Сестра моя, Королева моя

* * *

Ветер ревел у неё в ушах, неся с собой колючую морось и солёный привкус на губах. Внизу бурное, свинцовое море яростно разбивалось о чёрные базальтовые утёсы Драконьего Камня — зрелище, что обычно пробуждало гордость в её крови. Сегодня же каменные стены родовой твердыни казались чужими и незнакомыми. Ровный, сильный ритм крыльев Итрикса отдавался в её теле напряжённой вибрацией, и тревога дракона вторила смутному беспокойству в её собственной груди. Она с силой сжала поводья, направляя его не к главному двору, а по широкой дуге вокруг дымящейся вершины Драконьей горы. Её сапфировые глаза, обычно такие мягкие, застыли осколками льда, пока она выискивала в очертаниях замка движение, знак. Он был здесь. Она чувствовала его присутствие, словно смрадную миазму — это высокомерие, этот хаос, это полное пренебрежение хрупким миром, который она так отчаянно пыталась сберечь. Он украл у их собственного дома. У Эйнис. Эта мысль холодной волной ярости пронеслась по её жилам, столь острой, что на миг затмила даже вечную, ноющую боль одиночества.

Сделав последний вираж, она направила Итрикса вниз. Дракон спустился не с рёвом, а с почти безмолвной, хищной грацией, и тень его накрыла древний каменный мост. Его когти со скрежетом впились во влажный камень и скребущий звук отдался эхом в вое ветра. Ингелия осталась в седле, спина прямая, взгляд пристально устремлён на тяжёлую, окованную железом дверь. Холод пробирал сквозь кожаные штаны, но она не дрожала, а мышцы ног онемели от напряжения. Вокруг было тихо — двигался лишь ветер, трепавший её плащ, да низкий рокот Итрикса, от которого дрожала земля. Соизволит ли он вообще выйти? Или заставит её спешиться и войти в его логово, сделав её просительницей?

Долго ждать не пришлось. Тяжёлые врата со стоном отворились, и первыми вышли двое его людей. Деймон появился не спеша, с томной, хищной походкой человека, которому принадлежит сам камень под его сапогами. На нём был простой чёрный дублет, но у пояса висела Тёмная Сестра. Дюжина его золотых плащей веером разошлась за его спиной, их руки покоились на эфесах мечей, но он не обращал на них внимания. Лёгкая, почти незаметная ухмылка тронула его губы, когда он окинул взглядом это зрелище. Он держал чёрное драконье яйцо в сгибе одной руки, и чешуя его блестела, как полированный обсидиан, даже под тусклым серым небом.

Они двинулись через мост — неспешные, чёткие шаги, гулко отдававшиеся по камню. Звук этот неумолимо приближался. Деймон позволил себе пройти большую часть пути, сократив расстояние до нескольких длин копья, прежде чем поднять руку. Его люди разом замерли, образовав настороженную линию за его спиной.

В одиночестве он продолжил идти вперёд, пока не оказался вне досягаемости челюстей Итрикса. Его глаза, фиолетовые и острые, прошлись по Ингелии, всё ещё сидевшей в седле. Он не смотрел на неё снизу вверх; он смотрел сквозь неё.

— Племянница, — сказал он, и его голос, ровный и лишённый тепла, легко перекрыл ветер. — Долгий путь ты проделала, чтобы полюбоваться видом. Или ты искала моей компании?

Итрикс издал низкий, предостерегающий рык, и вибрация прошла по камню под ногами. Из его ноздрей вырвался клубок дыма, пахнущий серой. Рука Ингелии впилась в луку седла, костяшки пальцев побелели. Сквозь их связь в голове ударил жар драконьей ярости, и ей пришлось сжать зубы, чтобы не закричать в ответ. Долгое, напряжённое мгновение она оставалась в седле, её взгляд прикован к дяде, к украденному яйцу, которое он так небрежно держал. Затем, плавно, с намеренной уверенностью, она перекинула ногу и спрыгнула на влажный камень.

— Я пришла за тем, что тебе не принадлежит, дядя, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь, которой он никогда прежде не слышал.

Она позволила тишине повиснуть между ними, слыша, как ветер завывает в ущельях замка. А затем добавила:

— Потому что, кажется, больше никто не придёт.

Деймон сухо, безрадостно рассмеялся. Он переложил яйцо в руках, его большой палец почти рассеянно поглаживал чёрную скорлупу.

— Вот как? — протянул он. — Они послали тебя. Последнюю и лучшую надежду Короны. — Его ухмылка стала шире, сверкнув острыми зубами. — Значит, они и впрямь в отчаянии. Или ты наконец отрастила хребет и удрала сама по себе, маленький дракон?

Уголок рта Ингелии дёрнулся — не улыбка, а скорее спазм сдержанного гнева. Она подавила его, и лицо вновь стало гладким и непроницаемым, как маска. Итрикс, всё ещё сидевший позади, издал ещё один низкий рокот, и в воздухе запахло гарью.

Она сделала медленный шаг вперёд. Мягкая подошва сапога шлёпнула по мокрому камню. Её взгляд опустился на чёрное яйцо в его руке, затем снова поднялся к его лицу, и на её чертах проступило едва уловимое, холодное презрение.

— Украсть яйцо, Деймон, — голос её был ровен, почти бесстрастен. — В этом нет величия. Только жадность мальчишки, у которого отняли погремушку.

Она сделала ещё шаг один широкий шаг и вытянула руку. Ладонь была пуста, но жест не оставлял сомнений.

— Ты вернёшь его.

Его рука метнулась к бедру — внезапно и беззвучно. Валирийская сталь с коротким шипением выскользнула из ножен. Остриё Тёмной Сестры замерло у её груди, едва не касаясь кожи. Он не двинулся с места, лишь впился в неё взглядом, пустым и холодным.

— А то что? — его голос упал до шёпота, всякая насмешка исчезла, сменившись смертельным любопытством.

Итрикс, почуяв перемену настроения, грозно зашипел, переминаясь с ноги на ногу. Словно змея он заизвивался в беспокойстве — его тяжелый хвост ударил раз по парапету, а голова с открывшейся пастью нависла над ними, источая зловонность перегнившего мяса. Он не атаковал: была ли то воля Ингелии, или его собственная — сложно сказать. Сама Ингелия не отпрянула, даже дыхание её не сбилось. Она лишь почувствовала, как по спине пробежал холодный пот, смешиваясь с морской влагой на коже. Голос её был тих и почти печален.

— Ты и сам знаешь, дядя. Будешь воевать против своей же крови? И против короны, которой клялся служить?

Резкий, горький смешок вырвался из него.

— Именно это я и делаю, — голос его обрёл странную, извращённую гордость. — Я не клялся стаду овец. Я клялся нашей крови. Наследию. — Он повертел яйцо в руке. — Ему безопаснее здесь. При дворе... вещи имеют свойство пропадать, стоит мне отвернуться. Разве не так?

Ингелия не сдвинулась с места, её глаза скользнули на миг к мечу, приставленному к её груди. Глубокая, всеобъемлющая печаль наполнила её глаза, не за себя, а за сломленную, саморазрушительную натуру человека перед ней.

— Тебе нет дела ни до короны, ни до крови, — тихо сказала она, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Ты просто безрассуден. Тебе нужен только хаос. Эта кража — всё, на что ты способен. Бросить факел в амбар с сеном и назвать это силой.

Деймон медленно опустил Тёмную Сестру, остриё звякнуло о влажный камень под ногами. Уголок его рта дрогнул в чём-то, похожем на улыбку, но глаза не смягчились.

—«Безрассуден»? — переспросил он, и в голосе его снова зазвучала привычная насмешка. — Меня называли и хуже. Люди получше тебя.

Тишина легла между ними, нарушаемая лишь рокотом волн внизу. Ингелия выдержала его взгляд. Ярость её остыла, уступив место холодной, ясной решимости. Она сделала полшага вперёд, сжав кулаки.

— Интересно, — начала она, её голос был мягким, но пытливым, — почему ты выбрал именно его. Не любое другое... а её яйцо. Которое ждало колыбели её детей. — Её глаза снова встретились с его, и в их сапфировой глубине мелькнуло искреннее, усталое недоумение. — Почему же?

Он сделал небрежный, почти беспечный поворот кистью, отчего яйцо слегка качнулось в его руке.

— Ты всегда верила в сказки, — заметил он сухим тоном. — Это камень. Реликвия. Предназначенная для колыбели, в которой, возможно, никогда не будет младенца. — Он пожал плечом с видом пренебрежительного безразличия.

«Реликвия, в которой уже, возможно, бьётся сердце», — не сказала она вслух. Вместо этого она сделала ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, пока не оказалась так близко, что могла разглядеть мелкие морщинки у его глаз и почувствовать запах дыма, что всегда витал вокруг него.

— Оно ждало своего часа. И час настал.

Деймон резко дернул головой, будто отгоняя назойливую муху. Глаза его на мгновение упали на яйцо, и пальцы сжали его чуть крепче. Маска надменности дрогнула, проступило нечто иное — сомнение, быстрая, как вспышка, мысль. Он сделал небольшой, почти бессознательный шаг в сторону, не произнеся ни слова.

Ингелия наблюдала за едва заметным изменением в его позе, за тем, как его взгляд упал на яйцо с новым, неуверенным весом. Осознание пришло к ней не как триумф, а как глубокое, усталое понимание. Холод ветра, казалось, пробрал её до самых костей.

— Ах, ты не знал, — тихо выдохнула она, качая головой. Горечь скривила её губы. — А ведь мог бы. Будь ты где положено принцу, а не в беспамятстве по злачным углам, ты бы знал это одним из первых.

Она стояла на месте, не решаясь подойти ближе. Теперь между ними висела не тишина, а гулкая, тяжёлая правда.

— Что ж, — добавила она, и в её тоне сквозила жалость, которую он, несомненно, презрел бы, — ещё можно всё исправить.

Деймон стоял неподвижно, яйцо в его руке будто стало вдвое тяжелее. Он смотрел на него так, словно видел впервые. Когда он поднял на неё глаза, в них бушевало что-то чужое — не ярость, а скорее ядовитое раздражение. Он отпрянул, словно её слова были ударом.

— Исправить, — его голос сорвался на хрип. — Садись на дракона и убирайся.

Он резко развернулся, и его рука с яйцом дёрнулась, будто он хотел швырнуть его о камень, но в последнее мгновение сила воли пересилила ярость. Он зашагал к своим людям. У одного из стражников он почти вырвал тяжёлый каплевидный щит, с грохотом опустил его на камень моста и бросил яйцо в углубление для локтя. Скорлупа жалобно звякнула о сталь. Он больше не смотрел на него. Поднимаясь, он глянул на Ингелию — буря в его глазах утихла, погребённая под знакомой, разбойничьей маской.

— Передай Корлису, — крикнул он, уже поворачиваясь к замку, — что я жалею, что пропущу их празднество.

Он зашагал прочь, не оглядываясь. Один из стражников, крайний в шеренге, двинулся было к щиту.

— Не трогай, — рявкнул Деймон, не оборачиваясь.

Вся свита, словно по команде, последовала за ним, и эхо их шагов стало медленно угасать в вое ветра. Вскоре они скрылись в надвратной башне и тяжёлая дверь со стоном закрылась. Мост опустел, оставшись во власти стихий и молчаливой, горькой победы принцессы.

Внезапная тишина оглушала. Ингелия долго стояла совершенно неподвижно, напряжение медленно, почти болезненно сходило с её плеч. Дыхание, которое она, сама того не осознавая, затаила, вырвалось из её губ тихим, прерывистым вздохом. Она почувствовала во рту привкус железа — закусила губу, сама того не заметив. Подойдя к краю моста, она впилась пальцами в холодный, влажный парапет.

Что теперь? — пронеслось в её голове, пока она смотрела на яйцо, лежавшее на щите, как подношение забытому богу. Всё это станет ещё одним поленом в костёр, который вот-вот полыхнёт. Её собственное будущее, и без того неопределённое, теперь казалось зыбким песком под ногами.

С последним, усталым взглядом на силуэт Драконьего Камня, Ингелия наконец подошла к щиту. Она присела на корточки, ощутив, как ноют мышцы, и осторожно, обеими руками, подняла яйцо. Оно было холодным, как сама смерть, и тяжёлым, как её долг. Повернувшись к замку спиной, она понесла его к Итриксу.

* * *

Когда вороны принесли в Красный Замок весть об отбытии принцессы Ингелии на Драконий Камень, в залах и галереях воцарилась тихая, звенящая тишина. То, чего одни боялись, а другие, быть может, тайно желали, свершилось. Король Визерис, чье долгое и мирное правление, казалось, в один миг было растоптано, отринул свою обычную нерешительность. Говорят, он лично отдал приказ сиру Тайланду Ланнистеру, мастеру над кораблями, готовить флот к немедленному отплытию, а лорду-командующему Колю — собрать лучших рыцарей.

Заседание Малого Совета, созванное в спешке, более походило на совет в осаждённой крепости. Септон Венциан позже писал:

«В тот час я смотрел на лица лордов в Малом Совете и видел не страх за принцессу, но страх за самих себя. Даже те, кто вчера точил на неё ножи, ныне молились Семерым о её возвращении. Но молились они не о спасении её души, а о спасении этого хрупкого мира. И я вопрошал себя: слышат ли боги молитвы, рождённые не верой, а трусостью?».

Впрочем, сир Боуэн Торн, как всегда, видел за благочестивыми масками холодный расчёт:

«Какое представление они устроили. Бегали с постными лицами, заламывали руки. 'Ах, принц убьёт принцессу!' Чушь. Скорее он себе руку отрубит, чем сломает столь ценную фигуру. Но каждый прикидывал, как выгоднее разыграть её труп. А наша работа была проста: стоять и смотреть на этот балаган, помня, что когда занавес упадёт, начнётся настоящая резня».

На всю долгую ночь королевство замерло в ожидании, воздух в Красном Замке был густым и тяжёлым, как перед грозой. И вот, когда первые лучи рассвета стали золотить башни, над городом пронеслась белоснежная тень. Итрикс приземлился во внутреннем дворе, и с его спины, с лицом, застывшим от усталости и напряжения, сошла принцесса Ингелия, сжимая в руках чёрное драконье яйцо.

Она совершила то, что не удалось бы ни армии, ни флоту: вернула украденное, не пролив ни капли крови. В тот день даже её злейшие недоброжелатели вынуждены были поднять в её честь бокалы, а её имя звучало в пиршественном зале с непривычным для всех почтением. Наследница, которую считали слабой и сломленной, явила двору стальную волю.

Но её триумф был недолог, ибо за ним последовал вопрос, на который у неё не было ответа. Или она не желала на него отвечать. «Как?» – словно стая птиц, принялись допытываться от неё лорды. Как ей удалось усмирить Деймона Таргариена? Принцесса, лишь молча передав яйцо хранителю сокровищницы, удалилась в свои покои, не дав объяснений ни отцу, ни Совету.

Природа двора не терпит пустоты, и в эту тишину тут же хлынули слухи, один фантастичнее других. Одни говорили, что она пригрозила Деймону огнем своего дракона. Другие — что она предложила ему нечто взамен, некую уступку, за которую всё королевство ещё поплатится. Но самый живучий слух, пущенный, якобы, кем-то из солдат Деймона, гласил, что её оружием стали слова. Слова о том, что её сестра, леди Эйнис, носит под сердцем дитя.

Впрочем, двор воспринял эту идею с изрядной долей цинизма. Все сочли это отчаянной и гениальной уловкой. Блефом, разыгранным с ледяным самообладанием, на который купился даже самый искушенный игрок. Ведь о беременности леди Эйнис не было ни единого слуха, ни намёка. Жизнь на Дрифтмарке после отбытия королевского двора, судя по донесениям, текла своим чередом: лорд Корлис занимался флотом, сир Лейнор — своими конями и оруженосцами, а сама принцесса Эйнис, как и прежде, проводила дни в седле и за морскими картами, а ночи – за кружкой эля в портовых тавернах.

Но чтобы понять, какое знание стало оружием в руках одной сестры, мы должны вернуться на две луны назад.

* * *

Гнилые лабиринты рыбацкого посёлка были вымощены грязью и отчаянием. Здесь благородные черты и серебряные волосы были бы смертным приговором. Но Эйнис двигалась сквозь них, словно тень, низко натянув на лицо капюшон, скрывавший предательские валирийские черты. Она шла целеустремлённо, её шаги были быстрыми, но безмолвными, а осанка неосознанно подстраивалась под сгорбленную, торопливую походку простолюдинов вокруг.

Запах кислого эля и рыбы обволакивал, смешиваясь с едкой вонью обоссанных переулков. Мимо неё, пошатываясь, прошёл пьянчуга, бормоча проклятия какому-то невидимому врагу, а она даже не вздрогнула — смрад подобных мест был ей уже знаком.

Лишь когда она достигла устья особенно узкого переулка, где стены сходились так плотно, что даже свет факела с трудом пробивался сквозь мрак, она наконец остановилась. Логово ведьмы было уже близко. И никто даже не взглянул на неё дважды.

Она выдохнула, медленно и тихо, и только теперь почувствовала, как влажная ткань платья прилипла к спине. Затем шагнула глубже во мрак.

Хижина примостилась у самой воды, похожая на гигантскую гниющую раковину, её каркас был сколочен из обломков кораблей и выброшенных морем коряг, которые, казалось, дышали вместе с солёным ветром. В тот миг, как Эйнис вошла внутрь, воздух сгустился — стал влажным и тяжёлым от запаха сушёных водорослей и толчёных трав.

Тлеющие угли в яме посреди земляного пола не горели, а тлели, выбрасывая едкие струйки дыма, которые вились под низко нависающей кровлей из тростника. Они отбрасывали рваные тени на разбросанные пучки трав, связки корешков и причудливые камни, усеявшие грязный пол. Она не верила в богов, ни в Семерых, ни в Утонувшего, ни в тех безымянных, о которых шептались простолюдины. Но от этого места по затылку пробегали мурашки, словно невидимые глаза глядели ей в спину.

Ведьма — Морвен — наблюдала за ней из тусклого полумрака, её лицо было лабиринтом морщин, вырезанных ветром и временем. Она не поклонилась. Этого Эйнис было достаточно.

Молча она бросила на стол между ними небольшой мешочек с серебром.

— Я слышала, твои предсказания правдивы, — сказала она. Голос её был низким, ровным, не выдавая холодного узла в животе. — Я хочу знать, что уготовила судьба.

Мне. Трону. Крови в моих жилах, что отказывается быть укрощённой.

Она не произнесла всего вслух. В этом не было нужды. Ведьмы, настоящие, умели слышать то, что сокрыто.

Прозрачная пленка на глазах Морвен слегка поблёскивала, словно у дохлой рыбы. Её губы приоткрылись — не для речи, а чтобы извергнуть сгусток зеленоватой мокроты на земляной пол между ними. Слюна слабо зашипела на влажной земле. Эйнис не моргнула, но её ноздри чуть дрогнули от внезапной волны затхлого воздуха, пахнущего старыми костями и болотной тиной, что донеслась от старухи.

Скрюченные пальцы ведьмы оттолкнули мешочек с серебром по грубо отёсанному столу. Костяшки хрустнули, как ломающиеся ветки, когда она отдёрнула руку. Кости на её поясе загремели — не от движения, а от какой-то невидимой дрожи в воздухе.

— Судьба — это паутина, — прохрипела она. — Ты плетёшь её, как и все. Но драконья кровь... — её жёлтый, изогнутый ноготь царапнул по собственному запястью, оставляя белую полосу на грязной коже, — ...прожигает нити. Кости не скажут правды твоему роду, девка.

Её мутный взгляд — тяжёлый и липкий, как смола, — задержался на лице Эйнис. Железный котёл над очагом застонал, когда его содержимое выкипело, зашипев, как раненый зверь.

Резким, почти яростным движением Эйнис откинула капюшон. Серебристо-золотые волосы рассыпались по её плечам, и фиалковый огонь в её глазах казался единственной живой субстанцией в этой смрадной норе. Она наклонилась вперёд, вонзив кончики пальцев в шершавую древесину стола, так близко, что ведьма могла видеть пульс на её горле.

— Я не для того ехала сквозь смрад этого города, чтобы меня отсылали прочь с загадками, — низко прошипела она.

Воздух между ними натянулся, заискрился. Свет огня блеснул на краешках её зубов, когда она заговорила снова, теперь медленнее, отчётливее.

— Бросай свои кости, Морвен. Или я сожгу эту хижину дотла и найду того, кто бросит.

Губы Морвен отделились от почерневших дёсен. Ещё один плевок приземлился между сапогами Эйнис — на этот раз густой, с тёмно-бурыми прожилками, как старая кровь. От дыхания ведьмы несло гнилыми зубами.

Она не двинулась к костям. Вместо этого её скрюченные пальцы выудили из хлама на столе одну чешуйку — тускло-чёрную, с золотой каймой. Она дрожала в её руке, словно живая.

— Сперва вопрос, — прокаркала она. — Затем кости. Затем плата. — Её мутные глаза влажно блеснули в свете огня.

Что-то холодное и тяжёлое сжалось внутри Эйнис. Ведьма испытывала её терпение, а терпение было той монетой, которой у неё сегодня было мало. И всё же, она выдержала этот пронзительный, знающий взгляд, не мигая.

— Я же сказала, — произнесла она, каждое слово было отточенным. — Я хочу знать, что уготовила судьба.

Смешок Морвен прозвучал, как предсмертный хрип вороны. Драконья чешуя со стуком упала на кожаную шкуру между ними. Её руки — узловатые от артрита, с грязью под ногтями — загребли пригоршню пожелтевших костей и бросили их на чешую. Они упали со звонким, сухим треском, будто ломались тонкие ветви.

Огонь в очаге взвыл и затрепетал, выплеснув сноп искр. Тени на стенах ожили, вытягиваясь и скручиваясь в фигуры, что могли быть изодранными крыльями, сломанными когтями или спутанным клубком змей.

— Кровь взывает к крови, — пробормотала ведьма, проводя пальцем по разбросанным костям. — Огонь к огню. Твой род... — её ноготь остановился на рёберной кости, расколотой посередине, — ...ломается здесь. И здесь. И снова здесь. — Она коснулась ещё двух трещин, и кость под её пальцем рассыпалась в серую пыль. — Но пламя... — её рука скользнула к другой костяшке, — ...оно перескакивает. Оно сожжёт всё дотла, прежде чем угаснет.

Котёл взвыл и плюнул на угли чёрной, вязкой жижей. Морвен не повела и бровью.

— Три головы у дракона, — продолжила она нараспев, её голос упал до шёпота. — Одна будет той, пред кем преклонят колени короли. — Она склонила голову набок, по-птичьи. — Если выживет.

Эйнис наблюдала, не отрываясь. Слова застряли в её груди, словно раскалённый уголёк. Но пророчества — вещь непостоянная, полуправда, облачённая в загадки. Ей нужно было больше.

— Так трон будет моим? — Голос её прозвучал низко, опасно. Она наклонилась ближе, перегнувшись через стол, так что её лицо оказалось в сантиметре от лица ведьмы. — Хватит игр, старуха.

Голова Морвен дёрнулась вверх, ноздри раздулись, словно учуяв что-то в затхлом воздухе. Её пальцы, как пауки, забегали по костям, перекладывая, надавливая, пока одна — изогнутый клык — не хрустнула под её прикосновением.

Огонь погас. Не потускнел — просто умер. Во внезапной темноте её голос был единственным, что существовало:

— Я вижу корону, — прохрипела она. — Она падает тенью... а из теней вьются змеи. — Влажный звук — её язык скользнул по треснувшим губам. — Но я вижу, что ты и сама змея.

Угли снова затеплились в очаге, явив ставшее пепельно-серым лицо ведьмы. Она отодвинулась от стола со скрежетом ножек табурета, сжимая в кулаке что-то маленькое и тёмное — зуб, быть может, или коготь.

Пальцы Эйнис дёрнулись к кинжалу на поясе — на миг возникло искушение вырезать этот бред из плоти ведьмы, раз слова оказались бессильны. Но насилие здесь было бы пустой тратой.

Она схватила мешочек с серебром со стола, её губа презрительно скривилась.

— Бесполезно, — выплюнула она. — Твои кости шепчут лишь детские страшилки.

Предсказание не сказало ей ничего, что стоило бы её времени. Короли преклонят колени — перед огнём, перед кровью, перед её родом. Это было несомненно. А остальное — дым и суеверия.

Она развернулась на каблуках, капюшон снова упал на место, когда она зашагала к двери. Холодный ночной воздух ударил её по лицу, как пощёчина. За её спиной хижина, казалось, выдохнула, её стены скрипнули, словно с облегчением.

Эйнис не обернулась. В каком-то смысле, она получила свой ответ, пусть и уклончивый. Но на мгновение, она тихонько выругалась на себя за то, что решилась на эту глупую авантюру.

Густой мрак и вонь снова обступили её, когда она углубилась в лабиринт переулков. Она двигалась быстро, сапоги бесшумно ступали по неровным булыжникам — пока из тёмного проёма двери кабака прямо на неё не вывалилась громоздкая, шаткая фигура. От пьянчуги несло кислым вином, его дыхание было горячим и прогорклым, когда он неуклюже схватил её за руку выше локтя, и вся его тяжесть повисла на ней.

— Эй, кралёва... куда ж ты... так быстрёхонька? — его язык заплетался, слова выходили мокрыми и спутанными. — Давай... посидим с тобой... я тебя угощ...

Он потащил её за собой, теряя равновесие. Эйнис резко дёрнулась, чтобы высвободиться, но её сапог соскользнул с мокрого камня. Она пошатнулась назад, и в этот миг капюшон слетел с её головы, явив ослепительную гриву серебра в мраке переулка. Она увидела, как её отражение — широкие фиолетовые глаза и бледное, перекошенное яростью лицо — мелькнуло в остекленевших глазах пьяницы. Ещё мгновение — и она бы рухнула в лужу нечистот.

Но сильные руки подхватили её сзади, прежде чем грязь коснулась её плаща. Она почувствовала тепло чужого тела, жёсткую ткань его дублета и услышала короткий, спокойный выдох над самым своим ухом. Эйнис, взбешённая и униженная, резко вырвалась, отшатнулась и, не глядя на спасителя, натянула капюшон. Лишь тогда она подняла взгляд.

Перед ней стоял молодой человек, загорелый, как моряк, с чёрными вьющимися волосами, выбивавшимися из-под простого кожаного чепца. Он не был ни стражником, ни знатным господином. Но его глаза, почти карие, но с яркими зелёными прожилками, смотрели на неё с лёгкой, почти весёлой ухмылкой. В них не было ни страха, ни подобострастия.

— Принцессам, — произнёс он наконец, и в его низком голосе проскальзывал лёгкий, певучий акцент, родом с южных берегов, — не стоит шастать по ночам в таких... живописных закоулках.

Эйнис не удостоила его ответом. Её щёки горели от ярости и стыда. Она резко развернулась и быстро зашагала прочь, прежде чем он смог вымолвить ещё хоть слово. Она не обернулась, но чувствовала его взгляд у себя между лопаток.

Улицы прибрежных деревень всегда были полны призраков. Сегодня ночью она была одним из них.

* * *

Кабинет был отражением внутреннего урагана его хозяйки — упорядоченного, но всё же хаоса. Свитки и фолианты в кожаных переплётах громоздились башнями на тяжёлом дубовом столе, некоторые открыты на страницах с яростными пометками, другие отброшены в сторону ради свеженачерченных карт. Кинжал пригвоздил одну из таких карт к столешнице — детальное изображение Ступеней, усеянное крошечными резными фигурками, изображавшими корабли Морского Змея.

Сапоги, покрытые засохшей грязью и солёными пятнами от морских брызг, были брошены у очага. Наполовину пустой кубок с вином рискованно примостился на подлокотнике её кресла, забытый.

Сама Эйнис была силуэтом на фоне пламени, её серебряные волосы распущены, и огонь окрашивал их в расплавленное золото. Она не повернулась на звук открывающейся двери. Лёгкий шаг, шелест дорогих тканей — она узнала эту походку.

— Ты пропустила завтрак, — раздался за её спиной голос Лейны, гладкий, как мирийский шёлк, который та предпочитала. — И ужин. Снова.

Эйнис повернула голову ровно настолько, чтобы показать свой профиль — лёгкий изгиб губ, тёплую искорку в глазах, поймавших свет огня. Настоящая улыбка, не одна из её придворных масок.

— Не хотела вновь портить себе аппетит, наблюдая, как Веймонд жеманничает над медовыми фигами, — сказала она, её голос был сухим, но тёплым. Она лениво указала на хаос вокруг. — Если только ты не пришла отчитать меня за пренебрежение светскими приличиями...

Лейна вышла из тени в световое пятно от камина. Она была одета в простое, но безупречно сшитое платье цвета морской волны, и в её руках был небольшой деревянный поднос с сыром, грушей и кубком вина.

— Я пришла спасать книги от голодной смерти их хозяйки, — возражение прозвучало мягко, почти нежно.

Эйнис взяла кубок с подлокотника своего кресла и сделала медленный глоток, прежде чем кивнуть — безмолвное предложение.

— Сказала бы лучше, что соскучилась по моей искромётной компании.

Лейна с лёгкой улыбкой выдохнула и поставила поднос на единственный свободный угол стола. Бархатные подушки вздохнули под её весом, когда она опустилась в соседнее кресло, её мирийские шелка растеклись, словно жидкий лунный свет.

Фиалковые глаза изучали лицо Эйнис, прослеживая тени под глазами, напряжение в уголках рта, которого не было две недели назад.

— Мой отец беспокоится, что ты устала от нас, — тихо сказала она. — Уже три утра твоё место пустует. Корлис думает, что ты, возможно, стала завтракать с корабелами — говорят, ты на верфях почти каждый рассвет. — Пауза, наполненная тихим треском поленьев в камине. — Но мы обе знаем, что дело не в этом.

Пальцы Эйнис на секунду сжались на подлокотнике кресла, прежде чем она заставила их расслабиться. Она встретила взгляд Лейны — ровный, непоколебимый.

— Нет. Дело не в этом. — Она выдохнула, медленно и сдержанно, наблюдая, как огонь пляшет рубиновыми бликами в вине её кубка. — Еда корабелов в последнее время мне не по нутру, — сухо добавила она, хотя в голосе не было её обычной остроты.

Её свободная рука почти бессознательно на миг опустилась на живот. А затем дернулась прочь, снова сжав кубок, словно ища опоры в чём-то твёрдом и реальном.

— Я ношу дитя.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Лейна не двинулась. Казалось, она даже не моргнула. Огонь треснул, взметнув сноп искр, что отбросили мимолётные тени на её лицо. Когда она наконец заговорила, её голос был мягче мирийского кружева, но с какой-то нечитаемой ноткой:

— От... — она повертела кольцо на своем пальце, — ...него?

— От Лейнора.

Она не смотрела на Лейну, когда говорила это. Просто наблюдала за огнём, за тем, как пламя жадно лизало поленья. Горький привкус тошноты подкатил к горлу, и Эйнис тут же постаралась смыть его глотком вина.

Затем она повернула голову, изучая молчание Лейны со вздернутой бровью:

— Что? Ты скажешь мне, что это невозможно?

Лейна молча потянулась за кубком, стоящем на принесённом ей подносе, и осушила его одним медленным, обдуманным движением, прежде чем поставить обратно. Её пальцы задержались на ножке — достаточно долго, чтобы Эйнис усмотрела в этом нерешительность.

— С тобой всё возможно, дорогая, — пробормотала она, и тень улыбки мелькнула в уголке её рта. Но глаза остались на Эйнис, они изучали её лицо, как моряк читает грозовые тучи.

— Но как? — Слово повисло между ними, тяжёлое от подтекстов, которые ни одной из них не нужно было озвучивать. Лейна знала своего брата. Знала его вкусы. И всё же...

Плечи Эйнис внезапно расслабились, будто с них сняли тяжёлый плащ. Уголок её губ скривился в ухмылке — острой, озорной.

— Я не дура, Лейна, — сказала она, склонив голову. — И твой брат тоже, — она лениво повертела кубок в руках. — Скажем так, это была забавная авантюра? — её голос понизился, стал приглушённым, с лёгкой хрипотцой. Затем она рассмеялась — коротким, сухим звуком, в котором было больше дерзости, чем веселья. — Боюсь, твои нежные ушки могут оказаться слишком нежными для такой истории.

Смех Лейны был ярок, как звон колокольчика, хотя её пальцы на мгновение беспокойно прошлись по складкам платья. Серебряные кольца на её пальцах поймали свет огня, когда она наклонилась вперёд, оперевшись локтями на колени — притворяясь соучастницей заговора.

— Что ж, — сказала она, и её глаза сделались прищуренными, — значит, у меня скоро будет племянник. Или племянница. — Её взгляд многозначительно опустился на кубок Эйнис, а затем снова поднялся со вздернутой бровью. — И тебе лучше больше этого не пить.

Эйнис нарочито отпила ещё. Её лицо было спокойным, как поверхность воды в безветренный день. Лишь едва заметное напряжение вокруг глаз выдавало какое-то беспокойство, но даже это можно было списать на неприятное чувство в горле.

— Лейна, — сказала она, и в голосе слышалась притворная жалость, — Ты же знаешь мои слабости. Дай мне допить эту чашу. Прежде чем мне придётся сказать твоим родителям...

Лейна молча кивнула, её взгляд смягчился. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, и в тишине между ними было больше понимания, чем в любых словах.

Затем Лейна медленно протянула руку и накрыла своей ладонью руку Эйнис, лежавшую на подлокотнике. Она не сжала её, просто прикрыла — жест, чьё значение могло быть и утешением, и предостережением, и простым напоминанием, что она не одна.

Потом напряжение растаяло. Лейна откинулась в кресло, что-то пробормотала о новой партии шёлка, и Эйнис фыркнула — на этот раз её смех прозвучал почти естественно. Они заговорили о пустяках, о кораблях, о вине, о новых сплетнях, — то, о чём они говорили всегда. И пока их смех смешивался с тёплым воздухом комнаты, тени на столе удлинялись, накрывая разбросанные карты Ступеней.

* * *

Что бы ни произошло в ту ночь в покоях принцессы, утро принесло с собой не сомнения, а холодную решимость. К десятой луне тайна Эйнис перестала быть тайной для дома Веларионов. Первой, кому она открылась, была леди Лейна, и их долгий разговор, как говорят, закончился лишь на рассвете. А на следующий день был призван мейстер Герардис, который, после осмотра, с торжественным поклоном подтвердил: леди Эйнис несомненно несёт дитя.

Реакция лорда Корлиса была была слышна по всему Высокому Приливу. Сперва из-за дверей его кабинета донёсся грохот опрокидываемого стола и звон разбиваемой посуды, затем — оглушительный поток проклятий на валирийском, от которых покраснели бы даже бывалые моряки, а после — громовой, ликующий хохот, эхом прокатившийся по каменным сводам. Унижение, нанесённое дому Веларионов помолвкой Ингелии, было смыто одним известием. Наследник будет. Тень, долгое время лежавшая на сире Лейноре, рассеялась. Кровь Старой Валирии продолжится.

Морской Змей не стал медлить. Едва мейстер вышел из покоев, как из гавани Высокого Прилива отчалил самый быстроходный корабль флота. На его борту находился не простой гонец, а сам сир Веймонд Веларион, старший племянник лорда Корлиса. Столь высокий ранг посланника не оставлял сомнений в важности вести: он должен был лично и официально известить короля и двор о грядущем пополнении в их общем доме.

Но едва сир Веймонд ступил на палубу, как рядом пришвартовалось быстроходное судно, принёсшее новую весть: гонец, что совсем недавно посещал принцессу Ингелию в Королевской Гавани, теперь доставил в Высокий Прилив донесение о краже драконьего яйца принцем Деймоном и о его мятежном отбытии на Драконий Камень.

Гнев лорда Корлиса был так же безграничен, как и его радость. Он расценил кражу как личное оскорбление и вызов. Яйцо, что по праву предназначалось его внуку, было украдено тем, кого он считал боевым товарищем. Он кричал, что даже пираты на Ступенях поступали честнее, нежели этот «крысёныш в серебре». Даже леди Лейна, чья снисходительность к выходкам принца была известна, на этот раз лишь покачала головой, сухо заметив, что «Деймон порой путал храбрость с глупостью, а теперь и воровство с политикой». Что до принцессы Эйнис, то хроники молчат, как она восприняла это событие.

И вот, едва радостная весть о будущем наследнике Дрифтмарка достигла столицы, как по городу поползли слухи, один причудливее другого. Иные разводили руками, удивляясь «чуду», что произошло в доме Веларионов. Они не верили, что сир Лейнор, чьи предпочтения не были секретом, мог быть отцом. Именно в этой атмосфере недоверия впервые и прозвучала легенда о деревенской ведьме, которую принцесса якобы посещала.

Умы простолюдинов всегда ищут чудесного объяснения тому, чего не могут постигнуть. Одни в кабаках утверждали, что принцесса, отчаявшись, искала у ведьмы зелье для зачатия. Другие же, слывшие местными мудрецами, шептались, что она, уже зная о своём положении, ходила к гадалке, чтобы узнать судьбу своего дитя. Но ни одно из этих предположений так и не нашло веского подтверждения, ибо, согласно дворцовым журналам, в те дни принцесса Эйнис ни дня не отсутствовала при дворе.

Впрочем, официальная версия, которую с непоколебимой уверенностью отстаивал дом Веларион, была куда более приземлённой, хотя и не менее пикантной для придворных сплетников. Говорили, будто сама принцесса Эйнис, как позже уверяла леди Лейна в частных беседах, со смехом намекала, что «к каждому замку есть свой ключ, нужно лишь подобрать правильный», и что «мужская гордость — инструмент податливый, если знать, как на нём играть».

И сколь бы скабрёзными ни казались эти намёки, они, как ни странно, нашли своё подтверждение в сухих записях мейстера Герардиса. В его хозяйственных книгах за те луны действительно значатся запросы от принцессы на «укрепляющие травяные сборы» и «чаи для повышения мужской силы», которые, как было указано, предназначались для сира Лейнора. Более того, стражники, нёсшие вахту у их покоев, позже под присягой подтверждали, что в те недели принцесса и её супруг действительно проводили ночи в одной спальне, и что из-за их дверей порой доносились звуки — то ли смех, то ли музыка, то ли ещё что-то, чего стражник, по его словам, «не разобрал».

Так, дом Веларион предоставил двору простую и понятную, хоть и несколько скандальную, картину: молодая и хитрая жена нашла способ исполнить свой супружеский и династический долг. И эта версия, подкреплённая свидетельствами, на время заставила умолкнуть самые злые языки.

Скоро было объявлено, что принцесса Эйнис в сопровождении сира Лейнора и свиты из двадцати рыцарей в плащах с гербом дома Веларион отправится в Королевскую Гавань. Официальной причиной, внесенной в придворные протоколы, значился визит к королю-отцу и сестре из соображений долга и приличий.

Однако для внимательного наблюдателя истинная подоплёка не составляла секрета. Визит был тонким политическим ходом. Принцесса ехала, дабы явить двору свой новый статус: не просто дочь короля, но полноправная супруга наследника Дрифтмарка и мать будущего правителя, чьи права простирались и на драконье наследие. Возвращение яйца становилось не личной прихотью, а требованием, подкреплённым силой её новой семьи.

Прибытие принцессы Эйнис и сира Лейнора в Королевскую Гавань было обставлено со всей подобающей торжественностью. Королевский двор, во главе с Десницей и членами Малого Совета, встречал их у Речных ворот. И хотя отсутствие самой принцессы в столице исчислялось немногим более года — срок ничтожный для хроник, но вечность для юной девы, — перемена, произошедшая в ней, была разительной.

Она сошла с закрытых носилок из темного дерева с инкрустациями перламутром не как девочка-принцесса, но как леди Дрифтмарка. Её платье из тёмно-синего бархата было строгим, без излишних вышивок, но подчёркивало её стан, а единственным украшением служила длинная нить чёрного жемчуга, трижды обвивавшая её шею. Она держалась с непоколебимой уверенностью и принимала поклоны лордов с лёгким, почти незаметным кивком.

К удивлению многих, и в первую очередь — к явному неудовольствию королевы Алисенты, приём, оказанный принцессе, был необычайно тёплым. Лорды разных мастей спешили засвидетельствовать ей своё почтение. Теперь, когда она была не просто второй дочерью, а будущей матерью наследника дома Веларион, её политический вес возрос вдесятеро. В её лице они видели не только кровь Таргариенов, но и флот Дрифтмарка, и золото его сокровищниц.

Контраст с тем, как встречали Ингелию после её возвращения из Штормового Предела, был намеренным и очевидным. Если тогда двор встречал её сдержанным молчанием, то теперь он гудел, как растревоженный улей.

Но первое столкновение произошло не в тронном зале, а в полумраке коридоров Красного Замка. Когда принцессу и её супруга проводили к отведённым им покоям, выяснилось, что её любимые девичьи комнаты, просторные и светлые, с балконом, выходящим на Черноводный залив, были отданы юному принцу Эймонду. Вместо них ей предложили гостевые апартаменты в Западном крыле — значительно меньше и обращённые окнами к городской стене.

Кастелян замка, чье лицо было красно от смущения, лепетал извинения, ссылаясь на то, что «покои Её Высочества требовали срочного ремонта».

«Право слово, я надеюсь, что рождение детей не сказывается на остроте ума, — обратилась она к сиру Лейнору, но говорила так, чтобы слышал весь коридор. — Бедная королева Алисента, верно, так обременена заботой о принцах, что совсем позабыла: я прибываю не одна, а с супругом. Не беспокойтесь, сир. Мы не будем вас затруднять. Полагаю, апартаменты в Восточном крыле, что когда-то занимала принцесса Рейнис, все еще свободны? Они будут в самый раз».

Слух об этом облетел замок быстрее, чем кастелян успел отдать приказ слугам переносить багаж в Восточное крыло, даже не испросив на то дозволения у королевы.

Уловка с покоями была лишь прелюдией. На следующий же день королева Алисента нанесла ответный удар, облачённый в заботу. На утреннем заседании Малого Совета лорд Джаспер Уайлд поднял вопрос о здоровье принцессы Эйнис. Он с почтительным видом напомнил, что, хотя вести с Дрифтмарка и были получены, «здоровье принцессы — забота короны, и потому мудрость велит доверить его столичным мейстерам, чьи знания не омрачены провинциальными суевериями». Король Визерис, уже уставший от намёков на сомнительные методы дрифтмаркских лекарей, махнул рукой, согласившись, что повторный осмотр лишним не будет.

Тем утром принцесса Эйнис, не зная о решении Совета, направилась в покои отца. У дверей её встретил сир Гвейн Хайтауэр. С безупречным поклоном он сообщил, что «Его Величество внезапно удалился в септу для молитвы, но её ожидает королева Алисента, дабы обсудить некое семейное дело».

Эйнис, ничего не подозревая, с лёгким раздражением проследовала за ним. Вместо гостиной королевы её провели в небольшую, душную комнату, служившую будуаром. Там её ждали не только Алисента, но и Великий Мейстер Меллос, две немолодые септы и несколько фрейлин королевы. Осмотр произошёл немедленно и без лишних слов.

Одна из фрейлин принцессы Эйнис, леди Сабелла, позже так описывала эту сцену в письме своей матери:

«...процедура была долгой. Великий Мейстер задавал вопросы о её женском здоровье и ночах с мужем, от которых даже у меня горели щёки, а королева сидела рядом с выражением смиренной, почти святой заботы на лице. Моя госпожа отвечала холодно, не проронив ни слезинки. Но когда мейстер холодными, дрожащими пальцами попросил позволения прощупать её живот, её пальцы так впились в резной подлокотник кресла, что на тёмном дереве остались глубокие царапины...»

Итог сего действа лишь подтвердил то, о чём уже было известно: мейстер Дрифтмарка не ошибся. Принцесса Эйнис была совершенно здорова, и дитя под её сердцем действительно было, хотя все признаки указывали на самый ранний срок.

Едва Великий Мейстер Меллос произнёс своё заключение и королева, удовлетворённая, отпустила её, принцесса, не удостоив присутствующих ни словом, ни взглядом, обратилась к своей страже. Не обнаружив среди присутствующих своей сестры, она велела им проводить её к ней немедля.

* * *

Покои принцессы Ингелии в Красном Замке пахли воском и старыми книгами. Мерцающий свет свечей отбрасывал длинные тени на каменные стены, освещая карты Вестероса , испещрённые пометками, скромную коллекцию книг по истории и валирийской дипломатии и простой письменный стол с наполовину законченными письмами о поставках зерна в Белую Гавань. Огонь в очаге горел слабо, и его тихое потрескивание было единственным звуком, кроме далёкого скрежета железа доспехов из коридоров. Она стояла у окна, её силуэт вырисовывался на фоне угасающего света Королевской Гавани, а пальцы скользили по истёртым страницам фолианта о пактах Первых Людей. Двор жужжал после прибытия её сестры, но мысли Ингелии были обращены вовсе не к этому событию.

Тишину нарушил грохот торопливых шагов за дверью, слишком тяжёлых и быстрых, чтобы принадлежать слуге или стражнику. Ингелия едва успела обернуться, как дверь с силой распахнулась, ударившись о стену с таким треском, что с полки слетело несколько свитков. На пороге стояла её сестра, дышащая быстро и неглубоко, будто пробежала весь замок; внешне она была спокойна, но Ингелии не нужны были слова, чтобы распознать дрожь в её сжатых кулаках и лихорадочный блеск в её глазах. Она закрыла книгу с тихой обдуманностью и едва заметно склонила голову. Эйнис стала еще выше и крепче, чем в их последнюю встречу.

— Сестра, — сказала она, и голос её был ровным, но слишком тихим. — Что за спешка, раз ты являешься без предупреждения и без охраны?

Эйнис шагнула внутрь, её серебряные волосы поймали тусклый свет свечей, а острые фиолетовые глаза окинули комнату — карты, книги, письма... Она двигалась с тяжёлой, сдерживаемой энергией, её пальцы скользнули по краю свитка, подколотому к настенной доске, прежде чем она с презрением сорвала его. Пергамент заскрипел в её руке, когда она взглянула на его содержимое, а затем с нарочитой небрежностью бросила его на стол.

— Ну что, — прошипела она, и в её голосе сквозило ледяное веселье, — нашла в своих свитках заклинание, чтобы Хайтауэры сломали себе шеи? Или всё ещё надеешься, что они подохнут от скуки, читая твои отчёты? — Её губы скривились в оскале.

Внезапный яд в голосе сестры ударил Ингелию, словно пощёчина. И всё же её самообладание осталось при ней, хотя сапфировые глаза потемнели. Она ждала этой встречи месяцы — представляла объятия, шепот доверия в тишине — но не это. С намеренной медлительностью она потянулась за брошенным свитком, аккуратно разгладила его, прежде чем положить на место. Когда она заговорила, её голос был мягок, и под его спокойствием слышался шёпот печали.

— Неужели ты и вправду решила так приветствовать свою родню после столь долгой разлуки? Я ждала... А теперь — это?

Эйнис издала резкий, короткий смешок.

— Это? — повторила она, её голос был низким и опасным. — Ты, блядь, стоишь здесь, и винишь меня? Ты?!

Неоправданная ярость в голосе сестры вызвала у Ингелии волну гнева, но именно отчаянная боль, скрывавшаяся под ней, заставила её резко вдохнуть. Она видела Эйнис дерзкой, безрассудной, но никогда — задетой. Она сделала размеренный шаг вперёд, её лицо из спокойного стало сосредоточенным.

— Эйнис, — сказала она твёрже, — скажи мне. Что случилось? — Её руки, обычно такие неподвижные, слегка дрогнули — инстинктивное желание дотронуться и знание, что её оттолкнут.

Эйнис фыркнула, звук был резким, как удар кинжала о столик. Она взмахнула рукой в сторону коридора — туда, где безнаказанно процветали интриги Алисенты.

— Уже не имеет значения! — горько бросила она. — Да и с чего бы, если ты даже не удосуживаешься взглянуть дальше своих проклятых книг? — Её смех теперь был хриплым, сдавленным. Она шагнула вперёд. — Тебе следовало укреплять власть. А не... — она снова отшвырнула свиток со стола, — ...притворяться мейстером.

Слова продолжали ранить, но Ингелия не отпрянула. Вместо этого тихий огонь зажёгся в её собственных глазах — не ярость Эйнис, а холодное пламя долго копившегося возмущения.

— И что бы ты хотела, чтобы я сделала? — Её брови нахмурились. — Я никогда не просила власти. — Слова повисли между ними, тяжёлые, прежде чем она резко выдохнула и отвернулась, вцепившись в спинку стула, как в якорь.

Губы Эйнис скривились. Она подошла ближе, её голос упал до шёпота — холодного, обдуманного.

— Знаешь, что бы я сделала на твоём месте? — Её пальцы дёрнулись, словно изображая само действие. — Одна подушка. Одна тихая ночь. И маленький принц... — Она резко выдохнула. — И всё. — Она щёлкнула пальцами. — Решено. Но нет... — она вновь рассмеялась, — ...ты лучше будешь прятаться в кабинете.

Мускул дрогнул на челюсти Ингелии.

— Убить... невинное дитя? — Она вдохнула, её глаза ожесточились. — С каких пор моя сестра опустилась до шепота детоубийц? — Она сделала медленный шаг назад, её платье зашептало по камню. — Ты всегда жаждала быть первой, Эйнис. Но я никогда не думала, что ты будешь шептать такую тьму.

Эйнис резко схватила её за локоть, впиваясь взглядом, и сдержанная маска разлетелась вдребезги, когда её голос поднялся, сырой и острый.

— Я хочу, чтобы у тебя была твоя корона! У тебя! Не у них! — Она ткнула пальцем в сторону двери. —И всё же ты ничего не делаешь, пока они отгрызают от твоего королевства кусок за куском, пока...

— У меня нет власти без поддержки, — перебила её Ингелия, и её голос зазвенел незнакомой сталью. — К кому мне было обратиться? К тебе? Ты была слишком занята тавернами и моряками на Дрифтмарке.

Эйнис замерла, и ярость схлынула с неё, оставив лишь пустоту. Она отпустила её руку и отступила, словно узрев незнакомого человека перед собой.

— Деймон был прав, — пробормотала она, её голос был едва громче шёпота. — Ты — трусливая дура.

На мгновение Ингелия просто смотрела на неё, и тихая скорбь в её глазах углубилась. Затем, медленно, она выпрямилась.

— Возможно, — уступила она, слегка приподняв подбородок. — Но знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Историю, что повторяется. — Её пальцы сжали спинку стула. — Ты так стараешься быть Деймоном, что переняла его спесь и слепоту. Что ж. Тогда я приму мантию нашего отца — не потому, что я этого желаю, а потому, что кто-то должен остаться в здравом уме, чтобы ты не сожгла всё дотла.

Тишина опустилась между ними, густая и окончательная. Эйнис не двигалась, не моргала. Затем, без единого слова, она развернулась и зашагала к двери. В коридоре послышался испуганный вскрик служанки и звон упавшего медного таза — Эйнис, не глядя, оттолкнула девушку плечом. Её шаги эхом разнеслись по коридору, быстрые и глухие, пока не растворились в тишине.

* * *

То, что последовало за этой встречей, было отмечено не криками, а холодной, церемонной вежливостью. Празднества, что должны были продлиться неделю, были сокращены до минимума. Было объявлено, что принцесса Эйнис, ссылаясь на «утомление, свойственное её положению», изъявила желание как можно скорее вернуться под надзор мейстеров Дрифтмарка.

Был устроен лишь один прощальный пир. Атмосфера его разительно отличалась от шумных застолий в Высоком Приливе. Король Визерис, поглощённый своим счастьем, казалось, не замечал напряжения, что повисло между его дочерьми. Его тосты за здоровье будущего внука и за «крепнущий союз двух великих домов» звучали с искренней радостью. Большую часть вечера он провёл в оживлённой беседе с принцессой Эйнис и сиром Лейнором. Супруги почти не отходили друг от друга, демонстрируя двору картину идеального согласия. Придворные дамы, как отмечалось, были совершенно очарованы обаянием и учтивостью сира Лейнора. Они наперебой старались занять места поближе к нему, и в последующие дни в письмах и разговорах не раз вспоминали его как «самого обходительного и интересного молодого человека при дворе».

Наблюдатели же отмечали, что принцесса Ингелия была тише тени. Она сидела рядом с отцом, но почти не притронулась к еде и не была замечена на танцах, вежливо отклоняя все приглашения.

Эйнис и Лейнор провели в Королевской Гавани ещё несколько дней. Они присутствовали на королевской охоте, устроенной в их честь. Там, как записал королевский егерь, многие с удивлением отметили мастерство, с которым принцесса Ингелия теперь владела луком — её стрелы находили цель с безжалостной, отточенной точностью. Но сёстры, даже находясь в одной компании, более не обменялись ни словом.

В день отбытия, перед тем как сесть в носилки, что должны были доставить её в порт, принцесса Эйнис совершила последний, язвительный жест. Она велела своей фрейлине передать королеве Алисенте прощальный дар — искусно вышитую подушечку для колыбели с гербом дома Веларион. К ней была приложена записка, написанная изящным, но твёрдым почерком:

«Благодарю за неустанную заботу о здоровье моего наследника. Надеюсь, Вы проявите такое же усердие, когда придёт время выбирать колыбель для него в Красном Замке».

Вскоре флот Веларионов отбыл обратно на Дрифтмарк. Принцесса Эйнис забрала то, что принадлежало ей по праву — чёрное драконье яйцо, что вернула её сестра. Что примечательно, она ни разу не запросила отчёт о том, как именно оно было возвращено, и не проявляла интереса к судьбе принца Деймона. Для двора он попросту исчез.

После отъезда сестры принцесса Ингелия, как отмечают хроники, прекратила всякую переписку с Дрифтмарком. Её дни вновь обрели привычный, размеренный уклад: уроки с мейстерами, выезды на охоту и долгие часы, проведённые в библиотеке. Её постоянным спутником в этих занятиях оставался сир Гвейн Хайтауэр. Их совместные часы за книгами стали настолько привычной частью дворцовой жизни, что перестали вызывать пересуды.

Именно в эту пору в уме наследницы зародилось страшное подозрение. Она всё чаще навещала Драконью Яму, проводя время с Итриксом. Дракон, после своего дерзкого полёта на Драконий Камень, казалось, пошёл на поправку. Он снова начал есть, а в его глазах появился прежний огонь. Но стоило ему провести несколько дней в стенах Ямы, как хворь возвращалась. Ингелия выявила эту пугающую закономерность. И тогда, сложив воедино унижение в Штормовом Пределе, молчание Севера и загадочную болезнь своего дракона, она пришла к выводу, который заставил бы содрогнуться любого.

* * *

Воздух в нижней библиотеке Красного Замка был спёртым и густым, пропахшим пылью веков, кисловатым пергаментом и чернилами. Пылинки плясали в редких лучах света, что пробивались сквозь мрак из высокого, узкого окна, освещая корешки бесчисленных забытых фолиантов. Принцесса Ингелия сидела на потёртом деревянном табурете, и на коленях у неё лежал раскрытый, объёмный том в кожаном переплёте. Её густые волосы, обычно собранные в тугие косы, были распущены — она отправилась сюда первым делом, пропустив завтрак.

Сир Гвейн Хайтауэр стоял на почтительном расстоянии, прислонившись к стеллажу со свитками. Полированная сталь его нагрудника тускло отсвечивала, а лицо было маской служебного равнодушия. И всё же, внимательный наблюдатель мог бы заметить едва уловимое напряжение в его челюсти, то, как его пальцы время от времени сжимались по бокам. Он наблюдал за Ингелией не с небрежным взглядом стражника, а с тревожной пристальностью, словно пытаясь расшифровать нечитаемые глубины её безмятежного лица.

Минуты растягивались в тишину, столь глубокую, что, казалось, она гудела. Единственными звуками были далёкий, приглушённый лязг чего-то металлического из глубин замка и тихий, почти неслышный шелест, с которым Ингелия переворачивала страницы.

Вскоре Ингелия замерла, её взгляд остановился на одном отрывке. Она не сразу посмотрела на Гвейна, вместо этого позволив своему взгляду скользнуть по пыльным полкам, и её профиль был отмечен тихой, почти меланхоличной решимостью.

Наконец, её взгляд остановился на нём.

— Сир Гвейн, — голос её был мягок, — Вы много лет пребывали в Староместе, а теперь и служили при дворе. Вы, я полагаю, видели их изнанку. Что вы знаете о мейстерах Цитадели? — Её глаза, сияющие в полумраке, впились в него. — И, если точнее, об их... скрытых искусствах? Об их методах и влиянии?

Голос прорезал тишину, как нож. Поза Гвейна изменилась — плечи расправились, будто по команде. Его брови взлетели вверх, в острых серо-зелёных глазах мелькнула тень удивления, прежде чем он снова придал лицу привычное выражение ироничной отстранённости.

— Мейстеры? — фыркнул он, с лёгкостью оттолкнувшись от полки. — Книжные черви и лекари. Их главное искусство — прописывать слабительное лордам, объевшимся на пиру. Хотя я знал одного рыцаря в Староместе, что скончался за ужином от супа. Мейстер сказал — несварение. — Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.

Его взгляд вернулся к ней, теперь с откровенным любопытством.

— Их влияние... — Он сделал паузу, изучая её. — При каждом дворе свой мейстер, Вы и сами знаете. Служат тому дому, что их кормит. К чему внезапный интерес, принцесса? — Его голос потерял долю игривости, став испытующим.

Ингелия не отвела взгляда, ища в его лице то, чего не могла найти в книгах.

— Иногда, — пробормотала она, — мельчайшие детали ускользают... как песок сквозь пальцы. — Её пальцы сжали переплёт. — Но, возможно, я гоняюсь за тенями.

Она сделала паузу, будто переступая невидимый порог.

— Вы помните тот день, перед моим отлётом на Драконий Камень? В Драконьей Яме был человек... не стражник и не хранитель. В одеждах мейстера, но без цепи. С кольцом аколита. — Она отвела взгляд, словно пытаясь вытянуть из воспоминаний тот миг. — Я тогда не придала этому значения. Но теперь я думаю...

Смена её тона — едва уловимая, но безошибочная — заставила что-то встать на свои места. Небрежная поза у полки исчезла. Гвейн выпрямился, и солдат в нём взял верх над придворным, когда он сделал обдуманный шаг ближе. После минутного колебания он опустился в ближайшее кресло, дерево тихо скрипнуло под его весом.

— О чём, принцесса? — спросил он прямо, без уловок.

Её взгляд вернулся к нему, сапфировые глаза задумчиво обвели черты его лица. Затем, с медленным выдохом, она уступила.

— С тех пор, как я освободила Итрикса, он стал сильнее. Аппетит вернулся. Пламя горит ярче. — Пауза. Её пальцы сжали книгу в её руках. — Не болезнь ослабила его. Это было нечто иное.

Она позволила этому намёку повиснуть в пыльном воздухе между ними. Невысказанное обвинение: яд. И не просто яд — нечто куда более коварное, нечто, что требовало знаний, выходящих за рамки простых трав и настоек. Нечто, что требовало искусства мейстера.

Выражение лица Гвейна не изменилось, но пальцы замерли на подлокотнике кресла, его хватка слегка усилилась. Последствия клубились в воздухе, как дым — имя его сестры не было произнесено, но витало вокруг.

Наконец, он слегка наклонился вперёд.

— Нет яда, способного убить дракона, принцесса, — мягко поправил он. — По крайней мере, ни одного, что описан в открытых книгах. А любой мейстер, рискнувший попробовать... — Он сделал паузу. — ... он бы заигрывал с изменой, не так ли?

Ингелия не вздрогнула, лишь отложила книгу в сторону. Поднявшись с табурета, она подошла к узкому окну, словно искала в очертаниях города ответ.

— Измена, — тихо повторила она, — бывает разной. — Её пальцы рассеянно скользнули по грубому камню подоконника. — Болезнь Итрикса была неестественной. И тот человек был там неспроста.

Гвейн наблюдал за Ингелией, за её сдержанной грацией. Медленно он поднялся и последовал к окну, остановившись в шаге от неё. Достаточно близко, чтобы слышать шёпот.

— Если это правда, — его голос был низок и лишён всяких эмоций, — то это оскорбление не только Вас. Это оскорбление Короны. Прямой вызов будущей королеве.

— Немногие, — пробормотала она, и в её голосе сквозил усталый цинизм, что противоречил её безмятежному виду, — разделяют Вашу веру, сир Гвейн.

Она обернулась. Вся её придворная манера исчезла, сменившись голой, отчаянной мольбой.

— Если вы действительно в это верите, — сказала она, её голос был едва слышен, — тогда помогите мне.

Её внезапная прямота застала его врасплох. На миг его самообладание поколебалось, в серо-зелёных глазах мелькнуло удивление, но он не отступил. Его лицо было сложным смешением настороженности и неохотного, почти болезненного сочувствия. Его губы приоткрылись, затем сомкнулись, словно в поисках правильных слов.

— Как? — прошептал он, и это был уже не вопрос стражника, а вопрос сообщника. — Чего вы хотите?

Вместо ответа она протянула руку. Её пальцы, холодные и лёгкие, как осенние листья, сомкнулись на его запястье. Прикосновение было мягким, но неотвратимым. Её большой палец поглаживал тыльную сторону его ладони с медленным, почти незаметным ритмом.

— У Вас есть свои пути в Замке, — её шёпот стал приглушённым, заговорщическим. — Глаза и уши, которых у меня нет. Найдите того человека. Узнайте, кто он. Из Староместа ли он прибыл. — Её хватка чуть усилилась. — Мне нужна правда, сир Гвейн.

Гвейн не отстранился, но по его руке пробежала дрожь, которую он не смог подавить. Он видел отчаянную искренность в её глазах, что пробивалась сквозь его обычный цинизм; видел несправедливость. Долг к сестре-королеве и долг к будущей королеве сошлись в смертельной схватке у него в груди. Всю его жизнь его не заботило ничего, кроме благополучия его собственной семьи. И всё же, в этот миг в нём шевельнулась иная преданность — та, которую он не признавал в полной мере до этого момента.

Мускул на его челюсти дёрнулся. Его взгляд упал на её руку на его запястье, затем снова встретился с её взглядом.

— Я найду его, принцесса. — Его голос был низок, но в нём не было колебаний. Его собственная рука повернулась, и его пальцы на мгновение сомкнулись поверх её, в кратком, твёрдом пожатии. Он не был уверен, ошибка ли это, глупец ли он, но слово было дано.

* * *