Замершее существование

Открываю дверь. Вижу Ваню без преград, без ограничения размытым кругом. Он удивляется моему виду. Будто это меня задушили.

Я хочу броситься ему на шею, хочу обнять и не отпускать, но я понимаю, что не могу этого сделать. Не этими руками.

— Что случилось? — уверенно спрашивает Ваня.

А как ему сказать, я не знаю. Смотрю в пол, на него, а потом всё-таки кидаю взгляд на дверной проём комнаты.

— Я зайду? — спрашивает.

Я сглатываю и мотаю головой. Я не могу его пропустить. Тогда он всё узнает.

— Я... — говорю и хватаю себя за предплечья. Выдыхаю через рот. — Я всё испортил. Теперь... теперь ты будешь... меня ненавидеть, — последние слова лопочу как мать, которая хотела, чтобы я остался с ней.

— Я не буду тебя ненавидеть, — говорит Ваня, а на его лице лёгкая улыбка.

Это он так говорит, потому что не знает.

Я облизываю губы и снова мотаю головой. Она кружится, всё медленно плывёт.

— Всё плохо, — говорю вполголоса, — всё, правда, плохо... И этого... не исправить.

Ваня проходит внутрь, теснится вместе со мной. Напрягает брови и смотрит на меня. Строго. Наверное, так я смотрел на мать, когда отчитывал её. Отхожу и опять кидаю взгляд в комнату.

— Я сделал это, — говорю и ощущаю, какими тяжёлыми стали веки.

Ваня кивает и обходит меня. Заглядывает в комнату. Проходит внутрь. Я тащусь за ним. Он видит лежащую на полу мать. Я не вижу его лица. Он подходит к ней, присаживается рядом и кладёт руку на её шею. Будто не чувствует запаха, будто не видит, какой стала её кожа. Будто она ещё может быть жива.

Я уже убедился, что это невозможно. Ваня тоже в этом убедился. Он разворачивается ко мне полубоком, а на лице... чрезмерное спокойствие. Он прикладывает пальцы к подбородку и осматривает её. Особенно пристально смотрит на шею. Потом говорит:

— Когда это случилось?

Дёргаюсь от его голоса. За временем я не следил.

— Не знаю, — говорю и смотрю на Ваню – не понимаю, как он может быть таким, — наверное, после пяти. Я не знаю точно... В половину или в пятнадцать минут...

Ване этого ответа достаточно, он кивает. Говорит: «Хорошо», потом смотрит на меня.

— Скажем, что это был аффект.

Что он говорит? Какой ещё «аффект»?

— Ваня... ты... ты понял, — у меня трясутся руки, — что я... убил её?

— Да, я это понял, — говорит совершенно серьёзно и убирает руку от лица. И выглядит он так же. — Но так же я понимаю, что, скорее всего, произошло. Одна домогалась тебя?

Я закрываю рот, стискиваю губы.

— Учитывая происходящее и всё то, что было до этого, ситуация очень реалистичная. Я уверен, что ты был не в себе.

Почему он уверен? Почему?.. Я ведь мечтал, как она умрёт... я хотел её убить, и я это сделал. Как он может верить мне?

Ваня встаёт, его коленки хрустят. Он подходит ко мне.

— Расскажи, как всё произошло.

Я смотрю на него исподлобья. Потом говорю. Говорю и ощущаю стыд. За то, что сделал. За то, что дошёл до такого. За то, что такой я на самом деле.

— Понятно, — говорит он. — Скажешь, что после того, как ты её повалил, ты ничего не помнишь. Ни что она кричала, ни что ты начал её душить. Потом ты пришёл в сознание... не говори так, скажи, что ты проснулся на полу рядом с ней. Проснулся из-за того, что зазвонил телефон. Он тебя и разбудил. Потом ты увидел мать, проверил, жива ли она. И ты понял, что сделал. Этого достаточно. Дальше всё так, как ты говоришь: ты не знаешь, что делать. Потом прихожу я, всё проверяю и говорю, что надо звонить в полицию. Запомнил?

Я запомнил, но какой толк?

— Повтори, — говорит он и я повторяю.

Это моя легенда. Это то, какое решение принял Ваня в отношении меня.

— Не говори ничего о том, как душил её. Просто забудь о том, что это было. Вырежи это. В остальном... можешь говорить, что хочешь.

Ваня достаёт мобильник, снимает блокировку и протягивает его мне.

— Позвони сам, это только сыграет на руку.

Я беру телефон и спрашиваю со вдохом:

— Номер полиции... сто?...

— Сто два, — говорит он и смотрит мне в глаза.

В них ни капли сомнения. Одна расчётливость... и холод.

Я звоню и прижимаю телефон к уху.

***

Я говорил то, что для меня придумал Ваня. Большего не добавлял. Я был растерян, скован и... напуган тем, что сделал. Тем, что для меня сделал Ваня. Он выбрал меня. Вместо... правды, закона, справедливости. Он принял мою сторону и придумал, как выпутать меня. И хоть он это придумал, я не мог отказаться от своей вины, говорил, что меня лучше посадить, что я не заслуживаю быть среди обычных людей, что я – убийца. Что я... всё испортил. Отнял чужую жизнь. Что я – отвратительный человек.

Моё нытьё выслушивали полицейские. Потом врач на экспертизе. Она это так назвала. Спрашивала, что произошло, какие у меня с матерью были отношения, чем я занимался, где работал, была ли у меня личная жизнь. Умолчал только о личной жизни. Всё остальное не было секретом. Потом она давала всякие задания: нужно было запоминать картинки, слова, повторять за ней звуки, нужно было находить числа в порядке возрастания, вычитать из ста семь, находить лишние предметы, объяснять пословицы и поговорки, рисовать картинки и проходить тесты. С ней я виделся не один раз, мы беседовали, она показывала мне мои рисунки и спрашивала, помню ли я, что они обозначают. Кажется, я ничего не помнил. Я даже не мог запомнить число, чтобы потом вычесть из него семь. Голова в эти дни сильно болела.

Один раз я сидел перед несколькими врачами, все они были в халатах. Задавали вопросы и слушали. Я... я ни на что не надеялся. Я почти не видел Ваню. Я думал, что это конец. Что так всё и закончится, что мы больше никогда не будем вместе, что я пропаду навсегда, что меня осудят – и будет за что. Это правда. Но я боялся этого, хоть и говорил, что заслуживаю.

И на что я вообще рассчитывал, находясь в СИЗО? Что Ваня каждый день будет ко мне бегать? Так же, как приходил ко мне в метро и домой? Над этим оставалось только смеяться. Но я не мог даже этого. Я повторял свою легенду, в какой-то момент даже поверил ей, что это не я, это всё обуревавшие меня чувства – захватили и задушили мать. Но это было не так. И я об этом не забывал, когда у меня кривилось лицо, когда я сидел на допросах и перед врачами.

Разбирательство шло пять месяцев. Я вышел в ноябре. Когда солнце рано садилось и поздно вставало. Моё наказание – ограничение свободы на полтора года. Работы не осталось. Долги... погасли. Квартиру изъял банк для погашения кредита. Все заработанные деньги ушли впустую. Но меня это будто бы не касалось, будто это было всё в какой-то другой жизни, которая существовала до убийства матери.

Её похоронили за счёт государства, потому что я был единственным родственником, который мог ей организовать похороны. Но по итогу, даже этого не смог.

Несмотря на редкие посещения – два раза в месяц, Ваня всё равно пришёл меня встретить. С пакетами вещей в руках. На дворе стояла зима, а у меня не было ничего подходящего. Я оделся. Это была не моя одежда, её купил Ваня. Для меня.

Когда я посмотрел на него с напряжённым лицом, он лишь улыбнулся мне. Я уже давно не видел, как он улыбается ярко. И сейчас он улыбался смутно. Из-за меня. Я забрал вещи, и мы поехали к нему.

Мы возвращаемся на наш район. Я вижу, что открылось несколько новых магазинов. Ваня предлагает купить шаурмы на обед. Я соглашаюсь.

После того, как покупаем, идём к нему. В его квартире так же аккуратно и прибрано, как в первый раз. Он говорит раздеваться и чувствовать себя как дома. Как дома я не собирался себя чувствовать, ведь там я совершил убийство...

Ваня ставит чайник, я прохожу к столу и сажусь на стул. Он достаёт кружки.

— Извини, сейчас не до кофе, — говорит он, — но есть чай на выбор. Чёрный, зелёный, красный?

У меня рот не открывается говорить с ним так же свободно, как это делает он.

— Чёрный, — произношу в себя.

— Хорошо. С сахаром?

— Без.

Ваня бряцает ложкой. Насыпает себе сахар. Потом кладёт шаверму в микроволновку. Говорит, что сейчас всё будет. Я верю ему. Когда всё готово, он садится рядом. Передо мной ставит ровную кружку с надписью «Пиздец», у Вани кривая с пляшущими буквами.

— Не стесняйся, — он подталкивает меня, — ешь. В СИЗО ведь такого нет. А помнишь, мы думали о гастрономическом туре? Он отложился на пять месяцев. Но теперь можно начать сначала. Не то чтобы мы далеко от старта ушли. — Он смеётся, но мало, скованно. На меня не смотрит.

— Извини, — говорю и грею руки о кружку.

— Да за что? — Он прикрывает глаза, улыбается.

Он всё понимает.

— За то, что... втянул тебя в это. Я не понимаю... почему ты остался со мной.

— А, — выдыхает Ваня и открывает глаза, откидывает голову и немного съезжает на стуле. — В СИЗО ты это говорил. Говорил, чтобы я не приходил, оставил тебя. Нашёл себе кого-то другого. Но что бы ты делал, если бы я оставил тебя?

Я обязан Ване не только тёплым приёмом, но и тем, что он приютит меня на первое время. Пока я со всем не разберусь.

— Ты ведь не думал об этом, — говорит он и смотрит в потолок. — А я думал... как ты будешь. Что с тобой станет, если ты останешься один. Я... не мог... не мог бросить тебя, зная, что у тебя больше никого нет.

— Но теперь... — говорю. — Ты можешь меня бросить. Ты... выполнил свою задачу.

Ваня смотрит на меня. Серьёзно. Поджав губы. Потом бьёт коленкой моё колено.

— Не говори так, будто я какая-то функция.

У меня округляются глаза.

— Я не это...

— Я знаю, что не это, — говорит он и переводит взгляд на шаверму. — Ты хочешь остаться один? — спрашивает.

Нет. Конечно, я этого не хочу. Этого я не хочу больше всего.

— Я хочу... чтобы ты был со мной.

— Вот я и буду. — Он берёт свёрток. — Давай поедим, а то голова совсем не варит.

Я соглашаюсь. Но еда не лезет. Меня хватает только на половину. Ваня съедает всё, при том быстрее меня.

— Нужно столько всего сделать, — говорит он, отпивая. — Работу найти, — он загибает указательный палец, — сходить на собеседование, — средний, — вообще надо решить, что делать дальше, — он сжимает все пальцы. — У меня голова болит.

Я киваю.

— Ты можешь жить у меня. Столько, сколько тебе понадобится. — Ваня качает головой. — Если мы будем жить вместе, то можно платить за всё вскладчину. Тем более мне мама помогает, поэтому денег не так много понадобится. Как тебе идея?

Звучит замечательно.

— Ты уверен? — спрашиваю и смотрю на него. Мне не хватает духу долго держать взгляд. — Всё-таки я... не обычный человек, я – убийца. Ты сможешь... жить с убийцей?

— А ты сможешь жить с человеком, который этого убийцу выгородил? — Я поднимаю глаза на Ваню.

Он совершенно спокоен и серьёзен. Как тогда, когда увидел труп матери.

— Это же разное, — говорю и мну пальцы под столом.

— Сокрытие преступления – это соучастие и такое же преступление. Я не лучше тебя, — говорит.

Он абсолютно уверен в себе.

— Спасибо, — говорю и склоняю голову, сгибаюсь спиной над столом. — Правда, спасибо тебе... за всё, за всё, что ты сделал для меня.

— Ты ещё в догэза упади. — Он кладёт руку на моё плечо и сжимает его. — Я это... не только ради тебя сделал.

Я поднимаю лицо, смотрю и не понимаю.

— Я сделал это в первую очередь для себя. Тупо, но... я не хотел тебя терять. — Его лицо кривится. На глазах проступают слёзы. — Почему... когда всё шло так хорошо, всё должно было прийти к такому? Я понимаю, это из-за такой жизни... из-за твоей мамы... Потому что она, она, — он вздыхает, — она ведь убивала тебя, да? Как бы ты ни хотел ей помочь, она забирала у тебя всё. До меня ты ведь даже не пытался жить по-другому, да? И это... это самое ужасное. — Теперь над столом склоняется Ваня, он сжимает свитер на моём плече. — Я тоже не хотел, чтобы до такого дошло... да никто бы не захотел.

Я поднимаю руки и вздрагиваю. Хочу обнять его, но боюсь. Ведь этими же руками я...

— Обними меня, — строго говорит Ваня, — ты знаешь, как я себя чувствовал? — Он шмыгает носом, отпускает моё плечо, чтобы взяться за стул и пододвинуть его ко мне, уткнуться в шею головой. — Я думал, что они всё узнают... что нас двоих посадят. Что я всё это зря затеял. Думал, что несмотря на эту легенду, тебя всё равно посадят. Ведь могли же...

Я опускаю руки на его спину. Он дрожит.

— А теперь я просто хочу жить, как мы жили до этого, — и его голос дрожит.

Он понимает, что, как раньше, мы жить уже не будем.

Ваня плачет ещё немного, пока я держу его, потом говорит, что жаль, что так с квартирой получилось. С моими вещами, накоплениями. И, когда он это говорит, я почему-то ощущаю желание вернуться туда – в затхлую квартиру, которая нуждалась в косметическом ремонте, со вздутым линолеумом и старой бабкиной мебелью. Хотя бы ненадолго. Говорю об этом Ване.

— Можем сходить, — отвечает он.

Мы одеваемся и выходим. Идём долго. На улице холодно, пробирает. Вокруг всё серое и пасмурное. Ваня предлагает подождать, пока кто-нибудь не откроет дверь парадной, а потом зайти. Я говорю, что мне достаточно быть здесь – снаружи. Я поднимаю голову, отсчитываю шестой этаж и прикидываю, где примерно находилась наша квартира. От всего, что было в ней, избавились. От моих вещей, от вещей матери. Но от этого не грустно. От этого... будто бы никак. Это произошло, и с этим ничего не поделать. Так для нас всё сложилось. Для меня – пятью месяцами заключения, для матери... прекращением жизни. В этот раз навсегда.

— Слушай, я тут подумал, — говорит Ваня, а из его рта валит пар. — Раз больше ни за что платить не надо, это значит, что ты можешь найти себе такую работу, где не придётся работать шесть дней в неделю. Может, получится даже два через два, представляешь? Ты сможешь отдыхать достаточно и не уставать.

Звучит, как какая-то сказка.

Я и представить себе такое не могу.

— Я помогу тебе найти, — говорит. — Хочешь, буду с тобой на собеседования ходить?

— Это... уже слишком. У тебя же учёба... и твоя работа.

Ваня немного смеётся.

— Это всегда можно пропустить, не убудет. — Он поднимает голову. Смотрит на дом. — Ты сделал всё, что хотел?

Я даже не знаю, чего хотел, оказавшись здесь, но киваю.

— Тогда пойдём? — спрашивает. — Не знаю, как ты, но я утомился от всего этого, — тянет руки вверх и потягивается. — А ещё холодно, ветер просто бешеный. — Он прячет ладони в карманы.

С удивлением понимаю, что устал он, а не я. Раньше всегда было по-другому. Это я был уставшим и изнурённым, а Ваня – полным энергии.

Но что изменилось? То, что теперь матери нет? То, что её гнёт больше не нависает надо мной? То, что я – если подумать, – теперь свободен? В этом дело? Похоже, что да, но почему-то я не ощущаю уверенности. Я ощущаю нечто клокочущее и бьющееся почти в ритм сердца – то, что оно запаздывает на какую-то долю секунду, меня... пугает.

Я выдыхаю, смотрю на Ваню – он весь покраснел от холода. Замечает мой взгляд, и смотрит в ответ. Его карие глаза совсем не такие как прежде.

— Пойдём, — говорю.

У себя дома Ваня предлагает душ и снова поесть. Я говорю, что обойдусь остатком шавермы. Душем пользуюсь. И пользуюсь всем тем, что принадлежит Ване: его шампунем, гелем для душа, полотенцем.

Вечером он предлагает спать вместе, на кровати. Но я говорю, что хочу спать на диване, если он не против. Ваня не против, но не понимает, почему я так решаю. Я тоже не понимаю. Наверное, до сих пор думаю, что не могу себе позволить быть с ним. А если я опять взбешусь и... наврежу ему? Если убью его?

Я закрываю глаза.

Я не позволю такому произойти. Лучше я убью себя. Лучше... в этот раз это буду я. Такого исхода я заслужил.

На следующий день всё проходит в каком-то тихом, бытовом ключе. Мы решаем остаться дома. Отдохнуть. То есть этого хочет Ваня, а я с ним соглашаюсь. Он сидит со мной на диване, положив свою голову на моё плечо и держа меня за руку.

— Я так скучал по тебе, — говорит. — Ты не представляешь. Было так тяжело.

Мне кажется, я представляю. Ведь я был в таких же условиях как Ваня.

— Мне тоже... без тебя было плохо.

— Понимаю, — говорит и трётся головой.

— Мне... на экспертизе сказали...

— Это когда тебе тесты всякие давали?

— Да.

— И что сказали?

— Сказали, — я прикрываю глаза и делаю вдох, — сказали, что я как мать.

— То есть?..

— Такой же депрессивный как она. В плане... у меня тоже депрессия. Но я никогда об этом не думал. Я знал, что она есть у неё, потому что мы были у врача, потому что она пыталась покончить с собой, но о себе я никогда так не думал. Ты ведь знал? Что я такой?

— Ничего я не знал. — Он сжимает мою руку. — Просто чувствовал, что тебе нужна помощь. И что тебе сказали с этим сделать?

— Сходить к специалисту.

— За таблетками?

— Да. И за терапией.

— Тогда надо сходить. Хочешь, я с тобой схожу? Одному, наверное, тяжело.

— Сейчас денег нет, но, когда будут, схожу.

— Я могу сейчас что-нибудь оплатить, чтобы не тянуть. Это, наверное, плохо – тянуть с таким. Нужно скорее принять меры. Я не хочу... чтобы ты вдруг... ну, решил убить себя. Я этого не выдержу...

— Я не буду, — обещаю Ване и сам сжимаю его ладонь.

— Хорошо, — говорит он и выдыхает. Расслабляется.

— А откуда ты?.. — начинаю и не знаю, как продолжить.

— Что? — голос у Вани усталый и сонный.

Жму губы, смотрю на него, кусаю щёки.

— Откуда ты узнал про аффект? Узнал, что... меня не посадят?

— Я этого не знал, просто положился на случай... тем более... такое уже происходило.

Я застываю. Я всё правильно услышал? «Уже происходило»? С Ваней? С ним? У которого, кажется, никогда не было проблем? Не верю.

— Моя мама, — говорит он, от неожиданности я вздрагиваю, — тихо ты, я тут не пугаю тебя, — усмехается он, а потом вздыхает. — У моей мамы был аффект. Я тогда ничего не понимал, но сейчас, вспоминая, я понимаю, что мы не были счастливой семьёй. Совсем. Папа на неё кричал, иногда поднимал руку. И я всё это видел. Я думал, так у всех, так нормально. — Он говорит мне в плечо. — Но это оказалось не так... И мама не выдержала.

— Она?.. Что-то сделала тебе?

— Не мне, папе... Ну и... они делали ремонт в моей комнате. Что-то чинили, прибивали, я не знаю. И мама взяла молоток. И избила им отца по голове. Я вернулся домой и увидел всё это. Представляешь, какое мясо, когда тебя беспрерывно лупят молотком по голове? — Голос Вани становится твёрже. — Я думал, мама тоже умерла, потому что она лежала рядом с папой. Но она только заснула. После того, что было. Чёрт. — Ваня отрывается от меня, отпускает руку и закрывает лицо. Локти ставит на колени. — Я не хочу это вспоминать. Каким тогда был отец... ты не представляешь... а мне тогда было семь. Всего лишь семь... И это снова произошло. Только с тобой. Как я вообще могу себя чувствовать? Будто... будто это судьба, видеть, как близкие убивают своих близких...

Что сказать, я не знал. Я только снова ощутил, что всё испортил. Я ведь меньше всего желал впутывать в это Ваню, но именно я затянул его глубже.

— Прости, — выдавливаю из себя. — Если бы...

— Ты бы ничего не смог исправить. — Ваня шмыгает носом и поднимает лицо. — Всё складывается так, как должно сложиться. Понимаешь? Так... просто должно быть.

Это звучит угнетающе. Тяжело и больно. Ваню тронуть я не решаюсь. Он не трогает меня.

Через пару дней мы едем к психиатру. Там я описываю свою ситуацию, и мне прописывают таблетки. На свои деньги Ваня мне всё покупает. Говорит, что я ему ничего не должен. Он делает это, потому что хочет. Ради себя, не ради какой-то благодарности. Я киваю. Соглашаюсь. Но лишь откладываю в голове мысль, что расплачусь с ним позже.

Неделю спустя я сажусь за поиски работы. Ваня подсказывает хорошие сайты с объявлениями. Нахожу более-менее подходящий вариант. Всего через пару станций от нас. Езжу на собеседование. Говорю, что готов приступить работать сразу – почему-то это подкупает работодателя, он соглашается принять меня.

Всё идёт гладко, так, как того хотел Ваня: пристроить меня туда, где у меня будут выходные, я не буду убиваться и буду проводить с ним время. Через месяц я получаю первую зарплату и по такому случаю отвожу Ваню в ресторан. Поблагодарить за всё, что он сделал для меня. За этот месяц я так и не смог к нему нормально прикоснуться. Не было больше поцелуев и интимных прикосновений. Только посиделки на диване и редкие держания за руки. Между нами образовалась дыра, которую создал я.

Через два месяца я первый раз иду к психотерапевту. Стоимость приёма не позволит мне ходить часто, но я решил попробовать сходить хотя бы раз. Большая его часть уходит на то, чтобы я рассказал свою историю. Повторил легенду и то, что к этой легенде привело. После психотерапевта – к психиатру. Я не чувствую, что мне становится лучше. Он меняет препараты. Теперь я покупаю их сам. И сам езжу по своим делам. С Ваней мы проводим вместе только вечера – едим, смотрим аниме и редко о чём-то говорим.

Иногда, когда я вижу, каким он стал из-за меня, мне хочется со всем закончить. Хочется избавить его от страданий. Тогда я встаю и беру свои таблетки. Мне кажется, если я проглочу их все, я отравлюсь. Потом я откладываю их и иду к ножам. Наверное, проще перерезать себе сонную артерию, как мать резала себе руки в холодной воде. Но я думаю, что это принесёт только неудобства Ване, как когда-то мать принесла их мне, и я иду на балкон. Если я упаду с одиннадцатого этажа, я, скорее всего, умру. Если упаду как надо. Головой вниз. Я открываю окно, смотрю на асфальт, припаркованные машины, проходящих мимо людей и поднимаюсь на носки. Высовываюсь. Но тут приходит Ваня. Зажигает сигарету и предлагает мне. Я беру.

Он смотрит на меня напряжённо, будто читает мои мысли и намерения. После сеанса у психотерапевта я знаю, что означает этот его напряжённый взгляд. Это не просто грусть и усталость, это сочувствие и сопереживание. Я не хочу навсегда оставлять их на его лице. Я хочу, чтобы он улыбался, как раньше, чтобы весело рассказывал об аниме и Японии, чтобы делился фотографиями своих знакомых и говорил, как его бесят люди. Я хочу всё вернуть. Я не хочу больше ничего портить, но могу ли я это сделать?

Мне сказали, что во мне всё передавлено. Что во мне убиты эмоции и чувства. Когда я это услышал, я представил себе расквасившиеся на асфальте помидоры: разбитые, с мясом наружу. Так же я ощущал себя. Так же я передавил Ваню. Это всё, что такой человек как я в состоянии дать. Это всё, что в меня заложила мать.

Я вдыхаю сигаретный дым.

Я хочу, чтобы и он, и я жили в покое, но теперь это кажется недостижимой мечтой.