Замершее существование

Как назло, с утра мать выёживается. Снова заводит шарманку о том, что ничего не может, что ей нужна помощь, в этот раз даже голову прямо не держит. Приходится поддерживать и пихать в неё ложки. По крайней мере жуёт. Таблетки глотает еле-еле. Я кладу их на язык, она тужится, но не проглатывает. Воду отказывается пить. Говорит, что прольёт. Когда я силой пытаюсь её напоить, она всё проливает. И на себя, и на меня, и на пол. У меня возникает желание кинуть туда же стакан. Или даже в мать. Но я перебарываю себя, понимаю, это не выход. Не надо так делать. Она больна и планомерно сходит с ума.

Ухожу в ванную, беру тряпку и вытираю воду у неё под ногами. Она чувствует, как я её касаюсь, хихикает, типа щекотно. Смешно. А вот мне не смешно. Встряхиваю тряпкой, раздаётся хлопок. Мать замирает. Спрашивает, почему я так смотрю на неё. Тушуется. Утихает.

— У меня нет на это времени, — говорю и вешаю тряпку на раковину.

Иду переодеваться. Всё раздражает. Она раздражает. Из-за неё неправильно застёгиваю пуговицы, приходится начинать заново. Когда выхожу в прихожку, мать ноет, что хочет на диван. Я говорю ей: «Иди», но она говорит, что не может. Приходится тащить её на себе. На диван почти что скидываю. Она растягивается на одеялах. Хочет тронуть меня за ногу, тянет руку, но я ухожу. Говорю, чтобы вела себя нормально. Без понятия, что я под этим подразумевал, ведь она уже давно не вела себя нормально.

На станцию прихожу раньше положенного. Дышу. Пытаюсь дышать, чтобы успокоиться и выглядеть перед Ваней адекватно. Пропускаю два поезда. Потом приходит Ваня, говорит весело: «Привет», а потом, когда видит моё лицо, спрашивает:

— Мама?

Я свожу брови на переносице. По мне всё видно?

Киваю.

— Что-то сделала?

— Да как, — выдыхаю, — ничего нового... Просто это у меня... нервы сдали. — Жму запястье. Кусаю губы изнутри. Отрываю маленькие кусочки. Безболезненно. — Не знаю, сколько я ещё выдержу, если ей не станет лучше. Ей то становится лучше, то снова хуже. И это не даёт покоя. Что... мне от неё ждать? Не понимаю, — выдыхаю.

Ваня лезет в рюкзак, достаёт мне синий термос. Я беру и откручиваю крышку. Наливаю себе побольше и выпиваю. Приходит поезд. Гудит. Бьёт фарами. Мы садимся. Я прижимаюсь к Ване. Его присутствие успокаивает, хотя раздражение я до сих пор испытываю. Жму сумку к себе.

— Посмотрим «Клинок»? — спрашиваю и смотрю на Ваню.

Его лицо расслабленно, но выглядит... не грустно. Будто бы устало.

— Если ты хочешь, — говорит он и достаёт наушники.

Продолжаем смотреть. Я сам кладу сумку на наши ноги и кладу свою руку на его бедро. Хочу чувствовать его. Хочу знать, что он рядом со мной. Хочу... жить с ним.

Ваня кладёт свою руку сверху. Аккуратно стискивает. Я переворачиваю ладонь и берусь за него. Руки у него маленькие и сухие. У матери пальцы длинные и тощие, у него короткие, но в меру худые, поэтому кажется, будто они длинные, но они не длиннее ладошки. Смотрю на его пальцы, а не на экран. Слова пропускаю мимо ушей. Ваня тоже не смотрит. Его взгляд направлен на телефон, но обычной его включённости в происходящее нет – это я могу разобрать. Глажу его пальцами, немного тяну на себя. Он смотрит на меня.

— Извини, — говорю, — я... не в настроении для этого.

Он прикрывает глаза и ведёт головой влево-вправо. Потом открывает веки, ставит видео на паузу и опускает телефон.

— А чего бы тебе хотелось? — спрашивает.

— Не знаю... наверное, чтобы всё это закончилось. — Я вздыхаю. — Чтобы прийти хоть к чему-то. Чтобы я уже мог понять, что мне делать.

— Это было бы хорошо, — говорит Ваня, — мы... можем что-то для этого сделать? — Он слегка потрясывает мою руку.

— Не знаю. Можем ли?.. Я даже не верю, что есть выход. Я даже не знаю, как всё может закончиться... Если бы она могла исчезнуть... Ужасные слова?

Мне кажется, Ваня может осудить за них. Да и кто бы не осудил? Сам взялся за её обеспечение, а теперь даю заднюю? Но я даже не предполагал, что всё может зайти настолько далеко.

— Когда от людей много проблем, я тоже хочу, чтобы они исчезли, — говорит Ваня. — Иногда хочу остаться один в этом мире, чтобы никого нигде не было и никто не трогал. Это нормально. Я думаю, время от времени все этого хотят. По разным причинам, но хотят. Так для тебя это будет означать, что все твои проблемы решены. Потому что нет источника проблемы. Это не ужасно, правда, это нормально. Ты ведь столько несёшь на себе, конечно же, ты хочешь отдохнуть от этого! — Ваня сжимает мою руку.

Я хочу отдохнуть. Он прав. Этого я хочу. Это мне нужно.

Я закрываю глаза и кладу голову на его плечо. Это то, что мне нужно.

— Хочешь, что-нибудь включу? — спрашивает он.

— Включи, — говорю, — что нравится тебе.

И он включает. Эту торжественную музыку этого японского композитора. Я слушаю первые несколько минут, потом не замечаю. Чувствую только тряску поезда, слышу его шипение и скрип и ощущаю тепло, исходящее от Вани.

Он будит меня перед станцией. Я чуть не забываю отдать ему наушник. Он улыбается мне, не напряжённо, но устало. Грустно. Из-за меня. Я не хочу, чтобы из-за меня он был таким. Я хочу, чтобы он улыбался широко и ярко, как делал это в самом начале. Не хочу обременять его. Перед тем, как встал, наклоняюсь к его уху. Он думает, что я хочу что-то сказать, поэтому убирает волосы и подставляется. Я целую его в висок. Оставляю удивлённым. Лучше так.

На работе всё проходит в рутинной монотонности.

Путь домой затягивается, хотя длится столько же, сколько обычно. Ваня меня, конечно, не встречает, по понедельникам у него всегда смена. Плетусь медленно, без какого бы то ни было желания. В магазине ничего выбирать не хочу, беру первое, что бросается на глаза. Прихожу позже обычного. Мать спит на диване.

Не хочу её будить. Не хочу её трогать. Не хочу с ней взаимодействовать вообще.

Наверное, надо поступить, как говорил Ваня, отдать её в больницу. И пусть она беснуется там. Там о ней позаботятся, там ей не будут забывать давать таблетки, там не будут себя чувствовать, как я, который просто хочет всё это закончить.

Её тяжелее поднимать, кормить, мыть, хотя я не делаю ничего нового. Спать ложусь в двенадцать и не сразу засыпаю.

Утром просыпаюсь разбитым и с головной болью. Пью таблетку и думаю не поднимать мать. Пусть лежит себе, делает то, что в состоянии сделать, но я думаю так лишь несколько минут, потом по традиции бужу и провожу утренние ритуалы. Я не могу её бросить, не могу оставить, не могу сделать вид, будто её не существует.

Сегодня я немного задерживаюсь, но Ваня меня ждёт. Улыбается, когда видит, но сдержанно. Я вспоминаю про термос. Вчера не допил. Поэтому решаю допить сегодня, но Ваня уже достаёт свой. Я говорю об этом.

— Но тёплый пить приятнее, — говорит он. — Бери, а я этот заберу.

— А ты?.. Холодный пить будешь?

— Почему нет? — Ваня берёт из моей руки синий термос и вручает коричневый. — Знаешь, есть кофе, который сразу подают холодным.

Я сжимаю термос.

Это небольшая жертва – это не жертва вовсе, но мне кажется, я её не заслуживаю. Кажется, Вани я вообще не заслуживаю, ведь я ничего не могу дать ему, не могу его порадовать, ничего не могу сделать для него.

— Опять грустишь, — говорит он с пониманием. — Мама продолжает вести себя так?

— Нет, — говорю. — Это я... из-за себя. Из-за тебя...

Говорю «из-за», а не «за». Прикрываю рот рукой.

— Я что-то сделал не так? — сразу спрашивает Ваня. Нервничает.

— Нет, — отвечаю. — Я не так выразился...

Приходит поезд.

— А как хотел выразиться? — уточняет. Хочет разобраться.

— Это... непросто, — говорю. Мы заходим внутрь. Садимся. Я до сих пор жму в руках термос. Так и не убрал его. — Я не хочу, чтобы... ты так выглядел... из-за меня.

— А как я выгляжу?

— Грустно, — говорю, но на его лицо не смотрю. Я просто знаю, что на его лице этот напряжённый взгляд. — Я не хочу, чтобы ты грустил... из-за меня. Из-за моей жизни. Из-за того, что всё так.

— Тебе это неприятно?

Теперь я смотрю на него. Он грустит.

— Нет, не в этом дело... Я хочу, чтобы ты был радостным и весёлым. А из-за меня ты... вот такой. Это неправильно. Так... не хочу, чтобы так было.

Ваня падает на моё плечо, щекочет шею своими завитками.

— Хочешь, чтобы я радовался, когда тебе плохо?

Звучит абсурдно. Понимаю.

— Я так не могу, — говорит. — Я же говорил, да, что я слишком спешу? Это, наверное, касается и чувств, я как бы... сразу настраиваюсь на человека, что-то чувствую к нему, даже, если бы мы не встречались, я бы сопереживал тебе и твоей ситуации, мне бы было так же грустно и жаль тебя. Просто потому, что по-другому я не могу. Потому что так, наверное, существуют люди – чувствуют то, что чувствуют другие, и ведут себя соответствующе. Я не буду танцевать, когда у тебя война – что-то в таком духе. Поэтому я буду таким, вместе с тобой, пока тебе не станет лучше.

Лучше...

— А если не станет? — говорю. — Если... я обречён всю жизнь быть таким? Ты тоже будешь таким?

— Получается, что да... я буду пытаться что-то сделать, буду улыбаться тебе, буду трогать, буду с тобой и буду надеяться, что тебе это поможет. Но я не буду навязывать тебе свою радость. Хочу, чтобы эта радость была твоей.

Я прижимаюсь своей головой к его.

Вот почему это всё так грустно. Вот почему его это трогает. Теперь я понимаю.

Просто он такой человек, которого мне не хватало. Если бы он был со мной с самого начала, что-то бы изменилось? А с чего всё началось? С того, что матери стало дерьмово. С того, что пришлось начать работать на полную ставку, с того, что пришлось бросить учёбу, оставить всех тогдашних друзей и все свои увлечения. Сначала я пытался поддерживать связи, но выходило так, что я один не мог где-то оказаться в нужное время, а когда оказывался, чувствовал себя не к месту. Как на поминках, на которые тебя ни с того ни с сего затянули, а ты сидишь там и не знаешь, что делать: предаваться унынию за смерть или петь вместе со спившимися родственниками. И так всё оборвалось. Я остался один. Я остался без времени. Со мной была только мать, которая сходила с ума и думала, как убить себя. Один раз нарочно упала с лестницы, сломала себе бедренную кость, а надеялась удачно удариться головой. Второй раз перерезала себе вены в ванной, я вовремя вернулся домой и вызвал скорую. Третий раз бросилась под машину. Всё это было до того, как ей стало хуже. После того попытки прекратились, потому что она не способна на них.

— Я приду к тебе в воскресенье? — спрашивает Ваня.

— Если... ты хочешь, — говорю. — Наверное, мать будет доставать.

— Ничего, я попробую с ней поговорить. Может, что-нибудь получится, — его голос звучит приободрённо. — Узнаю, какая она... не встречал ещё депрессивных людей. В плане – не грустных, а именно с депрессией. Это, наверное, что-то совсем жёсткое – особенно как ты описывал. Жесть.

Я бы не хотел, чтобы Ваня с ней взаимодействовал. Будто, если он увидит, в каком она состоянии, он подумает, что я ничего не делаю. Ни для неё, ни для себя.

— Во сколько мне будет лучше подойти? Ещё я подумал, что можно было бы роллов с пиццей заказать. Ты попробуешь, твою маму угостим, ну и я... я просто давно думал заказать, да как-то не получалось. А тут и повод есть.

У него в голове всегда какие-то идеи, которые он хочет претворить в жизнь.

В моей голове только идеи о том, как всё закончится.

Завидую. Очень сильно.

Кладу руку на его колено и глажу. Меня это успокаивает. Даже если кто-то смотрит.

Мы договариваемся о воскресенье. Ваня говорит, что мы можем так каждую неделю разбить: одно воскресенье у меня, второе у него, третье снова у меня, и так чередоваться до конца. До какого конца он не уточняет. Просто бросает, будто это естественно. Закономерно. Я же ни в чём не уверен. С моим образом жизни я не удивлюсь, если Ваня предпочтёт себе человека лёгкого и простого, который не устаёт целыми днями от работы и матери, который может встречаться с ним не только в метро и по воскресеньям, с которым он мог бы ходить на свидания в город, ходить по ресторанам и в кино, с которым бы мог проводить столько времени, сколько им это позволяет их личное время, а не так, как это со мной – когда придётся. Что он нашёл во мне? Почему вообще решил заговорить? Почему выбрал меня? Оно... того стоит? Все эти ужимки, притирания? Не помню, чтобы я подстраивался под него, это он всегда подстраивается под меня...

Я уже не глажу его колено, руку убрал. Свесил между ног. Ваня скользит ладонью по моему бедру и гладит руку. Будто чувствует все мои сомнения и слышит эти непутёвые мысли. Я... должен быть благодарен, а не искать повода подставить свою кандидатуру под сомнение. Если бы Ваня не хотел видеть меня рядом с собой, он бы меня не выбрал. Такой он человек – это я знаю. И это мне нужно запомнить.

— Спасибо, — говорю ему.

— Не за что, — отвечает он и не спрашивает: «За что спасибо?». Будто он действительно всё понимает.

***

В воскресенье я просыпаюсь вовремя. До прихода Вани делаю все дела, включающие и мать. Она держится сносно. Сама не ест, но голову держит и сама спускает трусы в туалете. Ест без нытья, ничего не требует, кроме газеты и телевизора. Новую она не просила, довольствуется старой. Закрывается ей и слушает телевизор.

Ваня приходит в три. Когда я открываю дверь, меня встречает его лучезарная улыбка. Она ослепляет как солнце на безоблачном небе. На секунду я забываюсь, стою в дверях и не отхожу. На секунду я забываю, что мать в квартире и что она может всё попортить.

— Лев? — неуверенно говорит Ваня.

— Да, — оживаю и отхожу.

В его руках газета.

— Я на всякий случай твоей маме купил, вдруг ей захочется, — отдаёт мне и стягивает кеды. Я даю ему тапочки.

— Спасибо, — говорю и прохожу в комнату.

Трогаю газету. Мать тоже оживает. Смотрит на меня.

— Держи, новая, её Ваня купил, — говорю.

— Ваня? — Мать хлопает глазами, а я киваю в сторону дверного проёма.

Ваня стоит, убрав руки за спину.

— Здравствуйте, Маргарита Львовна, — так и говорит. — Я Ваня.

— Ванечка! — восклицает мать. — Какое замечательное имя. — Она откладывает газету и сдвигается на край дивана, пытается встать. Заваливается.

Я беру её за руку и ставлю на ноги. Сейчас она кажется ещё более морщинистой и старой, немощной и разбитой, синей и зелёной. На голове повылезали седые волосы. Мешки под глазами стали ярче, глаза выпучиваются сильнее, губы, кажется, стали ободранными, хотя никогда такими не были. Я отвожу её до Вани. Она берёт его за руку.

— Ты дружишь с Лёвонькой?

— Да. — Ваню ничего не удивляет, ни её вид, ни то, как она называет меня, ни то, что она считает, что мы «дружим». — Он очень... — смотрит на меня и улыбается мягко. — Очень хороший человек.

— Конечно! — говорит мать и отпускает его, прижимается ко мне и кладёт свою руку на мою грудь. — Он самый замечательный. Столько всего для меня делает! Я без него как без рук.

Без рук, ног, а иногда и глаз.

— Я по пути роллы заказал с пиццей, — говорит Ваня, — скоро должно приехать. Будете? — обращается к матери.

— А роллы – это что? — в удивлении спрашивает мать. Меня не отпускает, я сам отцепляю её от себя, но она только сильнее липнет.

— Просто не объяснить, — с пониманием улыбается Ваня, — увидите. Но если кратко, то это рис с разными начинками, типа рыбы, огурца, краба.

— Звучит интересно, — поддакивает мать и гладит меня. — Я буду, а ты, Лёвонька?

— Я тоже, — говорю в сторону.

Мне бы не хотелось, чтобы Ваня это видел.

— Мы поговорим немного? — спрашивает Ваня у матери.

— Да, конечно-конечно. — Мать отпускает меня. — Ванечка, ты же к Лёвоньке пришёл, а не ко мне? Не подумала, глупая.

Я отвожу её обратно к дивану, усаживаю. С Ваней проходим на кухню, дверь я закрываю.

— А она ничего, — говорит и садится за стол – туда же, где сидел в прошлый раз – спиной к холодильнику, — вроде бодрячком держится.

— Это у неё периодично случается, — сажусь рядом. — Сегодня лучше, завтра хуже – и это не предугадаешь. Наверное, она сейчас такая из-за тебя. Хочет показаться лучше, чем есть.

— А может быть, — подхватывает Ваня. — Но надеюсь, что это всё-таки о том, что ей лучше. Как ты вообще?

— Вообще? Нормально, — говорю и смотрю на свои руки под столом. — Мне... не очень за неё. То есть... что ты её такой видишь. Сам понимаешь, она не в порядке. И показывать тебе такое... совсем уже... — не знаю, что хочу сказать.

Смотрю на Ваню, будто он знает. Но он выглядит так.

— Тебе неловко? — говорит. Предполагает. — Стыдишься её?

Вот оно что.

— Наверное. Она в таком состоянии... выглядит как труп, да?

— Да, выглядит очень истощённо. — Этого я боялся. Сжимаю руки и отрываю кусочек губы изнутри. — Она, правда, худее тебя. Теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что это у неё позвонок липнет к животу... Хоть на ней такой свободный халат, всё равно видно. По рукам особенно.

— Как скелет, перетянутый кожей.

— Я... когда она за руку меня взяла, я у неё на руке увидел шрамы... — Голос надламывается. — Это она пыталась себе вены перерезать? — спрашивает тихо, неуверенно.

Прощупывает почву.

— Она их перерезала, — говорю как есть. — Ванную потом от крови оттирал.

Глаза у Вани округляются. Он делает глубокий вдох, но не выдыхает. Смотрит на меня. Не моргает. Его ресницы дрожат.

— Это... — выдавливает. — Это ужасно, — выдыхает. — Как же она так?.. — Он трогает себя за локоть и опускает голову. — Что-то, наверное, случилось, да? Раз она так? Не без причины же?

— Не знаю, — говорю и пододвигаюсь к нему на стуле, кладу руку на его колено. — Она не рассказывала.

— А ты спрашивал?

Загвоздка.

Мотаю головой. Надеюсь, что Ваня не видит.

— Сложно, наверное, об этом заговорить?

Сложно ли? Я не думал о том, что вообще могу об этом спросить. Мысли такой никогда не возникало. Потому что я идиот.

Вздыхаю.

Говорить? Или лучше промолчать, сославшись на то, что это трудная тема?

Я сжимаю Ванино колено.

— Я... — начинаю и не могу продолжить. — Боже... — не могу выдавить из себя ни слова.

Убираю руку, а Ваня тянется за ней, берёт в свои ладони. Просит моего взгляда. А глаза опять напряжённые.

— Я не такой как ты, — говорю, будто это что-то объясняет. — Я не знал, что так можно.

Я, действительно, действительно этого не знал.

От этого ещё паршивее.

Я кладу руку на глаза.

— Ничего, — говорит Ваня и сжимает мою ладонь, — на тебе столько всего, что неудивительно, что не было времени об этом подумать. Одна работа сколько занимает... Я уверен, ты делаешь всё возможное для неё. И самое лучшее, что только можешь.

Я убираю руку, смотрю на Ваню. Он мне улыбается. Но не ярко, блекло – но всё равно ярче, чем это делает мать.

— Ты молодец, — так и говорит. — Я бы так не смог. А ты можешь.

От его слов становится плохо.

Если я столько делаю, почему ей не становится лучше? Почему она выглядит так уродливо? Почему мне нужно продолжать заботиться о ней? Я, правда, молодец? Или это Ваня не хочет меня задеть?

Я чувствую, как напрягаются брови и лицо. Вынимаю руку из ладоней Вани и закрываюсь. Он обнимает меня. Говорит, что всё хорошо. Что я – молодец. Что я, правда-правда, очень стараюсь. От этих слов становится хуже, но я хочу, чтобы мне было лучше. Я ведь всё это делаю не просто так, я, действительно, прикладываю усилия, я стараюсь, каждый день, каждый раз, когда просыпаюсь в пять утра, вплоть до момента, когда ложусь спать в одиннадцать вечера. Ради этого я убиваюсь на работе, ради этого терплю все материнские заскоки, ради этого я сам ещё живу...

Как же я хочу, чтобы моя жизнь была другой.

Пробирает дрожь. Меня начинает трясти.