он уходит на балкон. Балкон за столом, в кухонной части, поэтому он совсем пропадает из виду. Потом возвращается с пепельницей, пачкой сигарет и зажигалкой. Ложится рядом со мной на живот, протягивает сигарету. Между нами кладёт пепельницу. Она странная: не круглая и не овальная, неопределённой расплывшейся формы. Зелёная, с невысокими бортиками, внутри будто выбито: «ААаААааАа...».
— Клёвая, да? — говорит он и берёт сигарету в рот. Поджигает. Потом передаёт зажигалку мне. Я повторяю за ним. — Сам сделал. На мастер-классе по лепке.
— Мастер-классе?
— Ага, такая шутка, за которую ты башляешь, а тебя чему-то учат, например, — он берёт пепельницу, — делать такие штуки. Я туда ещё на день рождения Алёны ходил, делал кружку. Потом покажу. Она, правда, кривая получилась, и ручка у неё совсем уже... того, но я доволен. Сейчас.
Ваня берёт со стола телефон. Тыкает пальцами и показывает фотографию. Он и с ним ещё четыре человека: два парня и две девушки. Каждый держит по серой кружке.
— Это вот Алёна, — он показывает на девушку в середине с дредами, — Даша, — на девушку с короткой стрижкой, — Денис, — парень слева от него, — и Паша.
Все они в фартуках. Парни в розовых, девушки в синих.
— Почему розовый? — спрашиваю.
— Так прикольно же, — говорит он. — Да и цвет отличный, такой, пастельный. Мне нравится. Вот ещё фотки оттуда. — Он показывает фотографию, где девушки лепят кружки, как что-то выдавливают над серыми пластами, как парни жмут серые шары, и все довольные, улыбаются.
— Они... твои друзья?
— Ага. Я как-то рассказывал про них, но немного. Будь я на твоём месте, я бы не запомнил, я ж постоянно о чём-то говорю, блин, наверное, со мной трудно на чём-то сосредоточиться. Тебе это нормально?
Я никогда об этом не думал.
— Почему ты спрашиваешь? — говорю.
Ваня затягивается, смотрит на меня без эмоций, потом выдыхает, его лицо скрывается за дымом.
— Да была у меня девушка... Когда мы расстались, она мне столько всего наговорила! Это жесть, но по порядку. — Ваня затягивается. — Оказалось, что ей не нравилось то, что я постоянно говорю про аниме. Ну ладно, могла бы мне об этом сразу сказать, да? Типа: «Ваня, ты дохрена за аниме базаришь, давай о другом». И я бы такой: «Ладно, о чём хочешь?», и всё, проблема была бы решена. — Он взмахивает руками. — Ещё её не устраивало то, что я раздражительный. Вообще, под конец отношений оказалось, что она сама дама с такой причудой – хочет жить в исключительно позитивном мире, где сама не испытывает злости и окружающие её люди злости не испытывают. Бред же? Бред. Злость – это обычная, нормальная эмоция. Да, она не такая приятная, как та же радость, ну и что? Ты и грусть испытываешь и ничего, это нормально. Но вот злость – это чистое зло, — Ваня отплёвывается. — И вместо того, чтобы об этом сразу мне сказать – сказать, как она хочет, она это копила в себе, а под конец её прорвало. Вот чего она от меня хотела? Чтобы я развил в себе телепатические способности и прочитал её мысли? Блин, в такие моменты просто надо языком шевелить и говорить. Но нет, будем копить обиды, а потом выставлять виноватым меня, за своё, между прочим, молчание. — Ваня поджимает губы. — Вот в чём дело. Поэтому я тебя спрашиваю. Не хочу, чтобы вот так повторилось.
Он стряхивает пепел. Я понимаю, что, пока его слушал, не курил – исправляюсь. Шиплю. Чувствую этот странный привкус.
— Понятно, — говорю. — Но меня всё устраивает. Ещё... разве ты раздражительный?
— Поверь, очень, — говорит и улыбается, прикрывая рукой глаза. — Просто, когда я с тобой, я не хочу тратить на это время, — он убирает руку, — если бы мы с тобой переписывались, я бы тебе бомбил. Это уж точно!
Поверить трудно.
— На что ты раздражаешься?
— На людей. На людей везде: в метро, универе и особенно на работе! Жесть. Когда я не в настроении, меня бесят медленные люди, типа, алё, я спешу, свали с дороги. В универе – это обычно касается преподов, есть там пара чсвшных тварей, которые мнят себя невесть кем, а за душой ничего нет. Ладно бы было, но нет же! — Он хлопает по покрывалу. Его разносит. Теперь верю. — А на работе... на работе вообще пиздец! Когда приходят и ничего не говорят, сразу в лицо кидают, типа латте. И всё, ни тебе «здравствуйте», ни «пожалуйста» – и ещё с таким тоном, будто я им что-то должен. А ещё если болтают по телефону – тоже бесит. Когда выбирают сироп целую вечность и создают очередь! Блин, просто определись сначала, а потом выбирай. Я так могу весь список назвать, меня попросят назвать третье, десятое, а потом попросят повторить снова. Жесть какая-то! Или спрашивают: «А кофе вкусный?» Ну не знаю! Блин, был бы невкусным, сюда бы никто не приходил... Ну и всякая такая мелочь, иногда просят капучино без молока – но это вообще прикол, — Ваня быстро переходит от раздражительного состояния в расслабленное и смеётся. — Короче, вот всякое такое. Иногда от моего настроения зависит, и я понимаю, что злюсь на какую-то мелочь, которую можно было бы пропустить мимо глаз и ушей, но, если бы я мог, я бы, несомненно, так и сделал. — Заканчивает затяжкой, я с ним. — А ты... ты вот не выглядишь человеком, которого что-то может бесить.
— Меня бесит... довольно... многое.
— Например?
Я шиплю сигаретой. Думаю, говорить или нет. Вдруг Ваня во мне разочаруется? Вдруг после этого не захочет меня знать? Но – я смотрю на него, – мне кажется, он может это понять и принять. Такого вот меня – разбитого, вечно усталого идиота.
— Если это касается матери, то почти всё. Не люблю... это. Следить за ней. Выхаживать. Заботиться. Я устал от этого. Мне это... осточертело. И чем дальше, тем хуже. Иногда мне кажется, что я могу ей навредить... — Я опускаю глаза. Не смотрю на Ваню.
Вот что можно подумать по таким словам? Что можно на них ответить?
Сглатываю. Зря сказал. Зажмуриваю глаза.
— Я понимаю, — говорит он. — Когда устаёшь, всё бесит, всё валится из рук и это бесит ещё сильнее. Когда устаёшь, на себя-то сил нет, а тут ещё на другого человека надо их тратить. Особенно... если никакой отдачи – это вообще жесть. Словно всё впустую. — Я открываю глаза и поднимаю голову. Ваня склонил свою, встряхнул рукой над пепельницей. — Словно всё это не имеет значения, и неважно, как ты в это вкладываешься. Мне бы тоже было погано, и хотелось бы всё бросить. Помнишь, я говорил, — он смотрит на меня, — что не понимаю, как ты можешь всё это выдержать? Вот. До сих пор не понимаю. Но ты высказался, и я понимаю, что... это всё тяжело. Ты имеешь право всё это чувствовать и хотеть этого.
— Даже... если я хочу её убить?
— Но это же несерьёзно? — говорит он. — На чувствах можно много всякого сказать, даже: «Я хочу убить тебя». Но насколько это правда? Это ведь всё от чувств, от того, что ты так устал, от того, что это, кажется, решит твои проблемы. На самом деле, я думаю, ты ей дорожишь. Ведь было не только плохое, да? За что-то ты цепляешься? Что-то ещё держит на плаву?
Я затягиваюсь. То, что держит на плаву...
— Ты, — говорю. — Сейчас меня держишь ты.
Краем глаза вижу, как Ваня удивляется.
— Мне кажется, в какой-то момент я был на грани, — я смотрю на почти докуренную коричневую сигарету, на серый пепел, который держится каким-то немыслимым образом, и думаю, что у меня много чего общего с ним, — но появился ты... и мне стало легче.
Ваня пододвигается ко мне. Кладёт руку на мои плечи, прижимает к себе. Касается лбом виска.
— Если это так, то я рад, — говорит. — Я бы хотел сделать больше. Правда. Но... иногда мне кажется, я даже меньшее сделать не могу.
Это не так. Он сделал многое и больше, чем кажется ему самому. Я закрываю глаза и затягиваюсь последний раз. Тушу бычок.
— Будешь кофе? — спрашивает. — С вкусняшками съедим, которые ты купил.
Я киваю. Ваня встаёт, забирает пепельницу, ставит её на стол. Сам что-то достаёт с нижних полок, чем-то гремит. Ставит кружки, берёт пакет. И делает всё это в моей рубашке. Больше на нём ничего нет и ничего его не смущает. Как мы закончили, я только трусы подтянул. Сейчас застегнул джинсы. Его майку надевать не буду. Тем более она мне мала. Он прав, комплекция у нас разная. Рубашка на нём висит, прикрывает ягодицы, но член я вижу.
— Что-нибудь сделать? — спрашиваю.
— Отдыхай! Я тут сам, понадобится минут десять, хорошо?
Я говорю: «Хорошо» и ложусь обратно на кровать. Прикрываю глаза. Слышу, как возится Ваня – бряцает фарфором и металлом, и всё это умиротворяет.
Похоже, я засыпаю, потому что Ваня будит меня, когда всё готово. Усаживает меня за стол. В комнате стоит запах кофе. Сладости он выложил на тарелку, перед которой стояло две кружки с надписью «Пиздец». Одна написана ровно, будто под линейку, на второй буквы плясали. Я сравнил их и понял, что та, на которой пляшут буквы, – это та, которую Ваня сделал сам. Мне он выделил ровную кружку.
— Вот эту, — он кивает на мою, — я купил, а эту сделал сам. Тебе сахара добавить? Или сиропа? Может, лимона? Кто-то с лимоном пьёт.
— Нет, спасибо, — говорю и отпиваю. Горячий, почти что обжигает.
— О'кей. — Он берёт заварное пирожное, откусывает и радуется. — Вкусно, — плывёт. Ему хорошо. Я тоже беру заварное. Откусываю, но такой радости, как он, не испытываю. — Я хотел спросить, но забыл. — Ваня ставит одну ногу на стул. — Как ты относишься к музыке во время секса? Я просто подумал тогда, что, может, это бы помогло тебе расслабиться, но так и не спросил.
— Да никак не отношусь.
— То есть без разницы, будет она звучать или нет?
Если бы она звучала, я бы не слышал, как дышит Ваня.
— Лучше – без неё, — говорю.
— Мне тоже так больше нравится, — говорит он. — Иногда включаю порно, а там музло – блин, я порно включаю не для того, чтобы музыку слушать! Это пипец странно, я этого не понимаю. Хотя! Есть такой фетиш, я читал, когда тебя заводят определённые звуки. Может, это с этим связано. Но я больше думаю, что это для того, чтобы соседи не услышали. Они так иногда орут в этих видео! Просто жесть, не верю, что это не постанова. Не, иногда верю – просто сложно не поверить, но иногда – это явный перебор. — Он откусывает пирожное. — А прикинь, кто-то заводится под музыку Савано Хироюки? Это, наверное, самый эпичный секс в жизни!
— Савана? — спрашиваю.
— Это чел, который написал осты к «Атаке титанов».
— Осты?
— Музыку-музыку.
— Опенинг?
— Нет, осты – это когда речь про музыку в самом сериале.
Я смотрю на Ваню, он тоже смотрит на меня.
— А там была?
— Что? — удивляется он и плескает кофе. Смотрит вниз, на стол, на капли, потом опять на меня. — Мы точно одно аниме смотрели? — Он смеётся. — Там же такая музыка эпичная, сейчас включу, ты чего, офигеть, не думал, что её можно не заметить.
Он включает.
— Эта звучала, когда Колоссальный титан появился, помнишь?
Я слушаю, но не помню. Там действительно что-то звучало?
— Блин, не думал, что это возможно, — говорит Ваня. — Или это я столько трындел, что ты не услышал? — Он снова смеётся. — Как тебе?
— Как-то... торжественно.
— А у меня в голове только «эпичная», потому что она такая... вот прям такая эпатажная. — Ваня заминается, не может подобрать слово, думает, отставляет кружку и прикладывает пальцы к подбородку. — Какая же она ещё... несравненная? — криво улыбается. — Не знаю, как описать, но, короче, она такая вот. Но мне, честно, другая нравится. Я включу? — Киваю. — Сейчас найду, так, не она, нет, там было «спасибо АТ». Сейчас. — Он тыкает в экран и листает. — Вот, нашёл.
Включает. В отличие от первой она тихая, не такая «эпичная», но Ваня наслаждается ей заметно больше, перебирает пальцами, попадает в звучащие ноты. Создаётся впечатление, будто он играет на воздухе. Но без фанатизма. И чем музыка интенсивнее, тем он более включён, это видно по его сосредоточенному лицу. Музыка становится громче. Движения его рук изменяются, теперь они мелко разрезают воздух.
— Вот сейчас, — говорит он и музыка меняется, а он поднимает голову, будто проникается ей, будто она входит в него, а он чувствует её как что-то материальное и весомое. Потом его отпускает, потому что музыка снова звучит по-другому. — Каждый раз до мурашек. — Он задирает рукав рубашки, волоски на руке стоят, кожа гусиная. — Умеет человек музыку писать, — улыбается он и выключает телефон.
— Он тебе нравится?
— Нравится. Очень даже. Я-то, на самом деле, композиторов мало знаю, запоминаю лишь тех, кто выделяется, типа Пенкин, Хаяши, Ёшихиро, больше и не знаю, получается. — Он наклоняет голову и доедает пирожное. — Очень вкусно, — говорит.
Теперь я знаю, что ему нравится и это, но этого всё равно мало.
— Ты чего? Загрустил? — спрашивает Ваня.
— Когда я шёл к тебе, я задумался, что... о тебе... на самом деле я почти ничего не знаю. Что ты любишь, что ненавидишь. Я даже не знаю, какая еда тебе нравится. Подумал, что я идиот, который даже ничего не пытается узнать.
— Вот это ты загнул, ты не идиот, просто у тебя в голове совсем другие мысли, тем более – после сегодня, разве ты не узнал что-то новое?
— Узнал, но... вдруг я понял неправильно?
— А ты спроси, я отвечу. Пока что ты всё делаешь правильно.
Я вспоминаю цветочный у метро.
— Тебе нравятся цветы? — спрашиваю.
— Я не умею за ними ухаживать, поэтому у меня ничего нет, — говорит он.
— Я о том, что... если бы я купил тебе букет, тебе бы понравилось?
Ваня открывает рот, потом прикрывается руками, будто собирается чихнуть.
— Не знаю, — говорит он. — Мне парни ещё цветов не дарили. Девушки тоже не дарили, но речь же о парнях, да? Так что... это внезапный вопрос, и ответа у меня нет. — Он убирает руки и берёт кружку. Брови напрягаются, но он улыбается. — Я бы его, конечно, принял, — говорит. — Наверное, мне бы было приятно. Цветы же – это знак внимания? Я был бы рад. Но ты меня обрадуешь и своим появлением, это тоже знак внимания. И вот ты сладкое купил – и это тоже о внимании. Пока что ты всё верно делаешь, мне придраться не к чему.
— Значит, тебе всё нравится?
— Нравится, — говорит и отпивает. Звучит довольно.
Почему мне тогда сложно представить, что так может быть со мной? Что от моего присутствия может быть хорошо? Что... ему это нравится?
— Вот смотрю на тебя, — говорит, — и откормить хочется...
— Чтобы я вес набрал?
— Ага. Мне кажется, лишним не будет. — Он кладёт руку на мой живот, обжигает прикосновением. — Смотри, проваливается. Жесть какая. Ты на работе ешь?
— Да. Но не всегда получается.
— Жесть, должно всегда получаться. У тебя самого проблем со здоровьем нет?
Это самое удивительное.
— Нет.
— Тогда, наверное, особо в это лезть не надо, но мне это покоя не даёт. — Он запускает пальцы в свои волосы – путается в завитках. — А у тебя... ко мне претензий нет? — спрашивает.
Такое ощущение, что это происходит опять.
— Разве ты не спрашивал подобное раньше?
— Ну да, — соглашается Ваня. — Просто думаю, не тороплю ли я события. Это тоже связано с девушкой... Не с этой, которая предпочла за розовым стеклом остаться, а с другой. Мы с ней недолго встречались. Она сказала, что я тороплю события... не чувствую темп, вот и... что мне ещё остаётся? Вот и спрашиваю тебя. Вдруг ты не хочешь такой стремительности. Пока она не сказала, я не думал, что как-то спешу, думал, раз мы нравимся друг другу, то чего тянуть? Можно сразу перейти к... сладкому. А оно вот как – кому-то это слишком.
— Я не знаю, — говорю, — как оно сейчас. Мне кажется, я отстал от жизни, поэтому мне не кажется, что ты спешишь. Может, это нормально? Но, я согласен с тем, что ты сказал, если это нравится, то какое дело?
— Ты понимаешь! Вот, а эта дама считала, что, если всё так быстро будет развиваться, то всё быстро и загнётся. Я с этим вообще не согласен. Я уверен, что можно поддерживать нужный уровень, если двое будут стараться. Ну и говорить будут вовремя.
В этом есть своя правда. Я киваю. Допиваю кофе. Ваня берёт пончик и ест его. С аппетитом и наслаждением. Он действительно получает удовольствие чуть ли не от всего. Вот что значит, когда в твоей жизни нет проблем. Нет таких проблем, как у меня. Я ему завидую, такой бы жизнью я хотел жить: быть с друзьями, куда-то с ними ходить, что-то делать, и не думать о том, что дома ждёт высасывающий силы труп. Я не хочу возвращаться. Хочу остаться с Ваней. На день, два, три, неделю, месяц. Если бы я попросил, мне кажется, он бы разрешил остаться. Но я не могу. Надо вернуться. Вернуться обратно в свою жизнь, которая, кажется, была предначертана с самого начала.
Но, если подумать, как говорил Ваня, было ли что-то хорошее? Иногда мать, конечно, злилась, ругала, но так же она следила за мной, когда я болел, готовила всякое, чинила одежду, тратила деньги на моё обеспечение. Работала, когда могла, ради меня. Это всё началось после того, как я поступил в университет и съехал в общежитие. Сначала я не обращал внимание на перепады её настроения, это казалось нормальным, «она – женщина, а женщины все такие», но это были первые предупредительные выстрелы. Но я не понимал, что они значат, и всё постепенно становилось хуже. Всегда ли она была такой? Или что-то случилось?
Наверное, случилось, раньше же всё было хорошо.
Я прикладываю руку ко лбу. Снова давит.
— Болит? — спрашивает Ваня. — У меня есть таблетки. Дать что-нибудь?
— Нет, спасибо. Просто... задумался.
— О маме?
Угадал.
— Ты просто таким поделился, вот я и подумал, что, наверное, тебя это беспокоит. Но я не думаю, что ты убьёшь её или причинишь ей вред. Просто ты очень устал от всего этого. Было бы хорошо, если бы ты мог отдохнуть от неё. — Желательно навсегда. — Её, правда, в больницу не положить?
— Если бы ей это помогало и она не сходила с ума, я бы её там оставил. Но там всё только хуже. Не понимаю, почему. Там врачи, таблетки, за ней следят, но она хочет, чтобы с ней был только я. Со мной она... тихая. Не бунтует. Не истерит.
— Да, это тяжело, — говорит. — Вот бы найти какой-то способ, чтобы она могла и без тебя. У тебя всё-таки своя жизнь, и ей она не должна ограничиваться.
Вот именно, не должна, но вся она крутится вокруг неё. Даже, когда мы занимались сексом, я подумал о ней... А я... я не этого хотел. Я хотел быть с Ваней. В груди что-то вспыхивает.
Я чувствую желание коснуться его и кладу руку на его колено, тянусь лицом и целую. Вот так вот хорошо. Вот так и должно быть. Ваня обнимает меня, тянет к себе. И я отдаюсь этому.
Совсем не хочу уходить, но собираюсь. Ваня возвращает мне рубашку, сам одевается для выхода. Говорит, что проводит. Хотя бы до метро. Я соглашаюсь. Перед выходом снова целуемся, потому что около метро будет много людей и сделать это на улице мы не сможем. Я не только чувствую желание Вани, я сам его испытываю.
Я могу что-то испытывать и хотеть – это всё реально и возможно для меня.
Доходим до метро тихо. Ваня спрашивает, не нужна ли моей матери газета. Она ни о чём не просила, но я решаю купить, вдруг у неё появится это желание завтра. Прощаемся, но уходить никто не хочет. Я стою на месте, Ваня никуда не двигается. Улыбается, как бы намекая: «Мы тут надолго». И я хочу этого долго. Так сильно, что готов прирасти корнями сквозь асфальт. Если бы всё только могло быть так...
Ваня трогает за руку и говорит неуверенно: «Пока», уходит первым и оглядывается. Смотрит... смотрит так, как смотрит на моё тело. Грустно. С жалостью. Я поднимаю руку, машу ему. Не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Не хочу никуда возвращаться. Хочу остаться здесь навсегда. Но, когда Ваня теряется среди людей, я ухожу.
Другого выхода всё равно нет. Другой реальности для меня тоже нет.
Возвращаюсь. Мать смотрит телек. Сидит с открытым ртом и наблюдает. Её глаза бездвижны. Сама она окаменела, наклонившись вперёд. Газету я кидаю на стенку, сам переодеваюсь. Толкаю мать, и она замечает меня. Тянет своё: «Лёвонька», и обнимает, обдаёт холодом и запахом гороха.
— Ты курил? — спрашивает.
— Да.
— Так пахнет, — говорит она и вдыхает. — Прямо ностальгия. Ты так похож на него, — снова об отце. — Растёшь и всё больше походишь... Гены – сильная штука, правда?
Без понятия. Не хочу об этом говорить. Надоело это выслушивать. Каждый раз одно и то же.
Я скидываю её руки с себя и говорю, что можно идти есть. Сам есть не хочу. Кормлю её, потом даю мороженое. Она ещё не скоро доест этот килограмм, но лучше, чем покупать каждый раз стаканчики. Она не особо радуется, ковыряется, говорит, что хочет мягкое. Я ставлю ненадолго в микроволновку. Вроде бы получается то, что ей надо. Она шкрябает верхушку, потом облизывает ложку. Говорит, что вкусно, и тянет улыбку.
Хочу завтра, чтобы поскорее убраться отсюда.