Замершее существование

После встречи я обещаю Ване – на самом деле обещаю, что буду писать каждый день, а он взамен пусть пишет мне всё, что хочет, даже если это будут одни его волнения. Я готов к ним. Думаю, что готов, ведь не так страшен чёрт... К тому же это Ваня, он не может сделать ничего такого, что отпугнёт меня. Он всегда делает так, что мне остаётся только любопытно смотреть и пытаться разобрать, а почему так, а не иначе. Ваня начинает спрашивать, как у меня на работе, чем я там занимаюсь, не скучно ли, а чем я занимаюсь в свободное время, хожу ли гулять или, может, я нашёл себе хобби? А я честно отвечаю, что только смотрю аниме. Ваня спрашивает, что я посмотрел. Я копирую все названия, которые могу найти. Он удивляется списку, говорит, что некоторые вещи очень серьёзные. А про «Бессмертного» интересуется, как мне было. Я отвечаю: «Грустно». Пусть я этого и не чувствовал, или не чувствовал в полной мере, но я знаю, что при просмотре подобных вещей должна быть именно грусть. У Вани я тоже начинаю спрашивать всякие мелочи, повторяя за ним: как на работе, чем он занимается, как его друзья, гуляет ли он с ними, а что он делает в свободное время? Я даже додумываюсь до вопроса, хочет ли он новую кружку взамен той, что он разбил. Сначала он пишет, что ещё не решил, а потом, что сделает новую, но уже со мной. Я не знаю, как на это реагировать, я думаю, действительно ли Ваня хочет, чтобы рядом с ним, там, в мастерской, был я? Я отвечаю, что подумаю. Ваня – что он в любое время готов нас записать.

Через неделю от него приходит сообщение, совсем непривычное и выбивающееся из всех тех, что мне приходили от него ранее. Он спрашивает: «Поедешь со мной?».

Я спрашиваю: «Куда?»

Ваня отвечает: «На Алтай».

Присылает ссылку на тур, где расписана программа, условия проживания, даты, места сборов и цена. Цена немаленькая, но у меня есть столько в заначке. Даже больше. Живя с Ваней, я хорошо поднакопил. Теперь вопрос для меня стоит не в том, хочу ли я сэкономить эти деньги или потратить их, меня интересует, почему Ваня решил такое.

«Мне посоветовали развеяться», — пишет он.

«Перезагрузиться?»

«Да», — вот и весь ответ.

Алтай... Что там такого? Судя по фотографиям в программах: горы, озёра и длинные дороги. Как это может помочь перезагрузиться? Развеяться? Там... будет что-то ещё? Или не будет ничего вообще? Не понимаю.

«Как ты?» — спрашивает Ваня через время.

А я не знаю. Не чувствую желания, но и отторжения нет.

«Что там?» — так и спрашиваю.

Ваня присылает голосовое сообщение:

— Надеюсь, ты не против, если что, напиши, я продублирую текстом. — От Вани приходит второе сообщение, я продолжаю слушать первое: — Короче... это как увлечение, помнишь? Отвлечься, перезапустить себя... Я ещё не спросил, будет ли там интернет, но это не суть. Это всё – смена обстановки, новые впечатления, это такой... детокс мозга. А детокс – это вывод токсинов. То есть... это значит, освободить мозг от лишних мыслей, на несколько дней отпустить всё то, что находится здесь, и быть где-то там, где тебя ничего не держит, ничего ни к чему не принуждает, ты просто свободен. Там ещё природа и всё такое прочее, что полностью должно занять твой ум. Короче, это такое путешествие... Боже, Лев, — вздыхает Ваня, я чувствую, как он подносит руку к лицу, — что я... — Сообщение обрывается. Я включаю второе. — Я забыл, у тебя... ограничения на перемещения, вот я... блин, не подумал, извини. Забудь, можно что-нибудь и в Питере поискать, верно? В Петергоф съездить или Гатчину. Или тоже нельзя? Боже...

После голосовых Ваня прислал «Извини» и вздыхающий смайлик.

Судя по голосу, Ваня очень хотел съездить. Но обязательно ли со мной? Если он может, то зачем цепляться за меня? Важно... именно со мной?

Я набираю ему. Ваня быстро берёт трубку, говорит невесело:

— Привет. Извини, я... забыл об этом.

Я веду головой влево и вправо и понимаю, что Ваня этого не видит.

— Ничего, — отвечаю. — Почему... ты позвал меня?

Ваня думает секунду.

— Потому что хотел съездить с тобой.

— Почему... именно со мной? Ты ведь... можешь и друзей позвать... или один... почему... Так, почему важно, чтобы... был я? — Вроде бы всё верно. Выдыхаю.

В этот раз Ваня молчит дольше.

— Не знаю, подумал, что хочу с тобой. Что тебе, наверное, это тоже будет полезным. Когда ты последний раз из города выезжал?

Помню, что мы с матерью выезжали на озёра, когда я был маленьким, но я не думаю, что это было за пределами города. Когда бабка была жива, мы ездили к ней на дачу. Но навряд ли это тоже далеко. А когда она умерла, мать только и делала, что работала дни напролёт, мы никуда не выезжали. Я даже не помню, что она брала отпуск. Был ли он у неё вообще? Голову сводит каким-то наплавом прозрачных воспоминаний: как мы с ней вместе покупаем продукты, как она выбирает мне одежду, как говорит, что всё подошьёт и будет впору, что обувь разносится, и почему-то я вспоминаю, с каким тяжёлым лицом она всегда смотрела на ценники. Это так явственно стоит перед глазами, будто... это случилось на днях. В груди скрипит, я склоняюсь к ногам.

— Лев? — зовёт Ваня.

— Не уверен... что выезжал.

— Вот я и подумал, что тебе бы такое могло быть интересным. Ты бы узнал, что это такое. Да и посоветовал мне это... психолог. Я про тебя не говорил. Про себя только. А она предложила, и я подумал, а почему бы нет. Чем это плохо... вот и, в общем, не подумал.

— Это... важно?

— Что важно? — с придыханием. В самое ухо.

— Чтобы... я был с тобой?

Мне кажется, этот вопрос удивляет Ваню, и его молчание – тому подтверждение. Я распрямляюсь. Тру ладонью лицо.

— Это, наверное, да, но не потому, что я... цепляюсь за тебя или что-то в этом роде. Даже если между нами больше ничего такого нет, я бы хотел поддерживать тебя и помогать по мере сил. Подумал, что это может помочь – такого мы не пробовали.

Если это важно Ване – это о многом говорит. Для меня это – о многом. И я не чувствую, что это оттого, что мы цепляемся друг за друга. Это о том, что даже в таком состоянии он думает обо мне, думает, что может мне как-то помочь, что ещё есть варианты, нам есть куда идти – в самом деле есть.

Я... хочу в это верить.

— Я спрошу, — отвечаю, — в инспекции. Может... на время хотя бы можно будет...

— Это запарно, наверное?

— Не знаю.

— Но если всё же слишком, ты не берись за это, придумаем что-нибудь здесь. Если хочешь, конечно. Я даже не спросил, хочешь ли ты... Я так... меня эта идея так захватила, я даже билеты уже посмотрел, когда можно будет, как удобнее, я так, — он улыбается, — я уже представил, как мы там, ходим по всем этим местам, а там такие чистые озёра, и лошади с нами, и мы там живём где-то в гостинице на берегу реки, а вокруг никакого города, никаких машин, абсолютно ничего, только мы и природа... Может, это не совсем на меня похоже, — нет, похоже, — я же обычно с кем-то, да? Один не могу, а тут... захотелось какого-то единения, захотелось это почувствовать. — Я откидываюсь на спину и прикрываю глаза, прижимая телефон к уху. — Я помню, как мы с родителями ездили на море, там был жёлтый песчаный пляж, чистый, хоть босиком бегай – я и бегал, — он слегка смеётся, буквально пара выдохов, — а вода солёная. Я тогда не поверил и лизнул руки. Мама и папа... — Он снова выдыхает, — они тогда так перепугались, вместе, а если траванусь? А если там какая-то опасная бактерия? Сидели потом в ожидании, когда меня пронесёт, чтобы всё это закончилось, а меня не проносило. Через три дня накупили фруктов и объелись. Это было летом, было очень тепло и солнечно, и было так хорошо. Это было после детского садика, такой... маленький отдых перед школой. Меня... — «опять занесло».

— Я... был рад послушать.

— Правда? — с напором, с удивлением. — Правда, рад?

— Да, — я открываю глаза, — я... люблю... люблю твой голос.

Ваня молчит. Я перегнул палку? Мы ведь уже не в тех отношениях, чтобы я такое говорил... А раньше я не мог додуматься до таких слов. Не мог сказать, как его улыбка греет меня, как его голос приятно звенит, как я хочу слушать и слушать его часами, позабыв о матери, как я... ждал его прикосновения и поцелуев, какими нежными были его губы, какими страстными и жадными были его руки... они были такими: напористыми, инициативными, Ваня всё делал с такой охотой, о которой я мог только мечтать, но в чём я не мог ему признаться, о чём не мог сказать, о чём не мог подумать. Я... о слишком многих вещах не мог подумать, сейчас тоже могу думать не о многих, но это всё равно больше того, что было. Значит ли это, что прогресс есть? Прогресс есть, но не такой, о котором я мечтаю, когда думаю, что хочу быть рядом с Ваней.

— Это было... неуместно? — первым прерываю тишину.

— Я не ожидал, — говорит Ваня. — Аж «рад» и «люблю»... ты не говорил такого раньше.

Именно так, не говорил. А если бы мог сказать, что-то бы изменилось? Нет, об этом... бессмысленно думать, ведь, если бы я мог, это бы значило, что я был бы другим – не был тем, кем являюсь сейчас, не тем, кем был раньше. Это был бы совершенно другой человек. Возможно, с ним у Вани завязались бы лучшее отношения, если бы... завязались вообще. Я снова закрываю глаза. Мне предлагали об этом подумать. Если бы я был другим человеком, моя мать тоже была бы другой, скорее всего, она бы не оказалась в такой ситуации, и мне бы не надо было за ней ухаживать. Я жил бы отдельно от неё, в другом месте, работал бы на другой работе и использовал другой маршрут. Я бы не смог встретиться с Ваней. Ваня бы меня не заметил. Не заговорил со мной, и ничего бы не случилось.

Всё происходит так, как тому располагают условия. Очень «удачливые» в разной степени условия.

— Я опоздал? — спрашиваю.

— Куда? Или с чем?

— С этими словами.

Ваня выдыхает. Облегчённо.

— Нет, в самый раз. Знаешь, лучше поздно, чем... никогда.

Но это не касается смерти. Для неё все скажут «лучше никогда». И Ваня думает, пусть моя смерть не случится, пусть бы... убийство моей матери не случилось. Я виноват. Я сделал то, чего не исправить. Если бы бабка была жива, она бы меня живьём сожрала. Она не прощала ошибок – это я точно помню, – накосячил, получаешь ремнём по жопе или указкой по пальцам. Даже если ты съел шоколадку раньше обеда – это ошибка, это косяк, за это надо наказать. А за убийство... я не знаю, что она могла бы сделать. Наверное, убила бы в ответ. Это было бы самым простым решением проблемы. Я это заслужил.

***

На днях иду в инспекцию, спрашиваю, как я могу уехать в другой город, а мне прямо говорят, что никак, я ведь отбываю своё наказание, никаких отпусков не предусмотрено, но есть ряд условий, при которых это возможно. Список большой, но всё, что я запоминаю – это женитьба и тяжёлое состояние родственника. Женитьба мне не светит – и это не то, чего я хочу, а родственников у меня нет.

Пишу Ване, что не получится и что, если он хочет, ему надо ехать самому. Не надо думать обо мне. Не нужно вытягивать меня. Ваня пишет, что жалко, и предлагает пройтись по Питерским достопримечательностям, если мне денег не жалко. Есть на что посмотреть. Это другой вид отдыха – но тоже отдых. Я соглашаюсь.

На следующих выходных идём в Спас на Крови. Ваня говорит, что уже был здесь, а впечатлён так же, как в первый раз. Это он о мозаике, которой облеплены все стены и потолки. Мозаика в виде рисунков, по всей видимости, святых и ангелов. Чем выше, тем меньше глаз различает стыки между платками, и, кажется, будто ты смотришь, всего лишь, на рисунки. Но это обман зрения.

— Хочешь к экскурсии присоединиться? — спрашивает Ваня.

Я вижу, что есть люди, которые перемещаются толпой. Девушка в костюме что-то рассказывает. Я жму плечами.

— Тогда просто посмотрим, — говорит он и идёт к следующей стене.

Я бреду за ним. Это впечатляет с технической точки зрения. Ваня говорит, что его строили двадцать четыре года, а на «на крови» означает, что его построили на месте, где застрели императора. Ваня не удерживается и достаёт телефон, делает фотографии. Из-за правильного падения света нимб вокруг головы святого горит золотым. Ваня говорит, что это очень удачное стечение обстоятельств. А я смотрю на него и думаю о нас. Ваня выглядит лучше, немного чаще улыбается, больше говорит, но ведёт себя сдержанно. Не даёт порывам захватить себя. Мне от этого... неуютно. Наверное, я рад, что могу с ним общаться, что у нас есть какое-то продвижение, но... разве я заслуживаю этого?

Мы возвращаемся к ангелам с белыми и красными крыльями.

— Устал? — спрашивает Ваня.

— Нет.

Разве это не значит, что мы вернёмся к тому, с чего всё началось? Разве... я не хотел этого избежать? Тогда почему это повторяется?

Становится холодно. Я растираю себя руками. Взгляд Вани тяжелеет.

После обеда мы идём в Исаакиевский собор. Количество золотого и статуй, которые подвешены везде, поражает. Я даже не удерживаюсь от вопроса:

— Как они держатся?

Ваня замирает.

— Я же теперь об этом думать буду... — говорит он, и я не понимаю, шутит он или серьёзно.

Несмотря на то, что от искусства я далёк так же, как от эмоций и чувств, опустить голову и оторваться от статуй я не могу. После второго круга начинает ныть шея, но мы идём на третий и, кажется, замечаем то, чего не видели прежде.

— И не поймёшь, оно или нет, — вполголоса говорит Ваня, с открытым ртом взирая на ангелов под куполом.

Действительно, не поймёшь...

После собора мы поднимаемся на колоннаду. Когда выходим с винтовой лестницы на железную, дует сильный ветер. Ваня прижимается к перилам, но переступает через ступени. Высота не огромная, но достаточная, чтобы смотреть на плоский город сверху-вниз. Ваня опирается на ограждение, ставит руку ребром ко лбу и вглядывается вперёд. Я тоже смотрю вперёд: на бледные, теряющиеся между собой низкие здания, на торчащие трубы и шпили значимых с туристической точки зрения зданий. Мы идём по кругу.

— Видишь во-он ту синюю штуку? — Ваня указывает на горизонт.

— Да.

— Знаешь, что это?

— Нет.

— Это Лахта-центр, а рядом Газпром Арена. — Я смотрю на Ваню. Он понимает, что нужны объяснения. Мы идём дальше. — Непонятно где и зачем построенный небоскрёб. Суть небоскрёбов в том, — мы обходим людей, — что высотой мы компенсируем пространство. Мы не можем расти в ширь, значит, будем в высоту, это из-за дороговизны земли. Но она построена там, где эта земля не стоит столько, чтобы была необходимость в небоскрёбе! — Ваня машет рукой. — Плюс это не центр города, а понтануться хотелось. Говорят, что ещё один будут строить тоже где-то в ебенях. Это так странно. — Ваня останавливается и опирается на ограждение.

Я встаю рядом с ним и снова пускаю взгляд в город. Наверное, о таком и говорят «как на ладони». Это значит, что всё настолько маленькое и мизерное, что может уместиться в руке, но, когда я невольно вытягиваю руку, желая сравнить, я понимаю, что моих рук понадобится не один десяток. Но я, как несмазанный механизм, еле поворачиваю ладонь кверху, будто хочу убедиться, что это так. И это действительно так. Несмотря на то, как высоко я буду находиться, несмотря на то, что будет подо мной, я остаюсь всего лишь человеком: мелким по сравнению с этими зданиями, ничего не значащим по сравнению с тем, что живёт не одну сотню лет, не имеющим возможности предотвратить то... что должно было произойти.

Я опускаю руку, она ударяется о ногу. Берусь пальцами за правое предплечье.

По сравнению со всем этим – не только зданиями, которые выстроили наши предки, но и тем, что скрывается за ними: болотами, озёрами, реками, лесами, той необъятной природой, что прячется и раскрывается за городом, – по сравнению с ними, что человек вообще значит? Со своими проблемами и депрессиями? Я опускаю взгляд. Мне об этом говорили, это может быть и «обесцениванием», и попыткой взглянуть по-новому на свою проблему, сравнив её с проблемами мирового масштаба. Я не знаю, что это сейчас. Откусываю щёку. Но осознание этого не делает мне легче. И не добавляет тяжести. Я не знаю, как с этим быть и как к этому относиться.

Когда рука ложится на моё плечо, я вздрагиваю. Ваня во все глаза смотрит на меня. У него такой вид, будто у него что-то болит.

— Задумался, — говорю.

— Расскажешь о чём?

Я пытаюсь скомпоновать мысли до нескольких слов.

— О том, что... — Приходится пропустить ещё несколько людей. Ваня кидает на них недовольный взгляд – это точно он, но, когда его карие глаза возвращаются ко мне, они снова спокойны. — О том, что... человек очень... маленький.

Это вызывает на Ванином лице маленькую, едва уловимую улыбку.

— Это так, — он кивает, — но это смотря с чем сравнивать, да? Относительно другого человека человек вполне себе... нормален. Не сильно большой и не сильно маленький. Это если мы говорим про среднестатистических людей, а то есть великаны – но это уже исключение, а так... по сравнению с космосом даже наши жизни – это почти что ничто, но из-за этого для нас самих наши жизни не уменьшаются, верно? Они остаются такими же, со своей длинной... продолжительностью, — Ваня выдыхает смешок, — со своими проблемами – от сравнения они никуда не уходят, не решаются и не пропадают. А то так было бы хорошо... сравнил и всё. — Он прикрывает глаза, подставляет лицо ветру. Его завитки колышутся. — Но проблему, — его голос становится твёрже, — нужно решить, какой бы старой она ни была. — Его глаза смотрят вниз. — Даже если лучшим решением кажется всё бросить. Бросить, наверное, это тоже решение, особенно если тяжело вот так, как тебе, — он поворачивает голову ко мне, — извини, что я... думал много о себе.

— Думал много?.. — Этого я сейчас не понимаю.

— Был высокого о себе мнения. Думал, что всё можно решить. — Ваня трёт запястье, и я вижу, красного браслета нет, его не было и тогда, когда мы встретились в кофейне. — Думал, что я могу всё решить. Хотя я даже про депрессию ничего не знал, не знал, что это настолько... тяжёлая вещь, что так просто от неё не избавиться.

Я веду головой влево и вправо.

— Ты всё делал правильно, — говорю. — И я не думаю, что ты высокого о себе мнения. Ты делал, что мог. Ты сделал больше, чем... чем сделал я сам для себя, а сейчас... только благодаря тебе, я могу что-то делать. Наверное, и я живу сейчас... благодаря тебе...

Громкое заявление. Я понимаю. Но я не хочу этими словами ложить на Ваню какую-то новую ответственность, я хочу лишь сказать, что благодарен ему, что он сделал многое, и продолжает делать это сейчас, несмотря на то что его ничего не обязывает. Как раньше. Он может всё отпустить, может уйти, может оставить меня, но он ещё что-то пробует.

— Не только благодаря мне, — отвечает Ваня, я активнее моргаю от непонимания, — если бы ты сам этого не хотел, ничего бы не было. А это значит, что сам ты... тоже хотел что-то изменить. Хотел сделать всё правильно. Хотел сделать лучше.

Хотел сделать, но – я вспоминаю остекленелый взгляд матери, её разбросанные по полу волосы, помятый халат, запах испражнений, вспоминаю чрезмерное Ванино спокойствие, его волнение и страх перед тем, что нас могли раскрыть, его вечно сочувствующее лицо и боль оттого, что я думаю о самоубийстве, – разве стало лучше? Разве я не всё испортил? Разве в итоге я не пришёл к неправильному варианту?

Я провожу рукой под носом. Даже лицо не напрягается. Только брови, и то слегка. Но это не значит, что я... не чувствую. Чувствую, но уже внутри, не снаружи. А внутри – всё жмётся от вины и стыда.

— Ваня, я... — Ваня откликается телом на моё прошение, я вижу, как его глаза присматриваются ко мне, он раскрывается, хочет подойти ближе, но сохраняет дистанцию. — Скоро... тот день, — вот теперь лицо напрягается: лоб, нос, губы, — когда я... — Вокруг снуют люди. — Когда мать умерла... — Глаза Вани округляются. — Я не был на её могиле. И вот... уже скоро год. Я хочу... сходить.

У меня были данные на каком кладбище её хоронили, был номер, который... я не запомнил для чего. Сказали, там ничего нет, кроме таблички. А гроб и тот из фанеры, с очень тонким дном.

— Хочешь, чтобы я сходил с тобой? — подступается Ваня.

Я киваю, несколько раз.

— Хорошо. Напишешь потом, куда ехать? — Я киваю. Дышать нечем, у меня краснеет лицо. — Поедешь прямо в день?.. — Я киваю до того, как Ваня заканчивает. И продолжаю кивать после того, как стоило остановиться.

Я закрываю руками лицо. Ветер обдаёт. Меня шатает. Всё напряжено. Нет ничего, что было бы расслаблено. У меня трясутся руки и ноги, воздух едва достигает лёгких, меня всего корёжит и выворачивает. Ваня аккуратно кладёт руку на плечо. Гладит. А я трясусь всем телом, панически дышу через рот, сгибаюсь над полом.

— Спасибо, — говорит Ваня куда-то в сторону, — Лев, будешь воду? Тут дали.

Я отрываю руки от лица, смотрю по сторонам. Некоторые люди смотрят на меня. Одна женщина стоит рядом, прижав руки к груди. У Вани бутылка. Я тру лоб – он весь мокрый, потом киваю – один раз. Беру бутылку, отвинчиваю крышку и делаю несколько крупных глотков. В голове всё плывёт.

Я не знаю, правильное это решение или нет.