Замершее существование

Мне кажется, мы вместе постоянно. И это не имеет никакого значения. Мы просыпаемся почти в одно и то же время, вместе умываемся, завтракаем, перекидываемся дежурными ответами на такие же дежурные и, похоже, совсем ненужные вопросы: Ваня спрашивает, как я сегодня, но по мне он всё видит, знает, что ничего с вечера не поменялось. Ничего не поменялось с того момента, как я вышел из тюрьмы. С того момента, как я убил мать.

Мне снится, как она кричит на меня, бьёт руками, ревёт и завывает, а я душу её и не могу убить. Она не прекращает, не останавливается, она выливает на меня всё то, что копилось в ней годами. Так мне сказали на сессии, сказали, что её прорвало, а я... был не готов. Ни к форме, ни к тону, ни к посылу. Всё, чего она хотела, чтобы я остался с ней, но сказала она об этом иначе.

Таблетки мне не помогают. Их меняли четыре раза. Мне выписали самый сильный препарат, но он не действует – не расшатывает меня, как должен был. Врач предположил, что у меня «высокая...» – это слово, которым обозначают принятие меньшинств... точно – «толерантность». К лекарствам, поэтому в своё время мне понадобилось поменять столько таблеток для головы, поэтому матери не становилось лучше от лечения в стационаре, от капельниц. И у неё, и у меня очень неудобные неисправности. С ними ничего нельзя сделать, такими они останутся до конца жизни, но, я спрашивал, что тогда делать мне? Психиатр лишь посмотрел сочувственно и сказал: «Решить всё через психотерапию». Я передал эти слова психотерапевту, и он с ними согласился, ответил, что нужно встречаться чаще двух раз в месяц, предложил онлайн-сессии – они дешевле. Теперь согласился я. Больше мне ничего не оставалось. Я должен был попробовать, должен был, но зачем, так и не понял.

Разве мне может стать лучше? Если станет, то что будет дальше? Что я буду делать? Как буду жить? Как мне надо будет жить?

Я не знаю. И не представляю. Эта другая жизнь находится в недосягаемости. И для Вани тоже. Из-за меня. Из-за того, что я такой, из-за того, что я сделал. С его лица не сходит напряжённый взгляд, его улыбка такая лёгкая и ветхая, что любое моё слово, любая мысль о смерти может стереть её, прожечь насквозь, как утюг – тонкий, прихотливый материал. Мы почти не разговариваем, Ваня спрашивает, как я себя чувствую, чем хочу заняться, я спрашиваю в ответ, и мы всегда отвечаем одно и то же, подразумевая: «Может быть лучше, если не будет проблемы». А проблемой был – стал я. Я забрал у Вани всё, как это сделала со мной мать: забрал его жизнерадостность, все летние улыбки, бесконечные разговоры об аниме и Японии, о его друзьях и тех мелочах, о которых он постоянно говорил, но которые я не мог запомнить – не мог уместить в своей голове. Я затянул Ваню в болото, в котором жил пять лет, из которого не пытался выбраться и которое стало как родной дом. Настолько родной, что теперь его никакими силами из меня не выдрать, и теперь я делаю с Ваней то же самое.

Он увяз, перестал быть собой, я передал самое ужасное, что только мог, поэтому я понял – решился отпустить его, дать ему уйти – выбраться. Он заслуживает лучшего. Он может жить лучше, ведь он знает, как это, для него это не будет чем-то новым, он просто вернётся туда, откуда я его вырвал.

Ваня собирает тарелки со стола. Я сижу, подгадываю момент. Моргаю и через раз смотрю на него. Свободная белая футболка обтягивает ссутуленную спину. Руки мерно двигаются, обмазывают тарелки губкой и пеной. Я смотрю за ним, не упускаю движений – они зажаты, не размашисты, их стало меньше раза в три – Ваня всегда что-то делал руками, много жестикулировал, но теперь – последние месяцы он этого не делал.

Ваня споласкивает тарелки, составляет их на подставке, промывает вилки и убирает их в верхний ящик. Вытирает руки о полотенце над раковиной и разворачивается ко мне.

— Хочешь что-нибудь посмотреть? — спрашивает он.

Это всё, что мы делали: обменивались пустыми фразами, ели и смотрели сериалы. Я вглядываюсь в его карие глаза. Вижу мелкие морщинки вокруг, быстро переключаюсь на фиолетовые синяки. Опускаю голову.

— Я хотел... кое-что тебе сказать. — Вздыхаю. Это должно быть сложно – раньше всегда так было.

— И... что? — Ваня подходит ко мне, садится рядом.

Чувствует, что это будет «серьёзный разговор».

Я откусываю кусочек щеки и жую его, разминаю между зубами, пока он не исчезнет. Пробую поднять глаза и встречаю его уставшее лицо, полностью сконцентрированное на мне.

— Я съеду, — говорю, — через неделю.

Ваня моргает, один раз, точно взмахом ресниц определяет, сказал я правду или нет.

— Что-то... не так? — подходит с аккуратностью.

— Всё... — Я снова опускаю голову и, когда поднимаю, вижу у Вани то самое лицо, которое должно было быть тогда, когда он увидел – понял, что я убил мать: полное непонимания, потерянности, страха, неготовности это принять, выраженные в паре изменений: глаза округлились, губы непроизвольно отлипли друг от друга, брови напряглись, оставляя на переносице пару вертикальных линий, а на лбу – несколько складок. — Всё не так.

— Если это из-за меня... — Его голос затихает. Ладонь тянется ко мне.

Я мотаю головой, Ваню это останавливает.

— Ты ведь знаешь, это из-за меня, — отвечаю. — Из-за того, что я здесь. С тобой. Из-за того, что я груз для тебя... ты больше не можешь быть прежним... А я этого не хочу. Я хочу, чтобы хотя бы ты... был как раньше. Я не хочу... убивать тебя.

— Ты не убиваешь. — Ваня всё-таки кладёт ладонь на моё колено.

Я опять верчу головой. Он не может этого не замечать.

— Ты говорил... что если не мать, то я заслуживаю счастья... и так же сейчас, если не я, то его заслуживаешь ты. Я не хочу... как мать быть для тебя. Так не должно быть. — Ваня стискивает руку. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— И куда ты?..

— Найду что-нибудь – это несложно. Ты сам мне показал.

Я кладу ладонь на Ванину руку, ощущаю её тепло, впитываю его через кожу – кажется, что я краду у него и его, – и отрываю от себя.

Вижу, что Ваня опустил голову. Поднял плечи. Он не согласен с моим решением.

— Я не хочу всё так оставлять, — говорю, выпускаю его ладонь и доношу ту мысль, которую уже высказал.

Важно закрепить – если человек не услышал с первого раза – а такое может быть, – стоит проявить терпение и такт и объяснить ещё раз. Проявлять терпение и такт мне не было нужно, я изначально предполагал, что такой будет его реакция – чувствовал это.

Не знаю, как именно, но знал – он не захочет меня отпустить. Я тоже не хочу его отпускать. Но больше этого я не хочу становиться для него тем, чем стала для меня мать. Так не должно быть. Я не боюсь, что он захочет меня убить – это не страшно, страшно, если он начнёт меня ненавидеть, а потом будет винить себя за то, что чувствует это. По отношению к матери у меня не было таких чувств, но у Вани они будут – потому что он такой человек. Сочувствующий, сопереживающий, открытый эмоциям, испытывающий их, знающих их, и от этого он не может не страдать. Он уже настрадался со мной, ещё до того, как я убил мать – вся моя ситуация, моё патовое положение вызывали у него тяжесть, грусть, желание облегчить моё бремя.

Ваня слишком хороший – и это его плохая сторона. Он разрешает ей пользоваться, ничего не прося взамен, даже благодарности, но он не может ничего не терять, когда ведёт себя так. Мы все – конечны, нет в нас ничего, что было бы вечным, так и его «ресурсы» на меня закончились. Так и мои «ресурсы» закончились когда-то на мать.

— Я понимаю... — говорю и убеждаюсь, что Ваня слушает, — что это тяжело.

Ваня вскидывает голову, его губы крепко сжаты.

— Я рад, — говорит с придыханием, — что сейчас ты это понимаешь, но... тебе не стоит быть одному. — Отводит взгляд.

Я даже понимаю, что это значит.

— Я не убью себя, — отвечаю. — Не беспокойся.

— Да как?.. — Ваня смотрит на меня и замирает с вопросом и открытым ртом – будто вопрос так там и застрял. — Я, по-твоему, не вижу?.. Не догадываюсь? — Ваня хватает себя за плечи. — Я не хочу, чтобы мне позвонили через неделю и сказали, что ты... что... — Он шумно выдыхает. Шмыгает носом. Сдерживает слёзы, не плачет.

— Этого не случится. — Я опускаю глаза, смотрю на свои ноги, руки, которые, оказывается, впились в колени. — Я обещаю.

— Ты уже это обещал. — Это правда. — Обещал, но думал об этом.

— Разве... я не могу думать об этом? Пока я не делаю, всё в порядке.

Ваня неожиданно краснеет. Становится ещё более напряжённым, будто воздух в лёгких распирает его.

— Это не «в порядке»! — Он повышает голос. — В норме люди не думают, что хотят умереть, — он начинает говорить быстро, — то есть, они могут, но не постоянно, если постоянно, то это... это... — Он закрывает лицо руками и выпускает воздух через рот.

— Я знаю... что это ненормально. И меня... не назвать нормальным. Поэтому я думаю об этом. Но я не буду. Хочешь... буду писать тебе каждый день? Буду говорить, что всё... нормально, — насколько это вообще можно считать «нормальным», — что я... жив. И живу... И с психотерапевтом разговариваю... Что захочешь.

— Тогда останься, — говорит, — чем тебе это мешает?

Я не могу сказать «не мне, а тебе», потому что Ваня будет отрицать, что ему это мешает. Это я тоже знаю. Мы оказались в слишком схожей ситуации – настолько схожей, будто это проклятье, которое сначала наложили на меня, а потом я наложил на Ваню, только я даже не думал, что это произойдёт. Если бы знал изначально... если бы в момент нашего знакомства, я бы знал, что всё к этому приведёт, я бы не ответил ему. Лучше бы всё осталось на своих местах. Лучше бы мать осталась жива... лучше бы вместо неё был я.

— Лев... Тебя бесполезно переубеждать?

— Да. Но я знаю, ты... не будешь меня держать.

— Почему?

Я смотрю в его глаза, в размазанную по ним печаль.

— Потому что ты – не я.

Это я его держу, а не он меня. Он разрешит уйти, потому что он «хороший», а хорошие люди не держат при себе никого силой – они разрешают уйти, потому что это решение, которое было принято другим человеком и оспорить его они не могут.

— Будто это что-то объясняет. — Ваня тускло усмехается. Улыбается и тут же бросает эту затею. Водит глазами по комнате. — Тогда пиши. Каждый день. Утром и вечером. И в течение дня можешь писать.

Не могу, я «обязан» это сделать – чтобы Ване жилось легче.

— Тогда посмотрим что-нибудь? Что ты хочешь? Комнату? Квартиру?

Хочу такое место, где можно скрыться и не доставлять неудобств.

С Ваней мы вместе садимся за ноутбук. Он открывает сайты, вбивает мои запросы, крутит страницы, показывает варианты, которые кажутся ему хорошими. Только все находятся далеко от него. На работу придётся дольше добираться, но, это значит, что я буду меньше пересекаться с Ваней. В Питере в принципе не так просто наткнуться на одного человека, даже если вы живёте в одном районе, но раз на раз не приходится, и тогда, когда это будет нужно меньше всего, это будет происходит чаще, чем хотелось бы. Мне бы... хотелось исключить себя из жизни Вани. Я смотрю на него: на его короткие, чёрные вьющиеся волосы, на серёжки, которые блекло блестят в ушах, на карие задумчивые глаза, на морщины, которые совсем не похожи на те, когда он улыбается. Со мной Ваня перестал улыбаться. Со мной он потерял себя.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Это всё закончится. Он будет свободен.

Через пять дней я собираю свои жалкие пожитки в один баул и пару пакетов. В них вещи, которые я купил себе, ничего отсюда я забирать не стал – да и нечего было: вся посуда Ванина, техники своей у меня не было, опускаться до того, чтобы забирать средства для сантехники я не стал – я могу позволить себе купить всё заново.

Осматриваю аккуратную студию, которая почти на полгода стала моим домом. Домом, в который я никогда не захочу вернуть своё тело и тем самым тормошить Ванино сознание возможными предположениями: «Может быть, ты передумаешь? Может, останешься? Лишние деньги тратишь... Ты будешь один...». Всё ли будет хорошо?

У Вани будет.

— Заходи иногда в гости, — говорит он на пороге, — буду рад. — Я киваю. — Ещё в кофейню заходи, я тебе адрес напишу, угощу тебя кофе.

Я киваю, а потом спрашиваю:

— Разве с тебя это не спишут?

Он слабо улыбается, прикрывает глаза, обнимает себя руками – в последнее время он постоянно «держал» себя.

— Я знаю, как можно сделать так, чтобы ничего не списали. Так что приходи. Не убудет.

— Хорошо. — Скорее всего, я вру. Не приду я. Не буду тем, что станет для Вани живым напоминанием.

— Напиши только заранее, когда соберёшься, а то в последнее время людей не хватает, график скачет... ты сам видел, что я в выходной выходил.

— Хорошо, — повторяю. — Я пойду...

— Я помогу. — Ваня наклоняется, хочет взять пакет, но я останавливаю его, беру за запястье – оно точно стало тоньше, чем было раньше. Ваня смотрит... потерянно.

— Я сам... тебе не надо... напрягаться. — Ничего лучше я не придумываю.

Брови Вани напрягаются. Он уже догадывается, что все мои «хорошо» – сплошной обман, что я не приду, что это наша последняя встреча, что больше не будет «нас», будут только дежурные: «Привет» и «Всё нормально» – только они, позволяющие не сойти с ума от тревоги.

Я отпускаю Ваню и выставляю клетчатую сумку и пакеты за порог квартиры. Хочу сказать Ване: «Пока», но, когда оборачиваюсь к нему, он подходит вплотную и обнимает меня. Я застываю, не кладу руки на его плечи или спину. Даже через куртку, там, где его тело тесно жмётся ко мне, я чувствую жар – он настолько сильный, что, кажется, на коже остаются ожоги. Я не знаю, как отреагировать. Я в ступоре. А Ваня не отпускает, теснится со мной, трётся головой о плечо, шуршит тканью.

— Вань... — говорю.

— Ещё немного, хорошо? — Он крепче сжимает меня и хлюпает носом. Он всё понимает. Он знает, что это принесёт боль, но это та боль, после которой обязательно придёт облегчение.

Так мне говорили, рост – это изменения, к которым организм не привык, абсолютно нормально, что он будет испытывать боль и будет хотеть вернуться к тому моменту, когда этих изменений не было – потому что было хорошо и спокойно, но если мы хотим двигаться вперёд, то нам нужно через это пройти. Боль затихнет, потом с концами уйдёт, и это будет уже новая жизнь.

Я хлопаю Ваню на спине, говоря, что уже пора. Он понимает – он всегда всё понимает, – и отпускает меня. Глаза мокрые. Он снова думает о том, что со мной будет – что я могу сделать с собой. И пусть смысла жить я не вижу, умирать, пока что, я не буду – хотя бы потому, что это навредит Ване, но, когда он привыкнет к тому, что меня нет, когда позволит себе забыть обо мне, тогда можно будет всё закончить.

Я выхожу из квартиры, беру сумку и пакеты и говорю: «Пока», Ваня, прижав подбородок к груди, машет рукой.

***

В квартире от хозяйки осталась посуда, от прошлых соседей – бытовая химия. На первое время ничего покупать даже не надо. У меня всё есть. Я свободен. Абсолютно от всего. Но чувствую себя запертым, как никогда прежде. В этой квартире, в своих домашних обязанностях, за которые отчитываюсь перед собой, в работе два через два, в... если подумать, одиночестве – без Вани. Без него непривычно, прохладно – холодно почти так же, когда осенью падает температура, квартира остывает, а отопление ещё не включили. Он всегда был рядом, в одной комнате со мной, в одной ванной, за одним столом, на одном диване. Его рука держалась за меня, а теперь прикосновение – ушедшее воспоминание, которое не вызывает чувств.

Первый месяц тяжело, я не знаю, куда себя приткнуть, когда возвращаюсь с работы и никого не застаю – так было и в квартире Вани, но не постоянно; когда просыпаюсь утром и вижу чужую обстановку, когда готовлю и не могу найти в знакомом месте лопатку или половник, когда обращаюсь взглядом к пустому стулу за столом и никого там не нахожу. Я один, но это – правильное, лучшее из возможных решений. И все эти мои «непривычно» связаны с теми изменениями, которые происходят в моей жизни.

Единственное, что мне досталось от Вани, – это аниме. Когда мне нечего делать, я обращаюсь к сериалам и смотрю их, представляя, будто он со мной. Вместе мы много чего посмотрели: «добили» до конца «Атаку титанов» – как раз вышел последний сезон, «Клинок, который рассекает демонов», Ваня познакомил меня с классической «попсой», о которой наслышан каждый не-анимешник: «Тетрадь смерти», «Стальной алхимик», «Ковбой Бибоб», «Ванпанчмен», но я так и не понял, чем они отличаются от того, что не является «попсой». Ваня сказал, что эти «тайтлы» завоевали своего зрителя вне целевой аудитории, поэтому их можно назвать «попсой» – «популярным» среди массового зрителя. Так же мы смотрели полнометражки знаменитых японских режиссёров, чьи картины крутили у нас в дубляже в кинотеатрах, но Ваня сказал, что ему нравятся другие вещи, которые заслуживают большего внимания: «Форма голоса» и «Сердцу хочется кричать». Когда мы их посмотрели, я понял, в чём дело. В этих фильмах идея более близка реальности, они нацелены на чувства, несмотря на красивую картинку, а Ваня любит то, что вызывает чувства, пусть это грусть или сопереживание. Они ему кажутся более живыми и человечными. Поэтому они его захватывают. Хотя не обошлось без таких фильмов, в которых была только яркая и динамичная картинка. Такое Ване тоже нравилось. Нравилось... но восторга не вызывало. Он не говорил: «Посмотри, какая тут рисовка. Эта сакуга. Когда весь бюджет уходит на одну крутую экшн-сцену. Ты только посмотри, представь, сколько тут кадров! Это же нереально, просто жесть», он не говорил толком ничего, тихо смотрел со мной, жался головой к плечу, брал салфетки и сжимал мою руку.

Я решаю посмотреть один сериал, о котором он говорил, но который не предлагал посмотреть, будто предполагал, что я окажусь в такой ситуации, когда мне будет нечего делать и я решу что-то посмотреть, но не буду знать что, а за советом обращусь к нему. Ваня нечасто говорил о том, что мы откладывали на потом, поэтому я запомнил. Там было что-то про «бессмертного», но этого хватает, чтобы найти сериал, и после первой серии я понимаю, чем этот сериал так зацепил Ваню, почему он о нём говорил, но не предлагал смотреть: ему было бы слишком тяжело – он бы постоянно плакал от того, что всё то, что творится с главным героем, «горько и несправедливо», что он тоже заслуживает счастья и не должен страдать в одиночестве. Продолжая просмотр, я представляю, на каких моментах Ваня плакал бы ещё, что он мог сказать, как бы прокомментировал, восхитился рисовкой и постановкой боя, как бы улыбался и умилялся маленькой девочке, которая стала «мамой», как бы возмущался решением деревни и судьбе большого медведя, как – когда он ещё это мог, – смеялся. Ему нравятся такие истории – о становлении героя, человека, даже если этот человек – сущность, которая может принимать разные формы. Даже этой бесчувственной изначально сущности он может сопереживать и сочувствовать. В этом весь Ваня. А я... остаюсь равнодушным, не могу ничего испытывать, даже если очень стараюсь это почувствовать – сложно, слишком быстро события сменяют друг друга, я не успеваю сконцентрироваться на себе, всё моё внимание... уделено Ване, которого я представляю. За которого цепляюсь своими холодными руками. Почему-то они стали холодными. Ими я пишу каждый день сообщения Ване, что всё хорошо, всё нормально. Сначала я получаю от него ответы, но потом они урежаются.

Ещё через месяц я обживаюсь, привыкаю ко всему, заменяю пустые бутылки химии своими, купленными в ближайшем супермаркете, также приобретаю кастрюлю и сковороду, пару контейнеров и тарелок – мелочь, которая принадлежит мне и с которой больше возможности развернуться на кухне и сэкономить место в холодильнике.

Я пишу Ване раз в два-три дня. Этого достаточно, чтобы соблюдать наше соглашение, тем более что его ответы стали редким для меня явлением. Он читает, но ничего не отвечает. И это к лучшему: он не тратит на меня время, меньше думает обо мне, хотя иногда от него всё-таки приходят ответы: он спрашивает, как у меня дела, как на работе, не устаю ли я, нет ли проблем с квартирой. Я всегда пишу, что всё хорошо. Всё, если подумать, действительно хорошо, у меня нет проблем, я не устаю, хозяйка часто не заходит, соседи спокойные. У Вани... я ничего не спрашиваю. Чтобы он не тратил ещё время на меня. Со стороны это выглядит «некрасиво»: он задаёт мне вопросы, я отправляю ему однотипные сообщения и сам в ответ им не интересуюсь. Но так даже лучше, пусть он думает, что я эгоистичный человек, которого волную лишь я сам. В следующем месяце я начну писать раз в неделю, потом через две, три, месяц, и пропаду насовсем. Сотру своё существование с его радара, и он будет полностью свободен. Для меня это мало возможно, но для него – возможно точно.

И несмотря на то, что я думаю об этом, вбиваю это каждый день в свою голову, я всё равно иду к нему. Делаю вид, будто покупаю себе летние вещи – и я действительно их покупаю, – а потом чисто случайно иду в сторону его кофейни, адрес которой сохранил себе отдельно. Чтобы не потерять его за грудой «всё нормально» и «всё хорошо». Потому что изначально я не хотел, чтобы так всё кончалось.

Я захожу в кофейню. Она небольшая, все круглые столики заняты посетителями, около кассы, за которой стоял светловолосый парень, не похожий на Ваню, другие посетители. Слева от кассира находятся кофемашины, за ними работает девушка с длинным хвостом. Я подхожу к стойке, заглядываю, вижу бесчисленное количество разноцветных сиропов. Вани тут нет.

Девушка оборачивается, ставит стакан и кричит: «Глясе для Анжелики!», а потом замечает меня. Она бодро улыбается:

— Добрый день, что-нибудь подсказать?

Вопрос выбивает воздух. Я не сразу нахожу слова. «Анжелика» забирает напиток, обходя меня. Я роняю голову и достаю из кармана телефон. Захожу в «Телеграмм» и открываю дрожащим пальцем Ванину фотографию: там он младше, с широкой зубастой улыбкой, с прищуренными глазами, от которых тянутся маленькие лучики. От его пропитанного жизнью взгляда делается плохо. Показываю фото девушке:

— Ваня же... здесь работает?

— О, — говорит она, — да, здесь. Но сегодня у него выходной. И завтра тоже. — Она оборачивается к парню за кассой, кивает и подходит к кофемашине. — Он будет послезавтра, вроде, на две смены, — прикрикивает она, чтобы было лучше слышно. — У него то ли курсовая, то ли диплом. Зачастил он вообще. А чего ты ему не написал?

Почему я ему не написал? Потому что надеялся вместе с тем, что встречу его, что его на месте не окажется. Это я и получил. Вздыхаю, а воздуха немного не хватает.

— Я мимо... проходил. — Повышаю голос как она. — Думал, может, будет...

— Поняла-поняла. — Её голова качается вверх-вниз. — А ты, — она оборачивается и ставит стакан на стойку: — Эспрессо для Ани! Ты, — опять обращается ко мне, — не обижайся, просто, —прищуривается, — ты выглядишь старше его знакомых, обычно они – его одногодки, но ты же старше, верно?

Я киваю.

— Так... получилось, — отвечаю. — Спасибо, — нахожу нужное слово и ухожу.

Домой ноги сами несут – я уже давно забыл, что это за чувство такое. Даже время в метро проходит настолько незаметно, будто я потерял сознание и очнулся ровно тогда, когда мне надо было выходить. Под кожей на лице кипит кровь.

Знаю, я не должен был приходить. Я же сам хотел всё оборвать, сам сказал Ване, что не буду его впутывать и в итоге сам иду к нему на встречу. Я... без причины подрываюсь ночью, чуть ли не каждой ночью и после кошмара с орущей на меня матерью думаю о Ване: о том, как я хочу опять его увидеть, как хочу прикоснуться к нему, как мне плохо и одиноко без него, что без него я, кажется, ничего – абсолютно ничего не могу. То, что я испытываю близко к тоске и горечи – оно окрашено в серо-голубой цвет. Мне говорили, что для того, чтобы снова научиться испытывать чувства, мне в первую очередь нужно выучить, какие они бывают, а во вторую – научиться прислушиваться к себе и определять, где какое ощущение «локализуется» и называть его. То, что я испытываю долгими ночами, находится посередине груди – примерно там же, где и сердце, и там... ничего нет. Там я ничего не чувствую, оттуда всё вырвано, как из старого телевизора выдраны провода. Такие ночи не проходят быстро, они томят меня до утра, а потом мне надо делать вид, будто этого не было, и собираться на работу, или, что ещё хуже, остаться дома – остаться наедине с собой. Наедине со всеми теми мыслями, которые я обращаю к Ване.

Я жалок. Я сказал одно, а делаю другое. Я не могу ответить за свои слова. Нет ничего удивительного в том, что Ваня мне не верил – да и кто бы стал, если я сам этого не делаю?