Замершее существование

Через три дня я снова захожу в кофейню. Прихожу именно тогда, когда знаю, что Вани не будет – и я делаю это намеренно, чтобы доказать себе, что совпадений не бывает, что судьба не сведёт нас во второй раз, что, таким образом, я выполняю просьбу Вани заглянуть к нему: я заглянул, просто его не оказалось на месте. Такое бывает. Я сделал, что мог.

Заведение полупустое. За кассой стоит девушка с хвостом. Я подхожу к ней и, кажется, она меня узнаёт.

— Добрый день, — говорит воодушевлённо, — ты ведь... к Ване приходил?

— Да, — отвечаю, — не получилось зайти, — вру, — работа была, подумал... может, сейчас... выловлю.

— Увы. — Она жмёт плечами и оглядывается. — Будешь что-нибудь?

Я опускаю голову в меню, ищу «кофе», а под «кофе» целый список: латте, капучино, эспрессо, американо, раф, гляссе, флэт уайт... Я не знаю, что мне готовил Ваня.

— А что без молока?

— Эспрессо, американо.

— В чём разница? — Я смотрю на неё, а её мои вопросы не удивляют.

— В размере. Тебе побольше или поменьше?

— Побольше.

— Хорошо. — Она пробивает кофе на экране. — Что-нибудь перекусить?

— Нет.

— Оплата картой, наличными?

— Наличными.

Я замечаю, как на секунду она заминается, а потом говорит: «Ну конечно же!». Ваня говорил, что наличка сейчас не в обиходе. Я оплачиваю, она отдаёт мне сдачу, потом переходит к кофемашине. Я передвигаюсь вместе с ней и встаю за стойку, как в прошлый раз. Она берёт стаканчик, ставит его, что-то делает с машиной, что-то шипит. У неё движения... как у Вани – отточенные и знающие, что делают. Это и есть привычное движение, закреплённое на уровне мышц, где воздействие мозга почти не нужно. Всё делает «механическая» память. Но хороша память не только мышечная, память на события тоже сильна, просто мы не всегда «помним», помнит то, что внутри нас. Как говорил психотерапевт, «подсознание». Всё, что мы узнали и «забыли», находится там и ждёт своего часа – когда будет подходящая ситуация, чтобы вылезти опять. За раздумьями я опускаю взгляд, пялюсь на свои пыльные кроссовки и вскидываю голову, когда по ушам бьёт знакомый до скрежета голос:

— Одзямасимас! — Он разносится по кофейне, его все слышат, как и быстрые, громкие шаги. — Алёна! — Ваня перекидывается через стойку. — Выручай, мне надо забрать из шкафчика пропуск. — Он лишь на мгновение отводит от неё взгляд, видит меня, и приветливая улыбка скатывается с его лица.

— И что? — Алёна стоит перед машиной и не видит Ваниной реакции. — Забери.

Ваня находит силы отвернуться от меня и сказать тем же самым голосом, который был у него, когда он зашёл:

— Я проходку дома оставил! Одолжи свою. Я на пять сек, туда-обратно.

Алёна разворачивается, ставит передо мной кофе и опускает руку, достаёт белую карточку. Протягивает её Ване:

— Твой японский ужасен, — говорит она, поджав губы.

— Ой, да ладно, — улыбается Ваня, но я вижу, уже напряжённо, неестественно. — Спасибо. — Он берёт карточку и обходит меня.

Я беру стакан. Отпиваю. Вроде бы он ничем не отличается от того, который мне готовил Ваня, но разница есть. Не так вкусно. На языке железо.

Ваня возвращается через минуту, отдаёт «проходку» Алёне, ещё раз благодарит и кидает на меня беглый взгляд. Я опускаю голову.

— Вот это атмосфера, — отмечает Алёна. — Он к тебе, если что, пришёл, — говорит Ване.

— Вот как? — Ваня оборачивается ко мне, я же стою к нему полубоком. Киваю. Сжимаю бумажный стакан – он легко прогибается. — Мне нужно сейчас в универ, не знаю, сколько это займёт, может, час-полтора, ты можешь здесь подождать, или... — Ваня останавливает себя. Разогнался. Поспешил.

— Что? — спрашиваю я.

Он мотает головой.

— Хотел предложить со мной съездить, — он чешет нос, — но это запарно, наверное, будет. Как у тебя... по времени?

Внутренний голос говорит, что Ваня хочет считать, будто у меня времени в обрез, только для того чтобы мы не оказались вместе. Я тоже хочу, чтобы у меня внезапно появились планы, на которые я готов променять Ваню. А ещё я хочу – смотрю на него: на его встревоженные карие глаза, перебегающие от меня на столики и стойку, отросшие волосы, собранные в хвостик, на загорелую кожу, – на самом деле хочу быть с ним.

— Поехали, — говорю, — время есть.

— Хорошо. — Ваня сдавливает губы в улыбке. — Спасибо ещё раз, Алёна, — когда он к ней обращается, улыбка распрямляется, становится более спокойной, — увидимся.

— Быстрее давай заканчивай свои зачёты-экзамены, а то скука смертная!

— Хорошо. — Он машет ей рукой и выходит вместе со мной.

Мы двигаемся к метро. Первое время молчим. Я не знаю, что сказать. С чего начать. С чего я думал – если думал вообще, – начать? Я надеялся, что судьба решит, что мне уготовано, но она извернулась непредсказуемым образом.

Мне говорили, есть такая вещь, подобная судьбе, которая сводится к одному постулату: то, что должно произойти, в конечном итоге, как бы ты это ни отодвигал, произойдёт. И эта встреча, возможно, из таких вещей.

— Ты... — начинает Ваня, — правда, из-за меня пришёл? — Такой у него вопрос.

— Правда.

— Почему не написал?

Говорить, что это из-за «судьбы» я не собираюсь, это будет звучать как отмазка. Но, если подумать, что вообще не будет звучать, как отмазка? Этот вопрос... подводка к другому, который Ваня задаст после моего ответа. А если ответа не будет, он всё равно его задаст. Потому что он такой. Потому что он всегда хочет знать, что и почему люди думают, потому что ему небезразлично, что с ними творится.

— Это связано с тем, — он хмыкает, подбирая слово, — что ты мне пишешь реже?

— Да. — И я не знаю, вру я или говорю правду. Всё могло быть так, а могло и не быть.

Голову начинает сжимать. Я жмурюсь, тру большим и указательным пальцем глаза.

— И почему? — Его голос становится твёрже, я убираю руку от лица. — Мы договаривались о другом.

«Договаривались»... Я сам предложил такие условия, на которые теперь не обращаю внимание.

— Извини, — говорю, — я подумал... что нет смысла писать постоянно. Наверное... сообщений было слишком много... — Это не звучит вопросительно.

— Их должно было быть много! — Ваня взмахивает руками. Кажется, он злится. — Я, по-твоему, не понимаю, почему ты это делаешь?

Ваня смотрит на меня. Брови надвинуты на глаза, губы опять сжаты. Он точно злится.

— А что я делаю?

— Лев, — Ваня дёргает меня за руку, заставляя остановиться. — Ты хочешь отдалиться, так?

И когда он смотрит так уверенно прямо в глаза, я тушуюсь. Как тушевалась под моим взглядом мать – я вижу её серые глаза, всклокоченные чёрные волосы, открытой рот, замершее, наклонённое вперёд тело перед чёрным экраном телевизора.

— Нет, — выдыхаю я.

Ваня сжимает пальцы на моём предплечье.

— Посмотри мне в глаза и скажи это. И что умереть не хочешь, тоже скажи.

Я смотрю на него, но не могу удержать взгляд на глазах. Соскальзываю. Проваливаюсь. Даже если совру, он поймёт. Разберёт это. По моему лицу, голосу, телу – не так давно я понял, почему Ваня всё понимает: он следит за людьми, за их мимикой и эмоциями, за их движениями и интонациями голоса, он видит суть людей, потому что ищет её. И мою, не так уж и хорошо спрятанную, он легко выискивает.

— Скажи... хоть что-нибудь, — просит Ваня, а я закрываю глаза.

— Прости.

Мы едем в его университет. Дальше турникета мне не пройти. Я остаюсь в вестибюле, в котором внимание привлекают толстые колонны. Они, кажется, не вписываются в обстановку. Ваня возвращается через двадцать минут.

— Всё, — говорит он.

— Что-то сдавал?

Ваня почти сам не свой смотрит на меня – не верит, что услышал это от меня, после того как мы играли в молчанку. Вопрос теперь кажется неуместным. Не стоило спрашивать...

— Обходной лист, я затянул с ним.

— Обходной?.. То есть ты... выпустился? — Ваня кивает.

Алёна говорила про курсовые и диплом. Наверное, так ей сказал Ваня, иначе зачем ей говорить о подобном? Но если Ваня выпустился, значит, нет никаких курсовых и диплома, то есть... он соврал? Но зачем? Если он не хочет больше работать там, он может об этом сказать как есть. Зачем придумывать причины, чтобы не выходить?

— Я сегодня не ел, — говорит Ваня, — пойдём... Да хоть в «Токио-сити», без разницы. — И он плетётся к выходу, а я не озвучиваю свои мысли.

Голову сдавливает сильнее.

Посетителей немного, мы выбираем место у окна. Ваня сразу заказывает пасту и десерт, а я тыкаю наугад на одно из блюд с картошкой и мясом, чай берём один на двоих. Ваня выглядит... загруженным. Он сидит перед открытым меню, которое попросил оставить, хотя я знаю, больше он ничего заказывать не будет. Ему этого достаточно.

— И... — опять начинает он после того, как официантка принесла нам приборы. — Когда ты планируешь это сделать?

Я не понимаю:

— Что сделать?..

Ваня поднимает на меня усталый взгляд. Прикусывает губу.

— Ты пьёшь таблетки? — спрашивает. Я киваю. — И с психологом говоришь? — Я снова киваю. — И это не помогает? — Хочу кивнуть на автомате, но торможу, однако движение уже началось, я лишь останавливаю его на половине. — И поэтому ты хочешь... умереть? — Слово не даётся Ване легко. Эти слова никогда не давались ему легко.

— Не знаю, — отвечаю. — Сейчас... Я не думаю, что хочу умереть, но и не думаю... что хочу жить.

Мелькает пугающая мысль, что, если бы меня спросили, обменяю ли я смерть на жизнь с Ваней, то я бы безоговорочно выбрал Ваню – потому что хочу быть с ним. Потому что хочу, чтобы он тащил меня, как я тащил мать, но я зарёкся, что этого не допущу. Между такой жизнью и свободой Вани, я выбираю второе.

Жму под столом руки. Опять холодные.

— Я не знаю... что могу решить.

— Тогда почему не решишь жить? Если без разницы что, почему не выбрать это?.. — Ваня задыхается во вздохе. Начинает кашлять. Прикрывается руками, будто собирается чихнуть. Когда кашель заканчивается, руки он не убирает. — Что я говорю... — спрашивает Ваня, похоже, сам себя. Я вижу, как с правого глаза падает слеза. С левого – ползёт по щеке. Я слышу мерные выдохи, будто Ваня тихо смеётся. — Я хотел сказать, что, если тебе без разницы, почему бы тебе не жить ради меня. Чтобы мне не стало плохо. Но так... это неправильно. Не так должно быть. — Ваня склоняет голову. Его слёзы капают на цветные страницы с блюдами.

Официантка приносит кружки и чайник. Кажется, видит, что Ваня плачет.

И почему я не могу жить хотя бы ради Вани? Ему моё существование важнее, чем мне самому. Моя смерть сделает ему больно. Моя смерть... будет, как смерть его отца, таким же... как говорят, «неизгладимым впечатлением». Ужасным впечатлением. Травмой. А потом от этой травмы ему придётся освобождаться самому. Как и мне, ему придётся работать с психотерапевтом и, наверное, пить таблетки. Я не хочу ему такой жизни. Он заслуживает лучшего.

Если бы меня не было изначально. Если бы я проигнорировал его, как делал всегда до этого. Если бы... я не ухватился за него, я бы никогда не смог потянуть его за собой. И даже сейчас, когда я живу отдельно, когда пишу ему раз-два в неделю, когда не показывался на глаза два месяца, я всё равно продолжаю тянуть его, не в состоянии отпустить.

Ваня убирает руки, хлюпает носом и проходится ладонью по лицу вверх, поправляя волосы. Его глаза покраснели.

— Я постараюсь... — говорю. — Что-нибудь... сделать.

— Но ты не хочешь? — предполагает Ваня, подпирая голову рукой.

Честно:

— Нет. Я не знаю, — веду головой влево-вправо, — чего хочу... — То есть знаю, но это не то. Совсем не то. — Я... не знаю, почему я не могу решить... я... — Тупая боль бьёт кувалдой по голове с правой стороны лба. Я прижимаю руки к лицу.

Прошло столько времени, а я как был дубом, так им и остался. Ничего вразумительного сказать не могу – сжимаю пальцы, шкрябая кожу ногтями, и кусаю щёки изнутри, – довести мысль до конца тоже, сказать, что на самом деле думаю, – не представляю себе возможным. Не потому, что Ваня не поймёт или не услышит, просто... у него другая позиция на этот счёт. Он не считает меня бременем, никогда не скажет, что моё состояние для него тяжело – про себя он скажет, но не про меня, он не увидит всё так, как это вижу я, а я... почему-то не пытаюсь до него это донести. Наверное, потому что мы смотрим на эти вещи по-разному. Потому что мы – разные. Как и всегда.

— Лев, — доносится до меня осторожный голос, — извини, что я не могу тебе помочь.

Я отрываю руки от лица. Мне даже специалисты не могут помочь, почему Ваня должен каким-то немыслимым для меня образом суметь это сделать? Почему он должен из-за меня плакать? Почему должен просить прощения? Он сделал для меня больше, чем кто бы то ни было: он принял меня, когда у меня ничего не было и когда я ничего не мог дать ему, он принял меня даже тогда, когда я убил мать, встал на мою сторону, а потом позаботился обо мне, так почему он извиняется? Это я... я должен перед ним стоять на коленях и просить прощения за то, что я сделал с его жизнью. За то, что я втянул его в своё существование.

— Нет, — в лёгкие влили цемент, — ты... нет, — повторяю я, шлёпая губами, — Ваня... нет, всё не так, — застываю с открытым ртом, смотрю на него, а он – на меня, и оба мы не понимаем, что я мелю, что хочу сказать. И именно тогда я чувствую, что молю, молю его всем своим телом и тем, что осталось от «сердца», уйти отсюда, оставить меня, забыть, будто меня никогда не существовало.

Если бы Ваня мог, насколько бы проще ему жилось?.. Мне больно – на самом деле больно, это отдаёт острой резью под рёбрами, – думать о том, как Ваня мог продолжать свою жизнь без меня: с кем бы он встречался, кому бы рассказывал и показывал аниме, с кем бы обсуждал своих знакомых, этот человек был бы лучше меня во всех аспектах – начиная чувствами, заканчивая способностью изъяснять свои мысли. Почему не он заинтересовал Ваню в метро? Почему он выбрал меня? Почему... это стал я?

Мольба превращается в сожаление.

— Пожалуйста, — неожиданно говорит официантка, я и Ваня вздрагиваем.

Он поднимает голову, быстро смотрит на неё, стирает с лица слёзы рукой и закрывает меню, убирая его на край стола.

— Ваша карбонара, — она ставит перед ним тарелку с широкими краями, — «Пикник», — передо мной сковородку. — Приятного аппетита.

— Спасибо, — тихонько роняет Ваня и снова проходится пальцами под глазами. Потом улыбается, едва приподнимая уголки губ. — Знаешь, после того как ты ушёл... — Его руки снова тянутся к носу. Он закрывается, зажмуривает глаза. — После того как ты ушёл, я... не знаю, что случилось, но у меня всё из рук валиться стало. Я тогда впервые – представляешь? впервые, – кофе разлил, попал себе на руку и на ногу. — Ваня показывает внутреннюю сторону левой руки, на ней белеет широкое бесформенное пятно. — Да что о кофе говорить, — Ваня кидает на меня взгляд, потом приковывает его к спагетти, — я разбил несколько тарелок и кружку, которую сделал, почти постоянно роняю чайник и кастрюли, — он вздыхает – набирает полную грудь воздуха, — я даже кровать заправить не могу, на работе... на работе это сказалось тоже: я путал заказы, всё разливал, переливал, ронял... мне предложили взять отгул, восстановиться, но я просто попросил поменьше смен, сказал... что у меня экзамены и ещё что-то наврал. — Ваня чешет висок. — Заврался я, короче. А что дома... даже говорить не хочу. Мне впору переходить на одноразовую посуду и покупную еду. — Он наконец-то распрямляется и откидывается на подушку. Потом смотрит на меня. С сожалением. Тяжестью. Напряжением. Облизывает губы. — Я не говорю, что это из-за тебя или что-то в этом роде, — Ваня мотает головой, — просто... со мной тоже не всё в порядке. И... я не знаю, зачем я это начал. Захотел тебе рассказать. Я понимаю, что тебе хуже, намного хуже, всё-таки ты через такое прошёл, и проходишь до сих пор, но я так хочу... верить, — Ваня прикрывает глаза, — хочу верить в лучшее для тебя.

А я хочу верить в лучшее для Вани. Но что делать, если со мной ему плохо и без меня не лучше?

— Я расскажу? — спрашивает он, а я с охотой киваю – почему Ваня вообще о таком спрашивает? Опять вздох. — Я подумал, что... это из-за ситуации с папой. Что, знаешь, для меня – моей семьи, для мамы и бабушки, эта ситуация, это... её аффект, стал табу. Они сделали вид, будто этого не было или это трагичная ошибка, о которой лучше не вспоминать, и я повторил за ними. Сделал вид, будто я этого не видел, не я нашёл папу и маму, не мне потом бабушка говорила, что мой папа был плохим человеком и это заслужил – довёл маму. Она вообще... очень защищала маму – я понимаю, почему, всё-таки она её дочь, а что может быть сильнее для родителя, чем желание защитить потомство? Родители папы, кстати... после этого перестали с нами общаться, они подавали в суд на маму, но ничего не получилось, требовали компенсацию, они очень сильно ругались... Конечно, их сына... их сына убили, что бы они чувствовали? — у Вани поднимаются плечи и низко опускается голова. — А я не знал, что чувствовать, что думать. Кто виноват? Виновата ли мама, что не сдержалась? Но она держалась очень долго, думаю, она действительно старалась, боялась, что развод сделает мне хуже, наверняка так и было, думала, что навредит мне, или может, боялась, что... папа что-то сделает мне, отсудить меня у неё и будет мстить ей через меня. После того, как ты съехал, я много об этом думал. Вообще о том, что было у нас в семье, что вот это... аффект – изменил всё, перевернул всё с ног на голову, а я этого и не понял. Мне, наверное, не дали этого понять, но теперь, когда я стал взрослым... когда то же самое случилось с тобой, мне, похоже, надо самому с этим разобраться. Не только с тобой, а с тем, что было те... пятнадцать лет назад. Пятнадцать – это много, верно? Надо к этому вернуться. К тому, что я забыл... и что-то с этим сделать.

Ваня замолкает. Он сказал всё, что хотел. Рассказал. Поделился. Как обычно это делал. Говорил он много, но я так по этому соскучился, что не заметил, сколько прошло между первым и последним словом.

— А твой отец, — говорю, вспоминая, какие отношения были у его матери и отца, — он... бил тебя?

Ваня поднимает голову, хлопает глазами, потом с каким-то примирением отвечает:

— Нет. Маму он бил, но не меня. Для него я был... любимым сыном. Он во мне души не чаял, честно говоря. Сейчас я осознаю, насколько его отношение ко мне и к маме отличалось. Её он будто ненавидел, а меня любил без оглядки. Всегда меня чем-то баловал, водил туда, куда я просил, тратил на меня немереные деньги. Да и семью он мог обеспечить. От меня он ничего не просил, даже отличной учёбы, говорил, раз получилось, то всё нормально, если нет, я могу попробовать снова, но если это касалось мамы... он не прощал ей ошибок. Кричал на неё, бил... и я не понимал, почему так происходит, но видел, что мама не отвечает, ничего не делает ему в ответ, и я думал, что так... нормально. Что такие «неурядицы» бывают во всех семьях, ведь, несмотря на это, мама и папа любили меня, пусть у самих и были такие... отношения. Я не знаю, что держало маму с ним, могу только придумывать. Я... хотел с ней поговорить об этом. Месяц назад. Позвонил ей, сказал: «Насчёт того, что случилось с папой», а она... я почувствовал через трубку, как она напряглась, она сказала, что папы нет и обсуждать нам нечего. Она звучала прямо как бабушка. Я понял, что говорить об этом она не будет. Не хочет. Потому что это табу. Потому что это то, что не должно вылезать, ведь тогда всем будет ясно, какой плохой была наша семья.

— И что ты... — Я сглатываю, — хочешь с этим сделать?

Даже слыша эту историю из уст Вани, я до конца не могу поверить, что она о нём. Что кто-то, кроме меня, навредил ему.

— Честно, — выдыхает Ваня и поднимает голову, — ничего не хочу. Хочу забыть об этом, будто этого не было. Но теперь я понимаю, это невозможно. Это определяет меня, как человека, как бы я ни силился от этого отвернуться. Даже моё желание помочь тебе, это всё отголоски прошлого. Чтобы я загладил свою вину перед мамой. Ведь она была одна, одна с этим справлялась, а мне было семь и я абсолютно не знал, что делать. Но теперь мне двадцать два и я, вроде как, должен знать, но всё равно... не знаю. Мне, наверное, тоже?.. — Ванины глаза устремляются на меня. На лице тяжёлое спокойствие, нависающая тревога. — Кажется, если я скажу это, я приму то, чего принимать в себе не хочу.

— А что ты... не хочешь принимать?

Ваня сжимает губы, встряхивает головой, его красные глаза увлажняются. Он всхлипывает носом.

— Что со мной... тоже... — Голос будто скрипит, руки, упирающиеся в колени, напрягаются, — не всё в порядке.

Меня это без преувеличения шокирует. Ване нужна помощь? С ним не всё в порядке? Разве это не из-за меня? Разве... дело не во мне? Разве не я – проблема? Наверное, Ваня ошибся. Так не может быть... то есть... но Ваня обычно не ошибается в таких вещах, он всё понимает, всё просчитывает, делает верные выводы, он не ошибается. Но, может быть такое, что именно сейчас он всё неправильно понял? Он же человек – ошибаться людям свойственно. Это нормально. Без ошибок нет роста над собой.

— Почему... ты так думаешь? — Я снисхожу до вопроса. Наверное, прежде, чем доказывать ему обратное, надо услышать его.

— Разве это не очевидно? — Ваня грустно улыбается. — Такое не проходит бесследно – теперь я это понимаю. Я это не прожил, я об этом забыл, а теперь оно вылезло таким вот боком: что через тебя я хочу исправить свои ошибки – но это тоже неправильно. Я понимаю, что помогаю другим в первую очередь из-за себя, но не по такой же причине... — Он хмурится. — В общем, такие дела. Извини, я... опять всё внимание себе забрал. Если ты хочешь что-то сказать, я тебя послушаю. Сколько надо.

Кажется, Ваня уже принял свои выводы. Он уверен в том, что и почему произошло. И тут я, который думает, что дело во мне. Наверное, я... много о себе думаю? Похоже, тот, кто перетягивает внимание, это я. Не Ваня.

Я прикрываю глаза. Перевожу дыхание. Откусываю кусочек губы. Мне сказали, что это – «самоповреждающее поведение», что так я справляюсь со стрессом, что так я нервничаю, пусть и не чувствую этого, а ещё – это мой способ «умереть». Частая травматизация слизистой может привести к раку. А рак может быстро убить. Не факт, конечно, что убьёт быстро, но вероятность есть. Я всего этого не знал, но поступал подобным образом. Хорошо, что Ваня об этом не знает.

— Ты, — начинаю, — действительно думаешь, что... это не из-за меня?

Лицо Вани расслабляется, отпускает напряжение, немного вытягивается. Он удивлён. Искренне удивлён.

— Лев, — Ваня кладёт свою руку на стол и протягивает её ко мне, я с опаской кошусь на неё, — дело... исключительно во мне. Из рук у меня всё валиться начало, потому что я не хотел принимать, ну, что ты ушёл. Что ты принял такое решение. Я, наверное, должен был порадоваться, что ты решился жить самостоятельно, что проявил инициативу, что... решил облегчить мне жизнь – ты ведь этого хотел? Но я вцепился в тебя и думал, как ты будешь один? Как ты справишься? Ты же столько пережил. У тебя такие... ужасные мысли в голове. Я... не верил в тебя... я сомневался в тебе и твоих словах. И каждый день я... так боялся не получить от тебя сообщения, боялся, что ты всё же решишься, вместо того чтобы поверить, что ты можешь это пройти. Но а как ещё? — Ваня закрывается руками. — Если ты говорил, что тебе ничего не помогает. Как я мог отпустить тебя? В таком состоянии? Вот и вцепился.

— А почему... ты не отвечал?

Сквозь пальцы на меня смотрят карие глаза.

— Я – это прозвучит тупо, – но я боялся начать с тобой переписку, боялся тебя этим отпугнуть, думал, что буду всё своё волнение на тебя изливать... не хотел показывать того, что на самом деле чувствовал. Извини, это было некрасиво. Ты же писал, каждый день...

Получается, мы оба поступали «некрасиво». А ещё нам обоим нужна помощь. А ещё мы оба вцепились друг в друга и поэтому ни один не может уйти. Вот как... странно ощущать связанным себя с Ваней именно таким образом – мы всегда были разными, но именно сейчас мы были как одно. Искалеченное одно, которое нужно вылечить.

— Я могу... дать тебе контакты моего психотерапевта. Он... проводит онлайн-сессии, стоит недорого.

Ваня убирает руки, а потом кивает.

— Да, давай.

Я достаю телефон, Ваня свой. Диктую номер, он его вбивает. Называю имя и куда писать.

— Спасибо, — говорит Ваня, когда отключает мобильный.

Я мотаю головой. Я ничего не сделал. Ваня сам до всего дошёл. В отличие от меня, который в себе ничего не замечает, но так много думает о том, что во всём виноват.

— Давай поедим, — предлагает Ваня, а потом слабо улыбается, — всё уже, наверное, остыло.

Он берёт вилку из корзинки. Я тоже. Он наматывает спагетти, а я нанизываю картошку. Когда она оказывается во рту, пробивает совсем неприятное чувство – действительно, холодная.