Искры на коже
Комната Адель была святилищем, пропитанным тенями и теплом камина, но после погони она стала ареной, где их дыхание искрило, как порох. Адель стояла у стены, её пальцы всё ещё цеплялись за рубашку Дарио, её сердце колотилось, разрываясь между ненавистью и желанием. Его близость — жар его тела, хриплый шёпот «мышонок» — была ядом, который она пила, не в силах остановиться. Страх утонуть в нём толкнул её на отчаянный шаг, но не прочь, а ближе, на её условиях.— Останься, — выдохнула она, её голос был хриплым, дрожащим, но с вызовом, который заставил её глаза гореть. — Поспим вместе. Только сон. Без... этого.Дарио замер, его тёмные глаза сузились, но губы дрогнули в улыбке — не хищной, а почти нежной, с искрой удивления. Он наклонился, его дыхание коснулось её щеки, и Адель напряглась, но он лишь шепнул, его голос мурлыкал, как у зверя, спрятавшего когти:— Мышонок, ты играешь с огнём. Но я приму твои правила. Пока.Он отстранился, и Адель почувствовала, как жар на её щеках смешался с облегчением и разочарованием. Она отвернулась, скрывая дрожь, и направилась к гардеробу, где нашла пижаму — чёрные спальные шорты, облегающие её бёдра, и чёрный топик, открывающий её талию и плечи, подчёркивая её формы, но оставляя шрамы и синяки на виду. Она переоделась за ширмой, чувствуя его взгляд, как прикосновение, и вернулась, её тёмные волосы волнами падали на спину, а зелёные глаза пылали настороженностью и чем-то ещё, что она не хотела называть.Дарио ждал у кровати, держа аптечку. Его фигура, освещённая камином, была воплощением силы и опасности. Широкие плечи и мощная грудь, обтянутые чёрной рубашкой, подчёркивали его доминирование, а мускулистые руки, покрытые татуировками — чёрный дракон, обвивающий предплечье, кинжал с каплей крови на бицепсе, череп с розой на запястье — говорили о его криминальной жизни. Его пресс, видимый через расстёгнутый ворот, был высечен, как мрамор, с чёткими кубиками, ведущими к узкой талии. Ноги, сильные, как у атлета, натягивали ткань брюк, а на бедре виднелась татуировка волка, оскалившегося в прыжке. Маленькая гулька на голове, стягивающая тёмные, почти чёрные волосы, открывала его лицо: резкие скулы, шрам, тянущийся от левого глаза до крыла носа, как след когтя, и глаза, тёмные, как буря. Он снял рубашку, обнажив спину, где длинный шрам, извилистый, как река, пересекал кожу от лопатки до поясницы, рассказывая о боли, которую он пережил.Адель невольно задержала дыхание, её глаза скользили по его телу, по татуировкам, шрамам, мышцам, и жар разлился по её груди, как вино. Её собственная фигура, отражённая в зеркале за его спиной, была контрастом — хрупкой, но упругой, как лоза, выдержавшая бурю. Чёрный топик обтягивал её небольшую, но округлую грудь, подчёркивая её тонкую талию, а шорты открывали длинные, стройные ноги, покрытые лёгкими синяками. Её бледная кожа, как лунный свет, контрастировала с тёмными, почти чёрными волосами, падающими волнами до поясницы, а зелёные глаза, глубокие, как лес, горели смесью страха, силы и желания. Багровые отметины на шее от ошейника и запястьях от наручников были как клеймо, но её осанка, прямая, несмотря на боль, говорила о её несгибаемой воле.— Сядь, мышонок, — сказал Дарио, его голос был мягким, но с властной ноткой, которая не исчезала. Он указал на кровать, и Адель, стиснув зубы, подчинилась, её пальцы сжали край простыни. Она ненавидела его, но его забота была как яд, который она пила добровольно.Он опустился рядом, его колено коснулось её бедра, и она вздрогнула, но не отстранилась. Дарио открыл аптечку, выдавил мазь на пальцы и начал наносить её на её шею, где ошейник оставил багровые следы. Его прикосновения были нежными, почти мучительными, и Адель почувствовала, как её кожа горит под его пальцами. Он наклонился ближе, его губы внезапно коснулись её шеи, лёгким, тёплым поцелуем на отметинах, и она задохнулась, её тело напряглось, как струна.— Прости, мышонок, — прошептал он, его голос был хриплым, полным чего-то, что она не могла понять, и его губы двинулись к её запястьям, целуя багровые следы от наручников, медленно, как будто он пытался стереть её боль. Адель сжала кулаки, её ногти впились в ладони, но жар его губ, его дыхания, был сильнее её ненависти.Её рука, дрожащая, поднялась к его груди, её пальцы коснулись его пресса, твёрдого, как камень, и медленно провели по кубикам, чувствуя тепло его кожи, лёгкую шероховатость татуировок. Дарио замер, его дыхание сбилось, и его глаза, тёмные, как ночь, поймали её, полные голода. Адель отдёрнула руку, её щеки пылали, но его взгляд, его проклятая близость, не отпускали.— Достаточно, — выдавила она, её голос дрожал, и она отвернулась, скрывая смятение. Она ненавидела его, но её тело, предательское, хотело большего, и это пугало её.Дарио молча закрыл аптечку и лёг на кровать, его мускулистое тело растянулось рядом, татуировки и шрамы блестели в свете камина, как карта его жизни. Он повернулся к ней, его рука легла на простыню между ними, не касаясь, но достаточно близко, чтобы она почувствовала его тепло.— Ложись, мышонок, — сказал он, его голос был мурлыкающим, с лёгкой насмешкой, но без угрозы. — Ты хотела сон. Вот он.Адель легла, её тело напряглось, чёрные шорты и топик открывали больше кожи, чем она хотела, и она чувствовала его взгляд, как прикосновение. Они лежали рядом, их дыхание смешивалось, и комната сжималась вокруг них. Во сне Дарио повернулся, его рука скользнула к ней, обнимая её талию, притягивая ближе, и Адель, полусонная, не сопротивлялась. Его тепло, его запах — кожа, виски, что-то резкое — окутали её, как одеяло, и она, ненавидя себя, прижалась к нему, её голова легла на его грудь. Его сердце билось ровно, и в этот момент, в этой ночи, её ненависть утонула в его объятиях.Дарио, даже во сне, держал её крепко, его пальцы лежали на её талии, и его шрам, его татуировки, его сила были щитом, который она не хотела принимать. Адель закрыла глаза, её дыхание замедлилось, но она знала, что утро принесёт новую борьбу — с ним, с собой, с огнём, что горел между ними.