Глава III. Паутина Тишины
После громких событий сто шестого года наступили долгие, тихие годы. Хроники едва упоминают их, ибо не было в них ни великих битв, ни громких указов. Но в этой обманчивой тишине, в тени дворцовых гобеленов и шёпоте Малого Совета, плелась куда более грозная туча: битва за руку наследницы престола и будущее Семи Королевств.
Принцесса Ингелия взрослела, превращаясь в деву, чья судьба волновала весь двор. Семь Королевств ждали решения, но каждый предложенный союз разбивался о препятствия придворных замыслов.
Когда королева Алисента или её сторонники предлагали брак с южным лордом, лорд Корлис Веларион, Морской Змей, с ледяным спокойствием напоминал о необходимости равновесия сил. Но стоило Корлису намекнуть на союз с его домом — брак Ингелии с его сыном Лейнором, — как «зелёная» партия возражала, ссылаясь на благо короны. За их словами читался страх: отдать наследницу и её дракона Итрикса Веларионам означало породить силу, способную затмить сам Железный Трон.
Король Визерис, в своей ненависти к распрям, видел в этом лишь повод медлить, желая, как поговаривали, уберечь дочь от уз брака. Но это отцовское чувство обернулось пагубным бездействием, позволив фракциям укрепить свои позиции.
В этом политическом затишье принцесса Ингелия, некогда лишь тень в игре лордов, незаметно для многих сама стала игроком. Годы на заседаниях Малого Совета научили ее слушать, а природный ум — понимать скрытые мотивы. Когда ей предлагали союз с южным лордом, она с учтивостью соглашалась с доводами лорда Корлиса. Когда же речь заходила о Дрифтмарке, она с той же сдержанностью повторяла слова Алисенты. Так, искусно обращая доводы сторон друг против друга, она избегала один союз за другим, выигрывая время — ещё год, ещё месяц драгоценной свободы.
В эти же тихие годы и сама королева Алисента претерпела глубокую перемену. Её положение укрепилось с рождением ещё двоих детей: принцессы Хелейны и принца Эймонда. Каждый новый ребёнок был для короля радостью, но для Алисенты, как отмечали наблюдатели, становился новым оплотом в той невидимой твердыне, что она возводила для защиты будущего своего дома. Все чаще она искала утешения и силы в вере. Септон Венциан, наблюдавший за ней, оставил в своих размышлениях такие строки:
«Материнство, говорят, величайший дар Семерых. Но в стенах этого замка не становится ли оно и величайшим бременем? Я смотрю на нее, окруженную своими детьми, и вижу не просто королеву, но душу, что возводит вокруг своего потомства тихую крепость. Крепость веры против шепота Древней Валирии... Но я вопрошаю себя: может ли молитва матери о возвышении ее сына не стать, в глазах богов, молитвой о низвержении дочери другого?»
Тихие годы не могут длиться вечно. Сеть интриг стягивалась, и вскоре на поле танца престолов должна была явиться новая фигура, но прежде, с него была сметена старая.
В сто девятом году от Завоевания Эйгона лорд Отто Хайтауэр, после многих лет верной службы, был смещён с поста Десницы Короля. Причины сего, как водится, укрылись за стенами Малого Совета, породив ропот при дворе. Одни шептались, что лорд Отто слишком рьяно продвигал интересы своего внука, принца Эйгона, утомив короля, стремившегося к миру в семье. Другие утверждали, что он неустанно побуждал Визериса к жёстким мерам против принца Деймона, чья война на Ступенях обретала всё большую дерзость.
Боуэн Торн, видевший в этом лишь очередную перестановку в бесконечной игре, записал в своих заметках:
«Убрали старого лиса. Король устал от его шепота. Думал, поставив на его место лорда Стронга, человека честного и прямого, он обретет покой. Глупец. Тишина во дворце — это лишь время, когда змеи таятся в тени.»
На место Отто Хайтауэра был назначен Лионель Стронг, лорд Харренхолла, известный своей учёностью и честностью. В это же время ко двору прибыл его старший сын, сир Харвин Стронг, прозванный Костоломом за недюжинную силу.
Отставка отца стала для королевы Алисенты тяжким ударом. Она видела в этом не просто смену Десницы, но вызов влиянию её дома и, что важнее, будущему её сыновей. В тот миг, как полагают иные, в юной королеве что-то надломилось. Её мягкость сменилась сталью, а страх за детей обратился в холодную решимость.
Ответ Алисенты не заставил себя ждать. Проявив новообретённую волю, она испросила у короля милости. Вскоре после отъезда Отто Хайтауэра в Королевскую Гавань прибыл её старший брат, сир Гвейн. Ему был пожалован пост Капитана Гвардии Красного Замка — должность, что дала дому Хайтауэров власть над внутренней безопасностью твердыни. Приказ о назначении был отдан с не свойственной королеве прежде холодной твердостью. Этим тихим, но твёрдым ходом королева ясно дала понять: пусть её отец покинул двор, башня Хайтауэров стоит неколебимо, и её свет не угаснет в тенях интриг.
Пока королева Алисента ткала свою сеть из веры и долга, возводя твердыню для своих детей в мире смертных, принцесса Ингелия, наследница Железного Трона, вела скрытую борьбу, неведомую даже самым зорким глазам двора. Её битвы разворачивались не в тронном зале, но в тишине её покоев, под покровом теней.
С годами её отчуждённость обрела тревожные очертания. Фрейлины шептались, что принцесса давно спит неспокойно. Она стала чаще искать уединения в септе, часами стоя на коленях перед ликами Семерых. Септон Венциан, наблюдая её бледное лицо, записал:
«Что за бремя гнетёт эту юную душу? В её глазах — не страх перед кознями двора, но нечто древнее, что смотрит сквозь завесу мира и видит лишь тьму.»
Архимейстер Рунцитер отмечал, что принцесса всё чаще просила отвары для сна, сетуя на «видения, что тревожили её покой». Но ни септон, ни мейстер не могли постичь их природы. Ибо кровь Древней Валирии, как гласят свитки, несёт не только власть над драконами, но и дар — или проклятие — зреть то, что сокрыто. Именно драконьи сны — смутные, тревожные и пророческие видения, наследие её крови — посещали юную наследницу. Иные шептались, что начались они в год сто шестой, после находки тех трёх таинственных яиц, словно те разожгли в ней древнюю искру.
* * *
Ночь в покоях Ингелии была душной, несмотря на прохладный ветерок из приоткрытого окна. Тишина давила, нарушаемая лишь далеким криком ночной птицы и ровным дыханием фрейлины в соседней комнате. Ингелия лежала на спине, глядя в балдахин над кроватью, и боялась закрыть глаза. Она знала, что ждет ее там, во тьме за веками. Холод, который не мог согреть ни один очаг.
Она боролась, цепляясь за реальность — за узор на гобелене, за скрип половицы, за далекий звон колокола. Но усталость, накопленная за бессонные ночи, была сильнее. Веки налились свинцом, и она провалилась. Не в сон, а в падение.
Тьма падает, тяжёлая, как пепел, и глушит свет звёзд. Лёд рвёт, как клыки, острый, как чёрное стекло, и хрустит, как кости под снегом. Ветер воет, полный голосов, что не из уст, и в нём тонет рёв Итрикса, чьи крылья рвутся в стуже. Тени движутся — не плоть, но лёд, с глазами, что сияют, как мёртвые звёзды. Снег ложится, как саван, хороня север под собой. Драконы кружат в вышине, но их пламя гаснет, чешуя трескается, а кровь стынет на ветру. Золотое пламя горит — но, разделённое, оно слабеет; и тьма смеётся, пожирая свет. Чешуя Итрикса ломается, падает, как звёзды, и пахнет гнилью, что ползёт из трещин. Ворон каркает, клюёт трон, и железо крошится. Кровь дракона должна пылать, но её знамя истлело. Шёпот разбитых уст звенит, как разбитое стекло, и кругом лишь морок, что душит.
Ингелия резко села в постели, хватая ртом воздух. Крик застрял в горле. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Холодный пот покрывал лоб, а простыни казались ледяными. Тьма в комнате была той же, что и во сне — живой, наблюдающей. Она подтянула колени к груди, дрожа, и пыталась унять стук собственных зубов. Это был не просто дурной сон. Это была правда.
* * *
Можно лишь предполагать, как эти смутные, пугающие образы изменили юную принцессу. То, что ранее было полем для искусных политических маневров, теперь казалось ей лишь игрой в тени перед лицом истинной, надвигающейся ночи.
Ее интерес, прежде рассеянный по истории Валирии, обрел новое, неожиданное направление. Она все так же проводила долгие часы в библиотеке, но пергаменты, что ложились на ее стол, изменились. Древние предания о Первых Людях, забытые легенды о Долгой Ночи и все, что касалось суровых земель Севера и дома, что правил ими испокон веков, — вот что теперь занимало ее ум. Север перестал быть для нее лишь одной из семи частей королевства. Он стал загадкой, которую ей нестерпимо хотелось разгадать.
Так, в тишине библиотеки, среди шелеста древних свитков, в уме наследницы Железного Трона зародился первый, неожиданный росток замысла. Еще не план, не твердое решение, но стремление, направленное на Север и таящуюся там тьму из ее видений. И это стремление, как гласят последующие события, изменит судьбу не только ее самой, но и всего Вестероса.