Замершее существование

Мать не утихает. Беснуется. Я продолжаю спать на полу. Утром начинаю кашлять. Нос заложен. Прибавляю пару градусов на кондиционере. Больничный не беру – на него нет времени, и брать ради такой мелочи не стоит. Но концентрация внимания уменьшается. Становится тяжело следить за матерью и за собой одновременно. На её закидоны у меня просто не хватает сил. И это тоже бесит. Я говорю ей отстать, но она не слушает. Продолжает выёживаться и проявлять какую-то силу духа, которой у неё не было уже сто лет. У меня постоянно напряжено лицо, я постоянно повышаю голос, я постоянно дёргаюсь и жду, когда опять придётся дёрнуться, чтобы она оставила меня в покое на несколько минут. Я тру лицо и дышу. После душа снова потею и это выводит сильнее. В чём тогда смысл? Зачем я это делаю?

Мать трогает, и я взрываюсь:

— Ты тупая? Я же сказал, сказал уже дохрена раз, ты глухая?! — ору на неё.

Мать в шоке. Раскрыла свои выпученные глаза до такого состояния, что, кажется, они выпадут. Прямо в серые мешки под ними.

— Не трогай меня. У тебя на это права нет, только... — чуть не говорю про Ваню. Воздерживаюсь. Смотрю на неё и злюсь.

Она складывает руки на груди.

— Извини? — лопочет. — Я не хотела, я же ничего... — опускает стыдливо глаза. — Я так по тебе скучаю, — говорит она, — когда ты уходишь... я ничего не могу сделать. Я жду и жду, а тебя до вечера нет...

— У меня работа, — объясняю ей, — ты забыла, что на тебе кредит висит? Ипотека на эту тупую квартиру? Я вообще могу с этим не помогать, и сама разбирайся как хочешь. Тебе это надо?

Мать мотает головой.

— Тогда не жалуйся, у меня и так ни на что – ни на что, понимаешь? – нет времени, из-за тебя. Оно всё на тебя уходит, только представь. У меня ничего, вообще ничего из-за тебя. Даже на Ваню... — говорю. Как есть. — Поэтому не мешай, — заканчиваю и одеваюсь.

При Ване стараюсь вести себя как обычно, но не получается. Бодрюсь перед ним, улыбаюсь, но даже я понимаю, что выходит ужасно. Что он видит. Видит и поэтому спрашивает. Я вру, что матери стало хуже – хуже, как это становилось обычно. О себе ничего не говорю. Посмотреть на него не могу. Жмусь как мать. Кусаю губы изнутри и туплю взгляд. Ваня всё понимает и не лезет. В поезде я только ложусь на его плечо и засыпаю. Он прикладывает свою голову и гладит меня по волосам.

На работе лезут мысли о матери. Я путаюсь. Во всём и везде: в документах, инструкциях, лабиринтах. Только и остаётся что пытаться успокоиться и дышать. Но это не помогает.

Домой возвращаюсь раздражённый, всё кидаю на пороге. Пуговицы на рубашке бесят, поэтому я расстёгиваю только пару у горла и снимаю её через верх. Иду в душ. Там поливаю себя из лейки холодной водой и бью кулаком о кафель. Пытаюсь понять, как же мне успокоиться. Как взять себя в руки. Как завтра не быть таким. Как не сходить с ума от всего этого. Я роняю лейку и продолжаю бить кафель. Костяшки начинают болеть, но я не останавливаюсь. Жмурю глаза и бью. Представляю, как бью мать. И от этого почему-то злюсь больше. Крепче стискиваю пальцы и бью сильнее. Удар приходится на воображаемое лицо. Из носа идёт кровь. Синяя кожа краснеет. Она в непонятках смотрит на меня и говорит: «Лёвонька». Я беру её за волосы и бью по щеке. Она умоляет меня, а я бью и бью, пытаюсь не слышать её. Она уже не похожа на себя, всё лицо опухло, а я продолжаю, от этого мне становится капельку легче. Я глубоко вдыхаю и долго выдыхаю. Голова начинает кружиться. Из-за насморка воздуха недостаточно. Я отпускаю её, она валится на пол, а глаза... не знаю, какие у неё могут быть глаза.

Прижимаюсь к кафелю боком и трогаю руку. Болит. Саднит. Я смотрю на неё. Костяшки содраны. Кровоточат.

Это всё несерьёзно. Как говорил Ваня. Это несерьёзно.

Я кладу руки на предплечья и растираю себя. Стало холодно.

Когда выхожу из ванной, понимаю, что потратил лишнее время. Что сегодня лягу спать позже. Что всё это я затянул сам.

Сил нет. Понимания происходящего тоже нет.

За ужином мать не лезет. Только поглядывает, но ничего не говорит – даже по имени не зовёт. И мне хорошо. Я снова ложусь спать на полу. К жёсткости уже привык, но что-то не даёт спать. Что-то вызывает дискомфорт. И когда я думаю об этом, я слышу, как мать сползает с дивана.

— Спи давай, — говорю ей, плотнее закутываясь.

Она не отвечает. Слышу, как она идёт, ступает по линолеуму и, когда откидываю одеяло, вижу, как она стоит надо мной. Стоит, смотрит сверху вниз, лицо всё такое непонятное, непривычное, потом переступает через меня и садится, её халат шуршит. Я не успеваю среагировать, а её лицо уже напротив моего, а её дыхание упирается мне точно в губы.

Я отталкиваю её до того, как что-то происходит. Но слишком сильно. Она ударяется о стенку. Я не понимаю, что мне нужно делать, проверять, как она, или орать за то, что должно было произойти.

Она что-то мычит, говорит: «Больно», и трёт рукой затылок.

Это помогает мне определиться:

— Ты совсем того? — говорю. — С ума сошла?! Даже не думай подходить ко мне. — Я вскакиваю, забираю одеяло, подушку, вспоминаю о телефоне – и его, и ухожу в ванную.

Там запираюсь на замок.

Меня всего трясёт. Она же хотела поцеловать меня? Прямо в губы?

Сумасшедшая. Она совсем того. Окончательно.

Дрожащими руками я включаю фонарик на телефоне. Ищу тряпку и протираю ванну. Я не могу успокоиться. Ни тогда, когда проверяю, сухо ли, ни тогда, когда ложу одеяло и устраиваюсь внутри. Ставится холодно. Я заворачиваюсь. Переваливаюсь набок, но глаза сомкнуть не могу. Понимаю, что не выключил фонарик на телефоне, а оставил я его на раковине. Выбираюсь, кладу на край ванной, снова закутываюсь и отключаю его. Погружаюсь в кромешную тьму, но даже она не помогает.

Больная. Ненормальная.

У меня дрожат глаза и губы. Я не засну.

Сегодня я точно не засну.

Всю ночь меня било ознобом. Я проваливался в сон и выныривал из него. Я не понимал, сколько времени прошло, и смотрел в телефон. Проходило не больше получаса. Иногда я просто забывал закрывать глаза и таращился в край ванной. Кажется, я привык к темноте и различал его. Различал всё, до чего дотягивался слабый свет из-под двери. Я думал о ней и о том, что она сделала. О таком мне никто не говорил. Никто не предупреждал, что до такого может дойти. Что она станет такой. Это ведь ненормально? Даже для того состояния, в котором находится она? Это всё неправильно. Неестественно...

Я не сплю. Из ванной выхожу утром, когда звенит мобильный. Первым делом захожу в комнату. Проверяю её. Она лежит на том месте, куда упала вчера. Я замираю. Так и стою.

Неужто ударилась сильно и умерла?

Не верю. Но и не подхожу, чтобы проверить. Страшно. Вдруг она сейчас проснётся и налетит на меня?

Что делать? Я смотрю на телефон в руке. И первым делом думаю, что надо позвонить Ване. Он, наверняка, знает, что делать. Да... только откуда бы ему знать, что делать с сумасшедшими родственниками? Это я хочу, чтобы он знал, это я хочу на него положиться и перекинуть на него ответственность, а так делать нельзя. Я кидаю телефон на диван и медленно подхожу к ней. Ноги и руки дрожат, я опускаюсь рядом с телом, прикладываю руку к лицу. Колебание воздуха касается пальцев.

Я вздыхаю с облегчением. Просто спит. Но я проверяю, не ушиблась ли она. Приподнимаю голову, трогаю сквозь запутанные волосы. Ощущаю только кожу, никакой запёкшейся крови, и опять вздыхаю. Слегка ударилась. Как хорошо.

Я держу её голову, а она открывает глаза. Моргает и смотрит на меня.

— Лёвонька, — сухо говорит она. — Лёвонька, — кладёт свою руку на моё лицо: щёку, потом подбородок. — Извини меня... я не знаю, что на меня нашло... я не хотела.

— И ты извини, — говорю, — я перебрал. Не ожидал... испугался. Хорошо, что ты не ударилась... В плане, не разбила себе ничего. Вставать будешь?

Она кивает. Я помогаю ей сесть. Она склоняет голову и жмёт руки к ногам.

— Я не знаю, честно, — повторяет она.

— Я всё понял, — хочу подняться, но она кладёт ладонь на моё плечо, стискивает, а потом обвивается вокруг руки.

— Я просто... просто так скучаю по ним... Почему они меня оставили? Сначала папа, потом Лев... — отец умер до моего рождения, дед тоже умер рано – я его не застал, на лет так семь. Бабка ничего по этому поводу не говорила, кроме того, что у него было слабое сердце – возможно, это стало причиной. — Я не хочу, чтобы ты оставлял меня, — говорит, ноет. Ноет в плане плачет. Я уже давно не видел, как она плачет. — Я хочу, чтобы ты был со мной, как раньше, как был всегда. Ты же не оставишь меня? Я не хочу снова быть одна... это так тяжело. — Я хочу достать свою руку, но мать впивается сильнее. Я напрягаю брови. — Я не смогу одна. Я не хочу.

— Я понял тебя, — говорю и кладу руку на её плечо. — Отпусти, мне надо собираться.

— Не уходи! Останься со мной. Почему ты не можешь этого сделать?

— Я говорил, у меня работа. И сегодня тоже работа. Шесть дней в неделю – работа. Когда ты это запомнишь?

— Найди другую! — кричит она, голос срывается. — Не надо работать так много... я хочу, чтобы ты был со мной. Не уходи, пожалуйста. — Она трётся мокрым лицом о моё плечо, сопливо вздыхает и вжимается сильнее.

— Где я тебе найду другую, чтобы мне платили столько, чтобы я с твоими долгами разбирался? — повышаю голос, потому что кажется, она опять ничего не слышит.

— Где-нибудь! Пожалуйста, ну пожалуйста, не уходи, пожалуйста. Я не хочу быть одна.

— Отстань, — говорю и пытаюсь её отпихнуть. Боюсь снова ударить её, поэтому прикладываю недостаточно сил.

Костяшки правой руки ноют. У меня начинают дрожать руки. Опять становится жарко. Я покрываюсь пóтом. Особенно это ощущается на лбу. Я злюсь.

— Прекрати! Не ной. Думаешь, тебе одной тут плохо?! Ты хоть думала, чем ради тебя жертвую я? Хотя бы раз подумала, что у меня жизни нет? Что я подыхаю от этого образа жизни? Что я всё это ненавижу? — стискиваю зубы, а мать – меня.

— Прости, прости, — говорит, — я буду думать, честно! Только останься. Пожалуйста.

— Я тебе всё сказал!

— Почему все хотят меня бросить? Я что, плохая? Не заслуживаю никого? Ни Льва? Ни папы? Ни тебя? Почему ты хочешь уйти? Хочешь бросить меня? Хочешь оставить? Почему? Я плохая? Я буду вести себя хорошо, честно, — размазывает сопли по моему плечу, а меня постепенно всё это душит и давит. Придавливает так, будто сейчас размозжит между плитами.

Мне тяжело дышать. Злость застряла в горле.

— Почему ты для меня ничего не делаешь?! — вопит она. — Я же ничего такого не делаю. Я хорошая! Я всё делаю, как ты говоришь! Почему ты хочешь меня бросить?

— Ты с ума сошла?! Ты хоть знаешь, сколько я для тебя делаю?!

Но она не слушает и продолжает орать:

— Нет, ты хочешь меня кинуть, я знаю! Хочешь оставить, как все!

Я понимаю, что не могу. Просто не могу: ни слушать её, ни выдерживать. У меня дёргается глаз. У меня дёргаются руки. Даже сердце в груди и то дёргается так, будто его тянут за нитку. И меня это будто бы уничтожает. Будто эта самая нить сейчас распустит меня на составляющие.

— Я ненавижу тебя! — орёт. — Я всё для тебя делала! Я тебя вырастила! Одна, без Льва. Потому что он бросил меня. А теперь и ты так хочешь поступить! Неблагодарный. Я всё для тебя, а ты для меня ничего.

— Да замолчи ты! — ору в ответ и, не сдерживаясь, отпихиваю её.

Она вырывается, хочет опять прижаться, но я прижимаю её за плечи к полу. Она начинает бить меня кулаками по рукам.

— Неблагодарный! Я всё, а ты... ты ничего!

— Дура ты больная! Это я всё для тебя делал, я жизнь свою на это положил! Ты хоть думала, хотя бы раз? Ты знаешь, что я переживаю?..

— Ненавижу тебя, — вопит. — Ненавижу! Ненавижу!

У меня закладывает уши. Я ору в ответ... я просто не могу это выдержать. Меня не хватает. Ничего во мне для этого не хватит. Я трескаюсь и ломаюсь. Внутри всё пережимается, стягивает и угнетает. Она не слышит, не слушает меня. Меня это изничтожает. Я просто хочу, чтобы она заткнулась, перестала трогать и бить. Перестала вести себя так, будто это я краду у неё всё. Я не понимаю как, но мои руки оказываются на её шее. Она орёт и краснеет. И краснеет намного быстрее Вани. Она хватает меня за руки, царапает. Больно. Она сдирает кожу, но я не отпускаю. Никак не могу расцепить руки, наоборот, сжимаю всё сильнее и сильнее. Она тянет ко ладони, пытается ударить, но лишь касается лица, потом руки падают. Её пульс взрывается под пальцами. Её глаза выпучены, устремлены на меня, её рот открыт, я вижу её зубы и болтыхающийся язык. Её лицо всё красное и мокрое. Из глаз идут, кажется, последние слёзы. Сам я себя ощущаю так же – такой же красный и мокрый.

Постепенно её кожа синеет. А я смотрю и не могу отпустить, не могу ослабить хватку. Не могу. Просто не могу. Не знаю как. Забыл. Я держусь за её горло несколько минут. Может быть, больше. Я не знаю, но, когда отпускаю её, пульса больше не чувствую. И когда до меня это доходит, я начинаю её трясти.

— Эй, — говорю, подставляю руку к лицу – не дышит. — Эй, — шлёпаю её по щекам. Надеюсь, что это поможет, но это не помогает. Глаза у неё стеклянные. Не живые. И сама она... уже не живая. — Нет-нет, — говорю и трясу её за плечи. — Дыши-дыши, ты не можешь... не можешь умереть, — говорю и продолжаю трясти.

Я чувствую, как у меня скорчилось всё лицо. Как бешено бьётся сердце. Как я не могу дышать нормально. Как трясу головой и мотаю ей влево-вправо, пытаясь привести мать в чувство. Но ничего... ничего не помогает.

Я складываю руки вместе и начинаю давить на её грудь. Пытаюсь делать это как можно активнее, но быстро сбиваюсь. Со лба течёт. Моё тело разваривается. Я давлю, нажимаю, её тело вздрагивает, но ничего не меняется.

— Ты не можешь... — говорю и отпускаю её.

Закрываю лицо руками.

Ваня говорил, что я это несерьёзно... Что я люблю её... Что... Что я наделал?

Я отползаю. Прижимаюсь к стенке. Подтягиваю ноги к груди и берусь за голову, прижимая её к коленям. Хочу кричать, открываю рот, но не издаю ни звука. Давлю трясущимися руками на голову и заглатываю воздух. Несмотря на это задыхаюсь, потому что воздуха во мне слишком много. Он распирает. Раздирает. Он должен из меня выйти, но я не даю, держу в себе. Задыхаюсь. Как задыхалась она. Из-за меня. Из-за моих рук...

Ещё живое лицо перед глазами. Я же мог остановиться... должен был – кусаю щёки, – должен был, но не смог.

Я прижимаюсь к ногам. Пытаюсь сдавить себя самостоятельно. Отрывисто дышу и носом, и ртом. По-прежнему задыхаюсь, кашляю. Лицо всё перекошено – это я чувствую. Ещё я чувствую, что никогда... никогда в жизни не смогу показаться Ване. Никому.

Что я наделал?

Я сижу в такой позе вплоть до звонка. Кто-то звонит на телефон. Но я не беру трубку. Наверное, это с работы. В комнате начинает попахивать. Я смотрю на мать – на её труп, которым она теперь стала. По-настоящему. Халат между ног темнел. Ваня говорил, когда человек умирает, все пробки в нём расслабляются. Всё выходит наружу. Она умерла. Это точно. И всё дело во мне.

Я снова вжимаю голову в колени.

Телефон звонит несколько раз с перерывами в пару минут.

Что мне делать? Как быть? Меня посадят? Меня посадят... ведь я убил её.

Мне плохо. Так плохо, как ещё никогда не было. Ни в один из тех дней, когда я хотел броситься на рельсы или возвращался убитый в раздрызг с работы. Мне не было так плохо ни тогда, когда я понял, какая жизнь мне предстоит, ни тогда, когда врач сказал о состоянии матери. Теперь всё это совсем не казалось тяжёлым.

Я сижу, теряю счёт времени. Потом слышу, как звонит домофон. Поднимаю голову и смотрю в сторону дверного проёма. Кому понадобилось приходить так рано? Или уже не рано? Я не знаю, сколько времени. И узнавать это не собираюсь. Домофон тоже звонит несколько раз, как телефон. Потом пропадает.

Меня снова затягивает тишина. Поглощает как вода и я хочу утонуть. Наверное, это и стоит сделать? Сделать то, о чём я мечтал, пока следил за ней. Я еле поднимаюсь на ноги, они затекли и не держали. Как, наверное, ноги матери не держали её. Хватаясь за ручки шкафчиков, я устаиваю. По стенке ползу на кухню. Выползаю в коридор и слышу звонок в дверь.

Оборачиваюсь. Хватаюсь взглядом за неё.

Замираю, чтобы меня не услышали. И дышать перестаю. Будто за дверью это можно расслышать. Ещё я боюсь, что меня рассмотрят в глазок, хотя с обратной стороны это сделать нельзя. Я знаю, но всё равно боюсь. Что меня заметят. Что как-то, сквозь стену, увидят мать. Я стою. Жду. Звонок звучит пару раз, потом утихает. Так же было с телефоном и домофоном.

Я сглатываю. Отрываю стопы от линолеума.

— Маргарита Львовна? — с той стороны доносится голос Вани. — Маргарита Львовна, вы дома? Я... Это я Ваня. Я ждал Льва в метро. Ждал, а он... не подошёл. Знаю, он мог просто уехать раньше, но... — Без Вани я не уезжал. — Я позвонил ему, но он трубку не берёт. Мне кажется это странным. — Я тихо подхожу к двери, прилипаю к глазку. Смотрю на легко одетого Ваню, он держится за лямки рюкзака, смотрит вбок и на пол. На голове ободок. На запястье левой руки горит красным браслет. — Просто такого обычно не было, и я подумал, вдруг... вдруг что-то случилось. Вы можете с ним связаться?

Он выглядит потерянным. Будто понимает, что смысла говорить с моей матерью нет.

— Если, — говорит, — если... — Дальше его губы что-то беззвучно говорят. Я не слышу. Он кладёт руку на лицо. Хочет уйти.

— Ваня, это я, — говорю и надеюсь, что он меня не услышал. Опускаю голову, смотрю на свои голые ноги.

— Лев? — всё услышал. — Всё в порядке? — дозывается из-за двери. Пришёл из-за меня. Понял, что что-то не так.

Я сжимаю губы.

— Да, всё в порядке. Я... заболел... — выдыхаю.

— Извини, ты не мог бы повторить? Я не слышу.

— Я говорю!.. — Слова встают в горле. — Всё... — выдыхаю. — Ваня, уходи...

— Что-то случилось? С твоей мамой? С ней всё в порядке?

У меня снова корчит лицо. Я опускаюсь перед дверью на колени.

— Ваня, — у меня трясутся плечи. — Ваня... Вань, пожалуйста... — Я не знаю, что говорить, как нужно поступить. — Не уходи... я... прости, я... прости, прости, я всё... я всё испортил. Ваня... я... я не знаю. — В животе всё скрючено, я ложу руки на дверь, будто хочу притронуться к Ване. Хочу, чтобы он зашёл сюда, чтобы со всем разобрался...

— Лев, что случилось? Я могу помочь тебе? Давай... давай вместе придумаем, хорошо? Открой дверь...

Я поднимаю голову, смотрю на замок. Тяну руку, вижу кровавые царапины и вспоминаю, как этой рукой душил мать. Она застывает в воздухе.

Как я могу открыть сейчас? После того как Ваня увидит, после того как поймёт, что я сделал, он... он бросит меня. Это очевидно. Никто не захочет быть с убийцей. Никто не простит убийцу, который задушил собственную мать.

— Я не могу, — говорю, но слишком тихо, чтобы Ваня меня услышал.

— Лев? Я... помогу, чем смогу. Давай разберёмся. Если твоя мама что-то сделала...

Если бы это сделала она, это бы лишило меня всех проблем. Но и скрывать это я не могу.

Я не хочу, чтобы он бросил меня. Я хочу, чтобы он остался со мной... я просто хочу, чтобы это закончилось. Я хочу, чтобы матери изначально не было в моей жизни.

Хватаясь за ручку одной рукой и второй опираясь на дверь, я вытягиваю тело. Кладу пальцы на замок и поворачиваю его.

Я уверен, на этом всё и закончится.