Сестра моя, Королева моя

Сто двенадцатый год от Завоевания Эйгона начался не с празднеств, но с гнетущей тишины, что последовала за роковым решением короля. В Малом Совете, где тени от Железного Трона, казалось, стали длиннее и холоднее, Визерис I Таргариен объявил о помолвке своей наследницы, принцессы Ингелии, с ее сводным братом, принцем Эйгоном. Хроники отмечают, что лорды приняли весть молчаливым поклоном. Но те, кто присутствовал там, позже шептались о том, как лорд Лайонел Стронг, Десница, лишь тяжело вздохнул, уставившись на свои сцепленные пальцы, а лорд Лиман Бисбери, Мастер над монетой, нервно кашлянул в кулак. Королева Алисента, прежде сидевшая прямо, едва заметно расслабила плечи, а лорд Корлис Веларион, по словам сира Боуэна Торна, «смотрел на короля так, словно тот только что плюнул на герб его дома».

Великие лорды, покинувшие Совет, хранили учтивое молчание, но их свиты уже к вечеру разнесли по тавернам первые оценки. Лорд Джаспер Уайлд, верный сторонник Хайтауэров, был замечен в оживленной беседе с лордом Ланнистером, их улыбки были слишком широки для столь серьезного события. Напротив, сир Боремунд Баратеон, чей дом был связан с Таргариенами узами крови, лишь хмуро буркнул что-то о «детских играх» и покинул зал, громко стуча сапогами. Лорд Гровер Талли, всегда осторожный, ограничился вежливыми поздравлениями королю, но избегал взгляда как королевы, так и лорда Корлиса, словно боясь обжечься.

Так закончилась эпоха затишья. И почти сразу же, словно грозовой фронт, что неумолимо надвигается на побережье, на доску вернулась самая непредсказуемая фигура. Принц Деймон Таргариен. Весть о его возвращении опередила его самого, прилетев на крыльях воронов и перешептываниях купцов. Говорили, что война на Ступенях окончена, что Триархия сломлена, а Порочный Принц, самолично сразивший Крабокормильца, был коронован своими людьми Королем Узкого Моря.

Двор замер в ожидании. Никто не знал, чего ждать: явится ли он как бунтарь, требующий признания своего нового титула, или как блудный брат, ищущий прощения. День его прибытия вошел в анналы. Говорят, когда алый дракон Караксес пронесся над Королевской Гаванью, его рев заставил умолкнуть даже колокола Великой Септы.

Он вошел в тронный зал один, без свиты, но каждый его шаг отдавался эхом в наступившей тишине. На голове его покоилась грубая корона из плавника и кости, а за спиной волочился по камням легендарный валирийский меч, Темная Сестра. Он прошел мимо застывших лордов, мимо побелевших лиц Хайтауэров, и остановился у подножия Железного Трона. Там, под взглядом всего двора, он опустился на одно колено, снял свою костяную корону и положил ее к ногам короля.

Септон Венциан, видевший в этом акте нечто большее, чем просто политический театр, позже писал:

«Был ли то жест смирения или величайшей гордыни? Он отдал одну корону, чтобы приблизиться к другой. Он склонил колено перед братом, но взгляд его был обращен на трон. В тот миг я молился не за принца, но за короля, ибо нет бремени тяжелее, чем прощение, данное тому, кто его не ищет».

Король Визерис, чье сердце жаждало лишь мира за своим столом, увидел в этом то, что так страстно желал увидеть — возвращение блудного брата. Он спустился с трона, поднял Деймона с колен и обнял его под изумленные взгляды двора. Корона Узкого Моря была принята не как трофей, а как символ оконченной войны, а сам Деймон был восстановлен в своих правах при дворе.

И тогда король повелел устроить празднество. Пир, что должен был отпраздновать и возвращение брата, и помолвку дочери, и стать символом единства дома Дракона. Но, как ядовито заметил позже сир Боуэн Торн, «пытаться смешать огонь и воду в одном кубке — верный способ получить лишь шипение и пар». Хроники лишь сухо отмечают, что пир состоялся. Истина, как всегда, осталась скрыта за улыбками и недомолвками. Но колесо судьбы в тот вечер было приведено в движение. А оскорбление, нанесенное дому Веларион помолвкой Ингелии, требовало ответа. И лорды, что еще колебались, теперь должны были выбирать, к какому столу подойти в следующий раз.

* * *

Зал гудел от звона кубков и приглушённых разговоров, но принцесса Ингелия, застывшая между отцом и юным Эйгоном, чувствовала себя призраком на собственном пиру. Тяжесть помолвки, словно камень, давила на грудь. Через весь зал Эйнис беззаботно смеялась над словами Лейнора Велариона; её одно лишь отсутствие за высоким столом было тихим, но красноречивым вызовом. Внезапный взрыв хохота донёсся с того конца стола, где сидел Деймон; он развлекал Королевскую Гвардию какой-то кровавой историей со Ступеней. Его фиолетовые глаза на пол-удара сердца метнулись к ней — понимающие, насмешливые, — прежде чем он снова отвернулся. Его возвращение не было случайностью; в действиях Деймона случайностей не бывало.

Она слегка наклонилась к Визерису, её голос был едва громче шёпота.

— Отец, могу ли я удалиться пораньше? Этот день утомил меня.

Лицо короля было красным от вина. Он хлопнул Ингелию по плечу, не замечая напряжения под своей рукой.

— Что такое? Ночь едва началась! — его смех прогремел, привлекая взгляды ближайших лордов. Для него пиры были бальзамом для души, а не бременем. — Останься, — настоял он, подталкивая к ней её кубок. — Пусть они видят свою будущую королеву.

Королева Алисента, сидевшая рядом, наблюдала за этим разговором с тихим интересом. Её взгляд на мгновение метнулся к Эйгону, который ёрзал рядом с Ингелией, больше заинтересованный в медовых фигах на своей тарелке, чем в тяжести корон или помолвок.

Она отпила вина и обратилась к Ингелии, глядя куда-то поверх её головы.

— Король прав, — пробормотала она, её голос был холодным и обдуманным. — Королевство живёт символами. И сегодня ты — один из них.

Ингелия поднесла кубок к губам. Вино на вкус было горьким.

Внезапно перед высоким столом возник лорд Лео Тирелл. Молодой рыцарь Простора славился обаянием и амбициями — и то, и другое сияло в его улыбке и в золотом шитье виноградных лоз на камзоле.

— Принцесса, — сказал он, его голос был сладким, как летнее вино, — удостоите ли вы меня танцем?

Визерис радостно подпрыгнул.

— А! Иди, моя дорогая. Танец разгонит твои думы.

Желудок Ингелии сжался в узел. Взгляд лорда Лео казался прилипчивым, его любезность — фальшивой. Краем глаза она уловила насмешливый взгляд Деймона, заметила, как Эйнис что-то шепчет Лейнору, наблюдая. Даже неподвижность Алисенты ощущалась как пристальное внимание.

Она заставила себя выдавить хрупкую улыбку.

— Вы слишком добры, милорд, но...

— Принцесса будет рада, — властно перебила Алисента, и её улыбка стала доброжелательной и непроницаемой.

Отказ не был вариантом. Взгляд Алисенты нашел ее брата, сира Гвейна, стоявшего среди гостей. Едва заметный кивок был всем приказом, который требовался.

Ингелия медленно поднялась. Лорд Лео протянул руку, его ухмылка стала шире от триумфа. Музыканты играли мелодию из Хайгардена, сладкую и насмешливую.

А тем временем за другим столом принцесса Эйнис откинулась на спинку стула, вальяжно вращая в кубке тёмное дорнийское вино. Её фиолетовые глаза поблёскивали озорством. Лорд Корлис Веларион — неутомимый рассказчик — только что закончил историю о лисенийском купце и «волшебном» попугае, изъяснявшемся исключительно высоковалирийскими ругательствами.

— И что вы сделали с птицей? — спросила Эйнис, изогнув бровь.

Корлис усмехнулся.

— Научил его называть этого человека вором каждый раз, когда тот входил в порт.

Эйнис откинула голову назад и рассмеялась — резким, несдержанным смехом. На этот звук даже Лейнор, который слушал вполуха, ковыряясь в еде, поднял голову от удивления.

— Боги, лорд Корлис, — выдохнула она, смахивая несуществующую слезу, — знай я, что пиратство столь увлекательно, я бы давно угнала корабль.

— Ещё можешь, — возразил он, поднимая свой кубок. — В Королевской Гавани полно дураков с лодками.

Она с ухмылкой чокнулась с ним.

— Заманчиво. Но мой дракон, поди, взревнует.

— Ах, да, — Корлис усмехнулся. — Единственное преимущество, кое у тебя есть.

— Пока что, — парировала Эйнис, и глаза её вспыхнули. — Дайте мне пару лет да флот — посмотрим, кто будет владеть морями и небом.

Ухмылка Эйнис стала шире, когда Корлис снова разразился гулким смехом. Через стол Лейна Веларион, слушавшая с тихим удовольствием, склонилась вперёд.

— Осторожнее, отец, — поддразнила она, — а то она заставит тебя переписать на неё Дрифтмарк к десерту.

Когда Ингелия и лорд Лео пронеслись мимо, музыку прорезал громкий голос Деймона, насмешливо наблюдающего за их танцем.

— Ах, поглядите-ка! В Хайгардене всегда любили красивые вещицы!

Свита вокруг него разразилась хохотом, похожим на карканье. Однако остальные лорды и леди в зале лишь повели бровью, молчаливо переглянувшись.

Деймон поднялся, оставив свой кубок и хохочущих лордов на полуслове. Он неспешно, но целеустремлённо направился к танцующим. Эйнис склонила голову к Корлису, понизив голос.

— Спорим, сколько минут пройдет, прежде чем мой дядюшка либо затеет драку, либо соблазнит чью-нибудь супругу?

Корлис нарочито сощурил глаза в раздумьях.

— Пять золотых драконов на то, что он сделает и то, и другое до следующей смены блюд.

Эйнис ухмыльнулась и осушила свой кубок до дна.

— По рукам.

Глаза Эйнис следили за тем, как Деймон приближается к Ингелии — к её сестре, зажатой в объятиях навязчивого Тирелла. В груди у неё закипело что-то горячее и беспокойное. Деймон был единственным, кто никогда не смотрел на неё как на вторую дочь. В детстве он сажал её на колени, рассказывал о Валирии и трепал по волосам так, словно она что-то значила. А потом — исчез. Ушёл на войну, оставив лишь пустоту, в то время как, по слухам, Ингелии он шептал слова и послаще.

Но теперь она не была маленькой. Теперь у неё был Веймор. Теперь она могла заставить его посмотреть на неё.

Она поднялась из-за стола без единого слова и плавно, словно обнажённый клинок, преградила Деймону путь.

— Дядя, — её голос был само радушие. — Если бы вам нужен был партнёр для танца, который не наскучит вам до слёз, могли бы и меня спросить.

Гул зала немного стих. Даже музыканты сбились на пол-такта.

Деймон медленно опустил на неё взгляд. Усмешка не дрогнула, но в глазах вспыхнул острый интерес.

— Эйнис, — его голос был низким, почти одобрительным. — Всё так же требуешь внимания, как птенец, что клянчит объедки.

Она не моргнула.

— А вы всё так же крадётесь, словно кот, упустивший мышь.

Мгновение тишины. Затем Деймон рассмеялся — резко, беззаботно, — прежде чем схватить её за запястье и потащить к танцующим.

— Ладно, — проворчал он ей на ухо, пока музыка набирала силу. — Покажи, на что способна наездница Веймора.

Танцевальная площадка Красного Замка превратилась в бурлящий вихрь шёлка, стали и кипящего напряжения, когда музыканты заиграли разудалую мелодию — её ритм был заразителен, её темп — дерзок. Лорды и леди побросали свои кубки, чтобы присоединиться к веселью, их смех и топот слились с гулом барабанов и лютен.

Деймон закружил её так, что юбки взметнулись, словно крылья, и она рассмеялась в голос.

— Всё ещё думаешь, что можешь за мной угнаться? — поддразнил он, его дыхание было непозволительно близко у её уха.

— Всё ещё думаешь, что не могу? — парировала Эйнис, впиваясь пальцами в его плечо, в точности повторяя каждый его шаг.

Мимо проплыл силуэт Ингелии. Каждый поворот под цепким взглядом лорда Лео был для Ингелии пыткой. Она видела, как Деймон и Эйнис кружатся в своем собственном, диком танце — не просто танец, а заявление, вызов, брошенный всему двору. Они были огнем, единым и неукротимым, в то время как она была лишь ледяной статуей, которую передавали из рук в руки. Холодная ярость — редкая гостья в ее сердце — смешалась с горьким чувством одиночества. В этот миг она ненавидела их обоих за их свободу.

Краем глаза она увидела, как к ним приближается сир Гвейн Хайтауэр. С учтивой, но неоспоримой улыбкой он перехватил ее руку прямо посреди танца.

— Лорд Лео, королева просит вас оказать ей внимание, — солгал он, и Тирелл, не смея ослушаться, отступил с поклоном.

Теперь её вел Гвейн. Его хватка была крепкой, но уважительной.

— У вас такой вид, будто вы предпочли бы быть где угодно, но не здесь, — пробормотал он, с удивительной лёгкостью уводя её в новый танец.

Ингелия резко выдохнула, её плечи слегка расслабились.

— Это так очевидно?

— Только для тех, кто умеет смотреть, — его взгляд на мгновение скользнул в сторону Алисенты.

Призрак улыбки коснулся губ Ингелии.

— И пусть.

Шёлк её платья шелестел по полу, пока Гвейн вёл её, его рука на её спине была тёплой и твёрдой — надёжной так, как казалось почти чуждым.

— Расслабьтесь, принцесса, — пробормотал он так тихо, что слова были слышны лишь ей одной. — Не каждый танец должен быть битвой.

Ингелия не ответила, но впервые за вечер позволила себе выдохнуть. Когда он закружил её и снова притянул к себе, она не сопротивлялась движению, позволив шагам нести её, как лист по течению, хотя бы этот раз.

За всем этим с высокого стола внимательно следил взгляд Алисенты Хайтауэр. Её пальцы сжали нетронутый кубок. Сперва вид принцессы, расслабляющейся в обществе её брата, уколол её, словно шип: наследница не должна казаться слабой. Слабость — угроза.

Но потом... в глубине сознания шевельнулась иная мысль.

Она сделала медленный глоток вина, её взгляд на мгновение метнулся к Эйгону. Он всё ещё так юн. Так уязвим. И мир не будет ждать, пока он вырастет.

Вид Эйнис и Деймона — такой дерзкий, такой несдержанный — разжег в её груди тихую ярость. Деймон всегда был воплощением хаоса, змеем, скользящим по залам власти. И теперь он нацелился на другую дочь Дракона? Её ум лихорадочно заработал. Алисента не могла позволить себе ещё одну непредсказуемую фигуру при дворе.

Она взглянула на стол Веларионов, где Лейнор наблюдал за танцем с отстраненным интересом. И в ее разуме сложился план.

Невозмутимая маска не дрогнула, когда она едва заметным жестом подозвала слугу и что-то быстро прошептала ему на ухо. Затем Алисента повернулась к Визерису. Её рука мягко легла на его рукав, в зелёных глазах вспыхнула твёрдая искра, когда она наклонилась, и её шёпот был слышен лишь королю.

Что бы она ни сказала, это заставило расслабленную осанку Визериса внезапно напрячься, а добродушную улыбку — дрогнуть. Пир продолжал греметь, не замечая тихих течений, меняющихся за высоким столом.

* * *

Так, под звуки музыки и звон кубков, началась новая игра престолов. То, о чем шептались в тот вечер, стало явью еще до того, как увяли цветы, украшавшие Большой Зал. Не прошло и луны, как двор потрясла новая весть: было объявлено о скорой помолвке принцессы Эйнис Таргариен и сира Лейнора Велариона.

Решение это, представленное королем Визерисом как «долгожданный союз двух великих валирийских домов», было встречено двором с усмешками, что едва прикрывались веерами и кубками. Ни для кого не было тайной, что это была поспешная плата, брошенная разгневанному Морскому Змею, дабы умилостивить его гнев. Сторонники королевы праздновали тихую победу: им удалось не только заточить Ингелию в золоченой клетке, но и упечь ее сестру в брак, о природе которого шептались в каждом уголке Вестероса.

Но если королева Алисента полагала, что откупилась щедрой подачкой, то лорд Корлис превратил эту подачку в знамя своей власти. Он ответил на «утешительный приз» с размахом, что заставил побледнеть даже Ланнистеров. Свадьба была назначена на Дрифтмарке, и торжества, по воле Морского Змея, должны были длиться две недели. Говорят, золото лилось рекой, а вина из Вольных Городов хватило бы, чтобы наполнить Черноводный залив. Это была не свадьба; это была демонстрация мощи. Морской Змей ясно давал понять: они могут быть вторыми в очереди на трон, но они первые по силе на море и в сокровищницах.

Реакции на этот союз были столь же бурными, сколь и сами торжества.

Принц Деймон, присутствовавший на свадьбе, как говорят, был мрачнее штормового неба над Узким морем. Он не произнес ни одного тоста, но его взгляд, неотступно следовавший за Эйнис, был красноречивее любых слов. Сир Боуэн Торн позже записал:

«Принц смотрел на нее, как ювелир на редчайший алмаз, который у него на глазах вставляют в уродливую свинцовую оправу. Он не ревновал. Он неистовствовал от того, что столь ценное достояние дома Таргариенов растрачивают впустую.»

Сама же принцесса Эйнис, по единодушному свидетельству очевидцев, держалась с безупречным, хотя и ледяным достоинством. Она принимала поздравления с улыбкой, но в ее фиолетовых глазах плясали холодные огоньки. На пиру она больше времени проводила в беседах с отцом жениха, лордом Корлисом, обсуждая торговые пути и состав флота, нежели с самим сиром Лейнором, который, по общему мнению, находил куда больше удовольствия в обществе своего оруженосца, сира Джоффри Лонмаута.

Именно на этих пышных, но холодных торжествах на сцену вышел еще один игрок. Среди рыцарей свиты Десницы был его старший сын — сир Харвин Стронг по прозвищу Костолом. Говорят, во время турнира на потеху гостям он поднял на плечи бочку с вином, что не мог сдвинуть с места ни один другой рыцарь. Когда он поставил ее на землю, его взгляд встретился со взглядом принцессы Эйнис. И та, чей острый язык был известен многим, не отвела глаз, а одарила его оценивающей улыбкой и метнула какую-то колкость, от которой могучего Костолома бросило в краску, а затем он разразился громовым хохотом. С того самого мига за ними принялись наблюдать с особым пристрастием.

Едва умолкли последние песни на пиру в честь новобрачных, как по галереям Дрифтмарка, словно туман с моря, пополз первый шепот. Элиас не станет пересказывать досужие сплетни о том, что происходило — или, вернее, не происходило — за дверьми брачных покоев. Однако даже в сухих отчетах мейстера Дрифтмарка, адресованных лорду Корлису, содержатся строки, что дают пищу для размышлений. Он отмечал, что «наутро после первой ночи постельное белье молодоженов было возвращено прачкам в безупречной чистоте». В последующие же недели он писал, что «сир Лейнор проводит большую часть дня в тренировках или в гавани, в то время как леди Эйнис...» — здесь перо мейстера, кажется, замирает в нерешительности, — «...проявляет живой интерес к делам дома Веларион».

Разделение их жизней было очевидно для всех, кто имел глаза. Но принцесса Эйнис, казалось, не обращала на это внимания. Более того, она действовала с упреждающей хитростью, что выдавала в ней ученицу своего дяди. Говорят, вскоре после свадьбы она жаловалась мейстеру на «женские хвори» и «слабость от морского воздуха». А одна из фрейлин позже клялась, что видела на простынях принцессы следы крови, но в тот же день заметила у нее на руке свежий, хоть и неглубокий, порез, который та поспешно скрыла под браслетом. Было ли это правдой, или лишь выдумкой, мы не узнаем. Но слухи о «несостоявшемся» браке вскоре утихли.

Принцесса, прежде не проявлявшая интереса к морскому делу, с головой ушла в новую для себя стихию. Говорят, море и корабли очаровали ее. Она проводила долгие часы над морскими картами в кабинете лорда Корлиса, дотошно расспрашивала бывалых капитанов о течениях и ветрах, а порой, к изумлению двора, ее видели купающейся в заливе в одной рубашке вместе с самим сиром Лейнором — зрелище, что у одних вызывало восхищение ее удалью, а у других — презрительный шёпот.

Говорят, она также заказывала из Староместа свитки с древними ройнарскими легендами, ища в них образец для подражания в лице королевы-воительницы Нимерии, что привела свой народ через моря и, заключив союз, выковала из разрозненных земель единое царство.

Ее острый ум и харизма быстро снискали ей уважение. На празднике в честь возвращения одного из кораблей два вспыльчивых капитана уже схватились за рукояти кинжалов. И тогда принцесса, проходя мимо с кубком в руке, метнула в них острую шутку о том, что место для боя — палуба, а не пиршественный зал, и тот, кто прольет кровь раньше вина, — платит штраф в бочке арборийского красного. Грубый хохот моряков разрядил напряжение, а капитан, что был повесомей, тут же окрестил ее «Жемчужной» — за светлые волосы и острый, как жемчужная раковина, язык.

Но не только делами флота и шутками с моряками была наполнена жизнь принцессы. Говорят, частым гостем на Дрифтмарке стал и принц Деймон. Его алый Караксес и черный Веймор Эйнис часто видели парящими вместе над волнами Узкого моря. Порой к ним присоединялся и сир Лейнор на Морском Дыме, и трое драконов устраивали в небесах гонки, что заставляли моряков на палубах в страхе и восхищении молиться. Но чаще, как шептались при дворе, они летали вдвоем. Принц наставлял племянницу, но его уроки были далеки от тех, что давали мейстеры в тишине библиотек. Он находил в ней ученицу, жадную не до букв на пергаменте, а до самой сути власти.

Если Ингелия искала в свитках законы и пророчества, то Деймон учил Эйнис практической, хищной мудрости их предков. Он рассказывал ей не о том, как Эйгон Завоеватель объединил королевства, а о том, как он стоял перед стенами Харренхолла и на уверения короля Харрена в несокрушимости его твердыни ответил, что «камень плавится». Ведь истинная сила не в том, чтобы штурмовать ворота, а в том, чтобы сжечь сами ворота вместе со стенами.

Он говорил ей о Висенье, первой носительнице его меча, Темной Сестры. Но не о ее мудрости, а о том, как она проигнорировала всю армию Арренов, как назойливых мух, и приземлилась прямо в саду Орлиного Гнезда. Ибо зачем сражаться с армией, если можно устранить волю, что ею движет?

И он не боялся говорить о Мейгоре Жестоком. Он не оправдывал его жестокость, но превозносил его решимость. Когда септоны пришли к нему с угрозами от имени богов, Мейгор пригласил их обсудить это поближе — в пылающей септе; ведь есть лишь один ответ на вызов, брошенный под предлогом веры — показать, что твой дракон сильнее их бога. Так он передавал ей не историю, а кредо — веру в то, что власть берется огнем и кровью, а не даруется законами.

И когда Деймон стал посещать реже, привычный уклад жизни Дрифтмарка застонал под натиском неукротимой натуры Эйнис. Говорят, ее тоска по дому и привычной суете Красного Замка вылилась в неугомонность, что досаждала всему двору Дрифтмарка. Эйнис вмешивалась в дела оружейников, требуя перековать клинок по ее чертежу, спорила с конюхами о выездке лошадей и, в конце концов, до того извела лорда Корлиса просьбами найти ей достойное занятие, что тот написал в Королевскую Гавань. Вскоре пришло королевское разрешение, и сир Харвин Стронг, оставшийся на Дрифтмарке в составе личной гвардии принцессы, получил необычную миссию — обучить леди Эйнис азам владения мечом, дабы та «направляла свою кипучую энергию в мирное русло». Так начались их совместные упражнения.

Луны сменяли друг друга, и знойное лето в Королевской Гавани стало метафорой нового положения принцессы Ингелии. Воздух был густым и спертым, словно в закрытом ларце, а золотые прутья ее клетки — теперь и как наследницы, и как будущей жены — смыкались.

Первым у нее отняли небо. Полеты на Итриксе, бывшие ее главной отрадой, сошли на нет под благовидными предлогами. Визерис, поддавшись увещеваниям супруги, первым велел, чтобы принцесса «соизволила воздержаться от столь частых и рискованных полетов». Вслед за этим в журналах драконохранителей стали множиться записи: «Полет отменен по причине грозовых туч», хотя день стоял ясный; «Вылет отложен для проверки сбруи», растягивавшейся на недели.

Белоснежный Итрикс, запертый в Яме, по словам свидетелей, «рвал цепи и оглашал своды яростным ревом, от которого стыла кровь». Дракон, привыкший к вольным полетам и близости своей всадницы, тяжело переживал заточение и, быть может, ощущал растущую тоску и тревогу Ингелии. И его гнев вскоре вырвался наружу.

В один из дней, когда драконохранители, привычно пытаясь усмирить его ярость, принесли ему на корм молодую козу, Итрикс отреагировал с невиданной ранее жестокостью. Он не просто схватил добычу; с диким рыком, что сотряс всю Яму, он ударил хвостом. Удар пришелся по одному из хранителей с такой силой, что, как позже писали в отчете, звук ломающихся костей был слышен даже у входа в Яму. Тело несчастного отбросило на каменный пол, где оно осталось лежать беспомощной и неестественно вывернутой куклой.

Второй хранитель, застывший в ужасе, не успел и шагу ступить. Могучая лапа, обрушившаяся на него сверху, не оставила от человека ничего, что можно было бы опознать. А то, что осталось от него, позже соскребали с каменного пола. По всему Вестеросу разнёсся слух о «неуправляемости дракона наследницы», подхваченный и раздутый теми, кто жаждал умалить влияние принцессы, и теперь их слова звучали куда убедительнее. Конечно, выезжать на драконе ей впредь дозволили, но в часы, когда иные обязанности исполнены. 

На фоне этих тревожных событий королева Алисента, как утверждают близкие к ней источники, выразила королю свою глубокую обеспокоенность «безопасностью двора и душевным состоянием» наследницы. Вскоре после этого ее брат, сир Гвейн Хайтауэр, получил от королевы прямой приказ: усилить наблюдение за принцессой Ингелией и стать ее постоянной тенью, «дабы уберечь ее от дурных влияний и собственной меланхолии». Так, его долг как капитана был обращен в роль почетного стража. А её саму постарались лишь больше занять делами.

Отныне дни принцессы Ингелии были расписаны по минутам, превратившись в череду бесконечных, утомительных уроков. Мейстер Келливан, ее наставник, в своих донесениях отмечал:

«Ум принцессы остёр и быстр. Она впитывает знания о генеалогиях и этикете с жадностью, от которой мог бы позавидовать иной архимейстер. Но сколь бы ни была велика её податливость, дух её остаётся диким. Взгляд её постоянно устремлён к окну, следя за полётом птиц, а пальцы бессознательно сжимаются, будто держа рукоять невидимого меча».

Из следующего отчета Келливана следует, что когда королева Алисента ознакомилась с предыдущим, она лишь поджала губы и велела удвоить уроки принцессы по придворному этикету и благочестию. «Невнимательность — это форма неуважения,» — якобы сказала она мейстеру, — «А неуважение — это грех. Быть может, принцессе следует проводить больше времени в молитвах, дабы усмирить свой беспокойный дух.» Так, даже ее острый ум был обращен против нее, представ как признак непокорности, требующий еще более строгого надзора.

Говорят, когда до Ингелии дошли вести, что сестра её на Дрифтмарке упражняется с мечом под руководством самого Костолома, Ингелия осмелилась просить о том же у сира Кристона Коля. Королевский гвардеец ответил вежливым, но твёрдым отказом. В виде уступки — или насмешки — ей было даровано право стрелять из лука на охоте.

И охота стала её единственным побегом. В те редкие выезды в Королевский лес она могла почувствовать ветер на лице и землю под сапогами. Именно в один из таких дней, как свидетельствуют некоторые источники, она и написала то самое письмо сестре. Пергамент, помеченный личной печатью наследницы, был отправлен на Дрифтмарк с королевским вороном.

«Сестра моя,

Пишу тебе в час, когда солнце клонится к западу, и длинные тени вокруг становятся особенно гнетущими. У меня всё то же: пыльные свитки, шепот за спиной и взгляд королевы, что следует за мной повсюду. Мне рассказывали, что ты теперь с мечом в руке. Я представила это — тебя, оседлавшую не только дракона, но и собственную судьбу. Итрикс рвётся на волю, а я учусь правильно держать приборы за ужином с послом Пентоса.

Иногда мне кажется, мы с тобой, как Итрикс и Веймор. Один заперт в каменной темнице, другой же парит над морями, свободный.

Приезжай погостить. И чаще пиши сестре, томящейся в клетке. Расскажи о море.

Твоя И.»

Однако, быть может, ворон сбился с пути в бурю, быть может, леди Эйнис была слишком занята, укрепляя своё влияние на Дрифтмарке среди кораблей и новых союзников. Но ответа не последовало.

Говорят, единственным, кто мог пробиться сквозь тоску Ингелии, был сир Гвейн, исполнявший приказ королевы. Его долг обязывал его лично сопровождать наследницу, обеспечивая ее безопасность. Конюшие и егеря позднее вспоминали, что принцесса и капитан часто «задерживались в роще, ведя долгие беседы».

Вскоре эти встречи нашли своё продолжение в тишине библиотеки Красного Замка. Их часто видели в Нижних Залах, где хранятся свитки по военной истории Валирии, редко посещаемые придворными. Библиотекарь Тобас отметил в своем реестре выдачи, что редкий свиток «Тактики Драконьих Легионов Аурьона» оставался у принцессы необычно долго — две недели, и что сир Гвейн посещал Нижние Залы трижды за это время, якобы «в поисках трактата по геральдике Староместа». Их беседы, начинавшиеся с формальных любезностей, неизменно перетекали в обсуждение древних культур и истории.

Что именно происходило в душе сира Гвейна, нам неведомо. Хроники молчат о его чувствах. Однако фрейлина королевы упоминала в письме подруге, что «сир Гвейн после посещения библиотеки выглядел мрачнее тучи и отказался от вина за ужином, пребывая в глубоких размышлениях».

В те же луны сир Кристон Коль, капитан Королевской Гвардии, посвящал все утренние часы обучению юного принца Эйгона владению мечом и щитом. Наблюдатели отмечали суровость тренировок, что порой доводили мальчика до слез, но и редкие, но искренние улыбки сира Кристона, когда тот выполнял прием правильно.

Принцесса Ингелия, чей собственный интерес к владению сталью был отвергнут, иногда наблюдала за этими тренировками издалека. Говорят, когда маленький Эйгон, усталый и заплаканный, прятался от сурового Коля, именно Ингелия находила для него слова утешения, рассказывая сказки о драконах и обещая лучшие дни. Но и этому было суждено кончиться. Королева Алисента, заметившая нежную связь между наследницей и ее сыном, вскоре запретила Ингелии посещать тренировочные площадки, опасаясь, как шептались, что «слишком мягкое сердце сестры развратит воинский дух принца».

После этого уединение Ингелии стало более глубоким и осмысленным. Королевские обязанности и обучение, которые, как полагала Алисента, должны были воспитать настоящую леди, напротив, стали полем ее тайной битвы. Мейстер Келливан в последующих донесениях отмечал, что «принцесса, прежде склонная к спешке, теперь с поразительной самоотверженностью терпеливо изучает учебные материалы».

Записи стражей у ее покоев показывают, что ее чаще посещали мейстеры с лекарствами — для «укрепления нервов» и «улучшения сна». Она стала реже посещать септу, ее молитвы, если и были, совершались в глубоком уединении. Однако принцесса по-прежнему совершала регулярные прогулки по террасам и Королевским садам Красного Замка, и выезды на охоту в Королевский лес не прекратились, всегда в сопровождении сира Гвейна Хайтауэра.

И вскоре, как свидетельствуют записи главного библиотекаря Тобаса, принцесса перестала запрашивать хроники Валирии и военные трактаты. Вместо этого она потребовала все доступные свитки, касающиеся Великих Обетов Веры и древних законов престолонаследия.

Так, в тишине библиотеки, под пристальным, но ничего не подозревающим взглядом своего стража, наследница Железного Трона начала искать выход из золотой клетки. Не тот, что вел к власти, но тот, что, быть может, вел к свободе.