18. Могила

Через полторы недели с венком, пластиковыми тарелками и стаканчиками, бутылкой тархуна и совсем не уверенный в себе я еду на Финляндский вокзал. Ваня ждёт около выхода из метро. Машет мне рукой. У самого в руках искусственные белые цветы. На плечах рюкзак. Он сказал, что пожарит блинов. Блины я готовить не умел, а Ваня сказал, что попробует. Их мы выбрали, когда решали, что принести на могилу – что бы мать хотела. Я силился вспомнить, что ей нравилось самой из её собственной стряпни, но ничего не вспомнил. Она готовила всё и ела всё. Она спрашивала у меня, чего я хочу, но я никогда, кажется, не слышал от неё, чего хочет она сама. В кондитерских она смотрела на пирожные, но потом готовила их сама. Я никогда не сомневался в её навыках и считал, что её домашняя готовка может побороться с тем, что делается на предприятии, но на всякий случай я купил несколько корзинок и эклеров.

На вокзале мы берём билеты на электричку до Ковалёво. Едем час. Ещё семь минут добираемся до кладбища и ещё больше часа ищем могилу. Деревянная табличка с рядом цифр и фамилией Добролюбова. Без ограждения и надгробья. Выглядит голой и забитой.

Ваня достаёт телефон:

— Я отмечу, где она, и скину тебе.

Хотя я даже не говорил, что опять приду сюда.

— Спасибо.

Ставлю пакет на землю и продеваю венок на табличку. Он ложится на землю, и всё это кажется таким неправильным. Вокруг зелёные деревья, стоит солнечная погода, могилы с памятниками за ограждениями, некоторые заброшены, некоторые облагорожены, и... её могила с краю, без оградки, без имени, без даты смерти. У неё ничего нет, как ничего не было при жизни.

Ваня кладёт цветы рядом и спрашивает:

— Разложимся?

Я киваю. Достаю посуду, зелёную газировку, пакет с пирожными. Не зная, куда положить, кладу сверху на пакет, который расстелил на земле.

— Почему тархун?

— Не знаю... Помню, что его она покупала.

Ваня тянет «хм-м» и открывает рюкзак.

Достаёт контейнеры и сгущёнку в пластиковой бутылке. Потом осматривается. Ставит их рядом с тарелками. Из внешних карманов рюкзака достаёт ещё пару пакетов и один протягивает мне.

— Сядем, что ли.

Я соглашаюсь. Мы садимся перед «могилой». Ваня открывает тарелки, две оставляет нам, третью кладёт рядом с цветами. Открывает блины и накладывает, сначала матери, потом нам. Пакет с пирожными я не могу развязать, поэтому рву. Тоже ложу сначала ей, потом нам.

— Ты будешь корзинку или эклер? — спрашиваю у Вани.

— А ты что хочешь?

Я жму плечами. Ваня слегка улыбается и берёт корзинку. Потом – бутылку со сгущёнкой и открывает её, наливает в тарелку матери. Пока у нас лежат пирожные, он отставляет её на пакет и тянется за стаканчиками. Разливает тархун.

Скромные поминки, о которых никто не просил.

Я сую в рот эклер и откусываю. Хотела бы она такого? Чего... она вообще ждала после своей смерти? После того, как сама хотела умереть? О чём она думала? И думала ли?.. В последнее время навряд ли, но до этого наверняка же что-то... Когда-то. Или нет? Я, например, не думаю о том, что будет после моей смерти. Я не думаю, кто будет заниматься моими похоронами, я не думаю, сколько это будет стоить, я не думаю... о том, кто будет горевать. А я даже по матери... даже для неё я этого сделать не могу. Я даже на её могилу прийти не мог, и не потому, что не думал, думал, пару раз, но думал и... боялся. Боялся прийти сюда и увидеть, на что теперь она похожа.

Я дожёвываю эклер и беру блин.

— Они толстыми получились, — говорит Ваня, слизывая крем с пальцев, — переборщил. Но вроде бы прожарил.

Я смотрю. И впрямь, толстые. Миллиметр? У матери блины были тонкими, лёгкими и сладкими. Мне они нравились. И фаршированные у неё хорошие были. И, когда она готовила, она улыбалась. Смотрела на меня и спрашивала, голодный ли я, как у меня дела в школе, подружился ли я с кем-нибудь, как мне с учителями. Я откусываю, жую, добавляю в тарелку сгущёнку.

Помню, как она примеряла на меня костюм на первое сентября, как измеряла, делала пометки, а потом садилась за швейную машинку. Говорила: «Сейчас всё будет», и всё было. Прямо сейчас. Ещё я помню, как она вязала мне свитера, носки, была даже пара шарфов. Я беру второй блин, обмазываю в сгущёнке. Один точно потерял, другим зацепился за гвоздь и порвал. Она не ругалась, просто сказала, что свяжет ещё, и садилась распутывать. А я смотрел за движениями её рук – они знали, что делают. Когда Ваня впервые увидел её, он обратил внимание на них, но теперь, когда я что-то вспоминаю, я вижу, что руки у неё всегда были тонкими и сама по себе она была худой. Не настолько сильно, когда заболела, но довольно-таки.

Я съедаю третий блин. Со сгущёнкой идёт лучше. Вкусно, но не так, как у матери. По-другому. Ваня копошится в рюкзаке. Достаёт ещё термосы. Его стакан с тархуном пуст, к своему я даже не притронулся. Беру и выпиваю. Потом наливаю ещё и заглатываю махом. Так в меня входит четыре стакана. Сам не знаю, что на меня нашло, жажды я не чувствовал, а от сладкого во рту теперь всё вязнет. Я тру губы. Смотрю на табличку. На фамилию. «Добролюбова», и к горлу подступает. Я давлю это чувство глотками, но оно не унимается. Я опускаю глаза на пустую тарелку и стакан. Сердце колет, будто его стискивает рука с иглами на ладони. Я начинаю дышать через рот.

Человек смертен. По сравнению с космосом он ничто. Его проблемы – мелочь. Он не может даже в полной мере контролировать себя. Он не в ответе за свои эмоции. Я прижимаю ноги к груди и сердце щемит. Депрессия может просто прийти и свалить тебя с ног, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Мать ничего не могла с этим поделать. С этим почти ничего не могу поделать я. Вжимаю голову в колени. Я делаю, правда, стараюсь, как старался помочь ей, но ничего не происходит. Мне говорили, исцеление – это долгий путь, не будет волшебства, будет больно и горько, но потом – когда наконец-то станет лучше, я смогу оценить плоды своих трудов, но сейчас – сейчас я ничего не могу оценить, кроме краха, который меня преследует. Который преследовал мать. Лицо опять всё скукожено, мышцы напряжены, сердце колет от каждого сокращения.

Я вспоминаю, как Ваня говорил, почему так важно быть живым. Я поднимаю глаза на табличку. Дело не только в том, что умирать «жалко», дело в том, что сегодня или завтра может быть найдено лекарство, сегодня или завтра может стать лучше: если человек умрёт, мы никогда не узнаем, был ли у него этот шанс. Если умрёт, его точно ничего не ждёт. Но пока он жив – шанс, хоть и мизерный, но есть. А также сегодня или завтра можно найти свой смысл, свою отдушину, которая будет держать на ногах. Это могут быть даже деньги, мечта путешествовать, уличное животное или ребёнок – всё что угодно. И оно может появиться из ниоткуда, но если ты умрёшь – ты никогда не узнаешь, получишь ли ты этот заветный шанс или нет, но если будешь жить, если будешь делать хоть что-то, то что-нибудь да выйдет.

Я забрал этот шанс у матери. Я не имел права этого делать.

То, что сидело в горле, вырывается тяжёлым стоном, а по щекам текут слёзы. Это кажется так неправильно, что я стираю их, будто это секундный порыв тела, но они продолжают идти. Я сразу начинаю хлюпать носом и судорожно дышать. А слёзы идут до самого подбородка, я утираю его, потом тру щёки, пытаюсь скрыть это, но не получается. Ваня, конечно, видит, но молчит. А я сжимаю солёные губы, изнутри их кусаю. Очередной беззвучный хрип. Я склоняю голову. Хватаю землю под пакетом. Плечи трясутся от вздохов. Оно вырывается. Кажется, впервые я не могу это удержать:

— Прости, — говорю, еле вытягивая севшим голосом, — мам, прости, прости. — Слёзы идут только сильнее. — Я не хотел, правда... не так, — я прижимаю руки к лицу, — я не должен был... прости, что так... что так поступил... Прости... но было, было, — я делаю шумный вдох через рот, потом через нос, — я просто не мог... я устал, я не мог, — слёзы попадают на язык, — не мог это терпеть, я устал, я так хотел, чтобы... в-всё закончилось. Но я не думал... что убью тебя. Что всё будет так... но почему... почему ты не... не дала мне уйти? Почему не отпускала? Почему я должен был быть с тобой? Почему... ничего не помогало? Разве ты не хотела... не хотела, чтобы тебе стало лучше? Почему это продолжалось? Почему я... должен был быть с тобой? — Мне не хватает воздуха, я хватаю его ртом. И не могу наполниться. Вдыхаю и едва ли выдыхаю. Сильнее прижимаю руки к глазам. Голова начинает кружиться. Слёзы отступают.

— Лев, — я слышу Ваню со стороны, — выпей.

Я убираю руки. Он протягивает термос. А на его лице... что-то близкое растерянности и удивлению. И меня снова пробирает до слёз.

— И ты, Вань, прости, что я... был таким... что взвесил на тебя столько. Что из-за меня... тебе пришлось всё вспомнить. — Воздуха опять не хватает.

— Ничего... — говорит он, а потом замирает на секунду. Вздыхает. — То есть... не буду врать, это было тяжело, правда, тяжело, но... не ты один за это в ответе.

И я ему верю. Не знаю, от того ли, что у меня нет сил сопротивляться, или от того, что это на самом деле так. Беру термос и отпиваю. Кофе. Тёплый, родной. Как раньше.

— В отношениях два человека, и они оба что-то делают. — Ваня смотрит мне в глаза. Пристально, не отпуская ни на мгновение: — Если делает один, то отношений нет. А раз участвуют оба, то оба несут ответственность. Больше или меньше, но оба. — Он опускает взгляд, а потом снова поднимает. — И ты... не должен всё нести на себе один. Может, я уже не тот человек, с которым ты познакомился, может, я изначально чего-то не мог дать, может, был слишком напорист, но я готов подставить тебе плечо, думаю, сейчас я могу хотя бы тебя выслушать, — он кладёт руку на грудь, — может, между нами больше не будет того, что было раньше, но я готов быть тебе другом. Это значит, что я готов побыть с тобой, когда тебе это нужно.

Я киваю. Потом ещё раз и ещё раз. Слёзы почти не идут, но я всё равно растираю их по щекам.

Я не помню, когда я плакал последний раз. И плакал ли вообще. Кажется, что такого не было. Возможно, действительно не было, а сейчас почему-то случилось.

— Ты аж весь красный. — Ваня говорит мягко. Потом лезет в рюкзак. Достаёт сухие салфетки

Я отставляю термос и беру их. Высмаркиваюсь. Кажется, это длится бесконечность. Бесконечность, в которой я снова начинаю плакать и заканчиваю. Высмаркиваюсь и снова плачу. А в теле... какое-то незнакомое, далёкое от меня облегчение. Будто внутри ни костей, ни органов, будто там пусто, но эта пустота не тревожит, не заставляет лишний раз переживать, наоборот, она будто... будто вдыхает новую жизнь.

Я смотрю на дощечку.

— Как думаешь, — спрашиваю у Вани дрожащим от напряжения голосом, — можно будет... ограждение сделать? И надгробье поставить?

Её фотографий у меня не осталось. Альбом, который был на прошлой квартире, выкинули. Её документы тоже. Нет даже фотографии из паспорта. Нет тех фотографий, где она ещё молодая и красивая. Где у неё ровная, прямая осанка, а волосы аккуратно уложены.

— Думаю, что да, наверное, можно. Главное, договориться, — отвечает Ваня.

«Добролюбова».

И обойдётся это в копейку.

Я опять тру под глазами.

— Тогда хорошо, — роняю, потом смотрю на Ваню. Он неотрывно смотрит на меня. — Хорошо, что мы никуда не поехали... Будут деньги всё сделать.

Лицо Вани будто наливается красками, а потом он улыбается.

— Действительно, так даже лучше. И найти её будет проще.

Звучит так, будто я снова сюда приду.

И почему-то от этой мысли я улыбаюсь. Это тяжело, губы дрожат, уголки подёргиваются. Слёзы всё застилают передо мной. Я вытираюсь рукой.

Конечно, приду. Хотя бы ради того, чтобы сделать это место чуточку лучше, ведь сейчас на него смотреть жалко.

На неё мне смотреть жалко.