цена ее слова
Красная пыль Марса забивалась в мельчайшие щели дрифтеров, припаркованных у заброшенного рудника «Фобос-7». Ти, привыкшей к стерильной чистоте куполов, этот запах — смесь окисленного железа, старой пластмассы и чего-то неуловимо живого — казался диким и пьянящим. Он пах свободой. А ещё он пах им — Лео. Его запах, знакомый и родной, теперь неотделим был от этого марсианского праха.
После той первой, безумной ночи гонок по крышам и игры в догонялки с патрульными машинами, что-то между ними сдвинулось. Лёд неприступности Лео дал трещину. Теперь во время совместных дежурств он иногда позволял себе короткие, колкие шутки, а его взгляд, прежде всегда устремлённый вдаль, искал её глаза. Для Ти это было счастьем, от которого кружилась голова и перехватывало дыхание куда сильнее, чем от нехватки кислорода в скафандре. Она была влюблена, безнадёжно и безрассудно, и каждый её выход на поверхность был свиданием, даже если они лишь молча проверяли показания сейсмодатчиков.
Но в воздухе, точнее, в разрежённом марсианском воздухе, висело и нечто другое. Та самая лёгкая тревога, посетившая её в конце той авантюрной ночи. Она была как тонкая струна, натянутая где-то глубоко внутри, и время от времени она издавала едва слышный, но пронзительный звон.
Сегодня они патрулировали дальний сектор, где некогда кипела работа, а теперь царило запустение. Груды ржавого оборудования, похожие на скелеты доисторических животных, гигантские экскаваторы, застывшие в немом крике, и тишина, такая гнетущая, что даже шум систем жизнеобеспечения в шлеме казался навязчивым.
— Скучно, — произнесла Ти, подражая его интонации из их первой вылазки, и игриво толкнула его плечо своим плечом.
Лео обернулся. Сквозь стекло его шлема она увидела не уставшую усмешку ветерана, а тот самый, новый огонёк — озорной и опасный.
— Может, снова устроим гонки? — предложил он, и сердце Ти ёкнуло от предвкушения.
Но закончить фразу ему не дали.
Из-за груды искорёженного контейнера, словно тараканы из щели, высыпали четыре фигуры в потрёпанных, нестандартных скафандрах. Их движения были резкими, жадными. Один из них, высокий и тощий, с разбитым визором, заклеенным серебристой лентой, направил на них самодельный импульсный карабин.
— Эй, патрульные! — просипел он по общему каналу. — Не двигаться! Скидывайте всё ценное — оружие, батареи, чистите консоли. И maybe, мы вас целыми отпустим.
Ти замерла. Теория, учения, симуляции — всё это разом вылетело из головы. Перед ней была реальная угроза. Её пальцы инстинктивно потянулись к бластеру на бедре, но её опередил Лео.
Он не занял позицию. Не использовал укрытие. Не попытался вступить в переговоры, чтобы выиграть время. Вместо этого он сделал шаг вперёд, подставив себя под огонь. Его поза была вызывающей, почти театральной.
— Слышали, ребята? — его голос в её наушниках прозвучал с непривычной, почти ликующей дерзостью. — Они хотят, чтобы мы «не двигались».
И тогда он крикнул. Крик, который Ти слышала лишь в старых архивных записях, посвящённых земной поп-культуре XX века. Крик, полный нарочитой бравады и безумной энергии.
— КОБУНГА!
Сердце Ти на мгновение остановилось, а затем забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Это был её клич. Её безумный, ни на что не похожий девиз, который она выкрикивала в пылу тренировок, когда чувствовала, что всё идёт под откос, превращая потенциальный провал в стихийное представление. Она рассказывала ему об этом однажды ночью, смущаясь и смеясь, объясняя, что это значит — идти ва-банк с улыбкой на лице.
И теперь он кричал это. Кричал её слова, подражая её стилю.
Лео рванулся вперёд. Это не была выверенная атака патрульного. Это был ураган. Он не стрелял, чтобы обездвижить. Он бил. Бил прикладом бластера, бронированной перчаткой, ногой. Он швырял грабителей друг в друга, его движения были мощными, размашистыми и до абсурда неэффективными. Он тратил колоссальную энергию на зрелищные, но бесполезные пируэты, подставляя бока и спину.
Ти, очнувшись от шока, открыла огонь. Её выстрелы были точными, выверенными. Она прикрывала его, стараясь нейтрализовать угрозу, пока он носился в центре бури, которую сам же и создал. Она видела, как один из бандитов, пригнувшись, пытался подобраться к нему сбоку. Лео, увлечённый эффектным броском другого грабителя через капот заброшенного дрифтера, не заметил этого.
— Лео! Слева! — крикнула она.
Но было поздно.
Тощий бандит с заклеенным визором, которого Лео отшвырнул в начале схватки, поднялся. В его руках был не карабин, а длинная, грубо сработанная дубина с набалдашником из обломка металлической балки. Пока Лео, повернувшись к нему спиной, с криком «Кобунга!» обезоруживал последнего противника, бандит изо всех сил ударил его по спине.
Звук был тупым, тяжелым. Не такой, как от выстрела бластера. Это был звук металла, ломающего кевлар и биокерамику. Звук пробитой брони.
Лео издал короткий, сдавленный выдох. Его мощное тело на мгновение застыло, а затем он грузно рухнул на колено, опершись на руку.
Ти с криком бросилась вперёд. Её выстрел был молниеносным. Импульсная болта ударила бандита в плечо, и он с визгом отлетел в сторону. Остальные, видя, что игра проиграна, бросились наутек, скрывшись в лабиринте ржавых развалин.
Ти не преследовала их. Она упала на колени рядом с Лео.
— Лео! Лео, говори со мной!
Он медленно поднял голову. Его дыхание в наушниках было хриплым, прерывистым.
— Всё… в порядке, — он попытался встать, но его тело снова согнулось от спазма боли. — Видишь? Я же сказал… «Кобунга»… сработало.
Он попытался улыбнуться. Такая же улыбка, как тогда, на крышах — озорная, победоносная. Но сейчас сквозь неё проступала боль. Настоящая, физическая боль.
— Молчи, — прошептала Ти, её голос дрожал. Она запустила сканер на своем наручном дисплее, проводя им над его спиной. Система выдала тревожный сигнал. Не критические повреждения, но серьёзные. Ушиб внутренних органов, трещина в ребре, повреждение системы подвижности скафандра.
Он получил рану. Серьёзную. Его, непобедимого Лео, которого она считала скалой, ударом дубины уложил на лопатки какой-то жалкий грабитель.
И всё потому, что он не защищался. Потому что он прыгал и кричал, как клоун на арене, вместо того чтобы вести бой так, как учил её саму — хладнокровно, эффективно, без единого лишнего движения.
Она помогла ему подняться. Он опёрся на неё, и его тяжесть была невыносимой — не физической, а моральной. Он был слаб. Уязвим. И это была её вина.
Они молча шли обратно к своему патрульному роверу. Ти вела машину, её руки мертвой хваткой сжимали штурвал. Она чувствовала его взгляд на себе.
— Эй, Ти, — наконец произнёс он, его голос был слабым, но в нём все ещё звучали отзвуки того азарта. — Это было… весело, да? Настоящий бой.
Она не ответила. Она не могла. Слова застревали в горле комом из страха, вины и той самой тревоги, которая из тонкой струны превращалась в набат.
«Весело?» Он называл это весельем? Он чуть не погиб. Он мог бы умереть. И всё из-за чего? Из-за позы? Из-за крика? Из-за её дурацкого, детского девиза?
Она вспомнила его в ту первую ночь — ловкого, могучего ястреба в небе Марса. А затем — его ложь диспетчеру, такую лёгкую, такую естественную. И теперь — эту окровавленную спину и его попытку улыбнуться сквозь боль.
Он меняется. И я — причина.
Это осознание обожгло её сильнее, чем любой выстрел бластера. Она любила его. Любила того сурового, надёжного профессионала, который спас её когда-то в шторм. А сейчас она с ужасом наблюдала, как этот человек надевает маску безрассудного сорвиголовы, и эта маска начинала прирастать к его лицу.
Она помогла ему добраться до медпункта. Помогла снять скафандр. Когда она увидела огромный, багровый синяк, расползающийся по его мускулистой спине, её стошнило. Не от вида крови, а от осознания собственной ответственности.
Лео не жаловался. Он молча терпел, пока автомед обрабатывал рану. Потом повернулся к ней. Его лицо было бледным, но глаза горели.
— Спасибо, что прикрыла меня там, — сказал он тихо.
Ти лишь покачала головой. Она хотела закричать: «Защищайся в следующий раз! Будь осторожен! Перестань кричать это дурацкое слово!» Но она не могла. Потому что в глубине души её сжигал и другой, эгоистичный страх — страх, что если он снова станет прежним, осторожным и холодным, то между ними снова вырастет та стена, которую ей с таким трудом удалось немного разрушить.
Она молча вышла из медпункта, оставив его на попечение автомеда. Её собственная тревога теперь была не лёгкой. Она была тяжёлой, как весь Марс, давящей на плечи. Это был не просто «тревожный звонок». Это был первый удар по тому хрупкому миру, который она построила вокруг своей любви. И она с ужасом понимала, что это может быть только началом.