дно
Заброшенные доки пахли ржавым металлом, соленой водой и чем-то протухшим, сладковатым — запахом гниющей рыбы и городских отбросов. Лео стоял на краю пустой угольной баржи, вглядываясь в густую предрассветную мглу. Городской шум был отсюда приглушенным, далеким, как воспоминание. Именно этого он и хотел — тишины. Чтобы никто не доставал. Никто не читал нотации. Никто не смотрел на него с ожиданием или, что было еще хуже, с жалостью.
Его тело горело. Не от ран — физически он был почти цел после стычки с Футами. Оно горело от стыда. Стыда за свою слабость в переулке. Стыда за то, как он оттолкнул Ти. Ее лицо, искаженное болью и неверием, стояло перед ним, как незаживающий ожог. Он сжал рукояти мечей до хруста в костяшках.
«Убирайся».
Он сказал это. Он действительно сказал это ей. Человеку, который... который...
Он тряхнул головой, с силой выгоняя образ ее глаз, полных слез. Нет. Он не мог думать об этом. Слабость. Все это — слабость. Привязанности, ответственность, любовь... Они делали тебя уязвимым. Они тянули тебя на дно. Он должен был быть свободным. Холодным. Острым, как лезвие его катаны. И ничего более.
Глухой, рычащий смех, донесшийся из-за горы ржавых контейнеров, вырвал его из размышлений. Голос был грубым, знакомым и откровенно тупым.
«Слышь, Рокстеди, черепаший след! И воняет тоже, как черепаха!»
Второй голос, более высокий и скрипучий, тут же подхватил:
«Точно он,Бэбоп! Один! Без своих занудных братьев!»
Из тени вышли двое. Бэбоп, массивный кабан-мутант, почесывал свой огромный клык, его маленькие глазки сверкали злобным весельем. Рокстеди, худой и вертлявый носорог, потирал руки, его рог тускло блестел в тусклом свете.
Лео почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не случайная встреча. Они выследили его. Или он сам, в своем ослеплении, пришел прямо в их логово. Идеально.
«Что, зеленый, потерялся? — просипел Рокстеди, приближаясь. — Или твои братья наконец-то выгнали зануду?»
Обычно Лео проигнорировал бы их тупые подначки. Нашел бы слабое место, составил бы план, координировал бы атаку с командой. Но сейчас... Сейчас эти слова попали точно в цель. Зануда. Выгнали.
Ярость, которую он так тщательно подавлял, вырвалась наружу. Чистая, неконтролируемая, ослепляющая.
«Я не нуждаюсь в них, чтобы разобраться с такими ублюдками, как вы!» — проревел он и, не раздумывая, ринулся в атаку.
Это не был бой. Это был ураган. Лео обрушил на них всю свою боль, весь гнев, все отчаяние. Он не парировал, он атаковал. Не уворачивался, а прорывался вперед, принимая удары на себя, лишь бы нанести свой. Его мечи сверкали, выписывая смертоносные дуги, но в них не было привычной изящной точности. Была только грубая, разрушительная сила.
И сначала это сработало. Его ярость застала мутантов врасплох. Он пропахал мечом по броне Бэбопа, заставив того отступить с удивленным хрюканьем. Рокстеди он ударил рукоятью в горло, прервав его скрипучий смех.
«Вот так! — кричал Лео, чувствуя пьянящий вкус мнимого превосходства. — Видите? Без их планов! Без их помощи! Я сильнее один!»
Но мутанты были сильны, тупы и живучи. Шок прошел, и они адаптировались. Они поняли, что перед ними — не слаженный боец, а обезумевший берсерк.
Бэбоп, разъяренный, опустил голову и ринулся в таран. Лео, вместо того чтобы уклониться, попытался принять удар. Это была ошибка. Удар был сокрушительным. Его отбросило на несколько метров, он ударился спиной о металлический контейнер, и весь воздух с силой вырвался из его легких. Звезды заплясали перед глазами.
«Сильный? — проворчал Бэбоп, приближаясь. — Ты просто крикливая мушка!»
Пока Лео пытался отдышаться, Рокстеди атаковал с фланга. Его рог зацепил Лео за ребра, и он почувствовал, как что-то хрустнуло внутри. Острая, жгучая боль пронзила его бок. Он застонал и едва успел отклонить следующий удар Бэбопа, но сила удара все равно выбила один из его мечей из руки. Оружие с звоном упало в воду между баржей и причалом.
Лео откатился в сторону, хватая ртом воздух. Боль в боку была огненной. Он понимал, что его ярость иссякла, оставив после себя лишь леденящий ужас и физическую немощь. Он огляделся. Он был один. На барже. С двумя озлобленными мутантами. И его меч лежал на дне грязной воды.
«Мне не нужна помощь. Я сильнее один.»
Ложь. Это была горькая, отвратительная ложь.
Рокстеди хихикнул, видя его страх. «Что, лидер? Кончились идеи? Жаль, что твой умный братишка не здесь, чтобы тебе помочь!»
Бэбоп поднял здоровенную дубину, валявшуюся на палубе. «Давайте прихлопнем муху и пойдем завтракать».
Лео отчаянно поднял оставшийся меч. Его рука дрожала. Он пытался найти слабость, тактику, выход. Но его разум, отравленный неделями самобичевания и отрицания, был пуст. Он видел только два наливающихся кровью глаза кабана и острый, направленный на него рог.
Он понял. Слишком поздно. Его «свобода» была ловушкой. Его «сила» — иллюзией. Он не был сильнее один. Он был уязвимее. Смертельно уязвимым.
Мысль о том, что он умрет здесь, в грязи, один, без своих братьев, без нее... без Ти... была невыносимой. Это был не геройский конец лидера. Это был жалкий, никому не нужный конец дурака, который слишком поздно все понял.
Бэбоп занес дубину. Рокстеди приготовился к броску.
Лео закрыл глаза, инстинктивно поднимая меч для последнего, бесполезного парирования. В голове пронеслись образы. Улыбка Микки. Концентрация Донни. Яростная преданность Рафа. И ее лицо... не искаженное болью, а улыбающееся, каким он видел его тысячу раз до того, как все пошло наперекосяк.
Прости, — подумал он, не зная, к кому обращается. Ко всем им. И в первую очередь — к ней.
Монолог Лео: Глубина Падения
Тишина. Наконец-то эта оглушительная, давящая тишина. Не слышно приглушенных споров Донни и Рафа. Не слышно вечного щелканья клавиатуры. Не слышно ее шагов... Ее дыхания. Только я и этот проклятый город. Именно этого я хотел, да? Свободы. Так почему же внутри так пусто? Почему эта свобода похожа на изгнание?
Они смотрят на меня. Все они. Я вижу их глаза. Донни — с немым вопросом, с разочарованием в своем «логичном» мире. Раф — с подавленной яростью, он всегда верил в силу, а я своей слабостью плюю на эту веру. Микки... он просто смотрит, и в его взгляде больше боли, чем во всех их словах. И она... Ти.
Боже, Ти. Ее лицо. Я видел боль. Видел шок. Но хуже всего было видеть... понимание. Как будто она видела насквозь всю эту хлипкую конструкцию, всю эту ложь, что я пытался выстроить. И когда я оттолкнул ее... это был не просто жест. Это был крик. Крик загнанного в угол зверя, который кусает руку, протянутую для помощи. Я видел, как в ее глазах погас свет. Тот самый свет, что согревал меня все эти месяцы. И я сделал это своими руками.
«Слабый». Это слово жгло меня изнутри. Я ненавидел его. Ненавидел ту часть себя, что нуждалась в одобрении, в поддержке, в... любви. Это делало меня уязвимым. А лидер не может быть уязвимым. Лидер — это скала. А я? Я трескаюсь по швам. Каждое решение, каждая ночь, проведенная в раздумьях, каждая жизнь на моей совести... они точили меня, как вода камень. И я не мог больше.
Стать этим... циником, этим задирой... это было так просто. Как сбросить тяжелый плащ. Перестать думать. Перестать чувствовать. Просто быть... пустотой. Пустота не болит. Пустота не боится. И в своем ослеплении я думал, что это и есть сила.
А теперь... теперь я здесь. Вонь мазута и гнили — идеальный фон для моего падения. Эти тупые рожи Бэбопа и Рокстеди... они как воплощение всего того хаоса, что я выпустил на волю. Их подначки — «зануда», «выгнали» — попали в самую сердцевину. Потому что в этом был жалкий кусочек правды. Я сам себя выгнал. Из дома. Из их сердец. Из ее объятий.
И эта ярость... она была такой сладкой. Она жгла все изнутри, выжигала стыд, страх, боль. Она кричала: «Смотрите! Я силен! Мне не нужен никто!». Но это был обман. Пиррова победа. Пламя ярости выжгло все топливо и оставило после лишь пепел и холод.
Удар... он не просто отбросил меня. Он выбил из меня всю эту иллюзию. Хруст ребер... это был звук ломающейся маски. Боль... это было жгучее, неоспоримое доказательство моей слабости. Не слабости бойца, а слабости человека, который заблудился в собственной душе.
Я лежу здесь, и мне нечем дышать. Не только из-за ушиба. От осознания. Осознания того, что я уничтожал не «старого» Лео. Я уничтожал самого себя. Того, кем я был. Того, кем я мог бы стать. Ради чего? Ради призрачной свободы, которая оказалась одиночной камерой?
Их насмешки доносятся сквозь звон в ушах. «Кончились идеи?» Да. Кончились. Потому что все мои идеи, все планы всегда рождались из одной мысли — защитить их. А без них... мой разум пуст. Я — пустая оболочка, вооруженная мечом, который не могу удержать.
Они сейчас убьют меня. И это будет так... нелепо. Так глупо. Не в великой битве, не жертвуя собой за других. А здесь, в грязи, из-за собственного упрямства и гордыни. Из-за того, что я был слишком труслив, чтобы признать свою боль. Слишком горд, чтобы попросить о помощи.
Я закрываю глаза. И передо мной не лица врагов. А их лица. Всех, кого я предал. И ее лицо. Не с болью. А улыбающееся. Каким я видел его тогда... до того, как все сломал.
Простите. Простите меня. Я так испугался. Испугался не оправдать ваших надежд. Испугался, что я — не тот лидер, которого вы заслуживаете. И в своем страхе я стал тем, кого вы точно не заслуживаете.
Прости...
Это была не мысль. Это был последний, отчаянный стон его души, затерявшийся в свисте занесенной дубины и злобном хихиканье. Концом должна была стать не победа, а осознание полного, безоговорочного поражения. И самое страшное было в том, что наказание полностью соответствовало преступлению. Он хотел быть один. Теперь он был один. Совсем.